Смесь ненависти и плоти

Места на доске объявлений становилось все меньше. Лица детей на фотографиях, улыбающихся и ухмыляющихся, все больше и больше превращались во что-то другое. Улыбки будто замерзали, глаза становились испуганными — ничего больше не напоминало о тех счастливых днях, когда были сделаны эти фото. При детальном просмотре все их движения становились пластилиновыми, текучами, жуткими. Они перестали быть человеческим, превращались в комок нечеловеческих движений. Ничего не казалось живым — неестественные движения, чистота моргания, даже зрачок казался не той формы, но стоило рассредоточить взгляд, как все вновь становилось нетронутым. Метели огородили деревню от остального мира. Снег покрыл все как оболочка, и горящее пламя деревни потухло. За это время из деревни пропало уже двое детей. После каждой сильной бури они выбегали на улицу, шалостливо пытаясь поиграть, но не все возвращались. А метели становились все сильнее, а времени для их поиска все меньше. Хотя прошло так мало времени... В целях безопасности, всех детей запирали дома, только действительно способных магов выпускали наружу. Министерство прислало двух магов-новичков, что вообще не представляли что им делать. Скорее всем, в том числе и этими сотрудниками, управляли главные люди деревни. Метель вновь стихла, но лишь для того, чтобы обрушить на жителей ещё больше отчаянья в будущем. Времени в обрез, они все это знают, и поэтому тут же уходят за самым важным — детьми. Берут палочки, кулёк согревающих и лечебных конфет, тепло одеваются и идут в путь, оставляя хозяйство на остальную часть волшебников в деревне, что будут заготавливать свои дома для более суровой зимы, что те ожидали.

***

Антон не дышал. Он не двигался. Тепло, давно ушедшее из тела, теперь казалось недосягаемым, что-то, что уже никогда не вернуть. Он никого не видел. Никого не чувствовал. Он вновь в темноте, но уже без всех. Нет ничего. Убивающая и все более холодеющая тишина заставляет перестать бороться. Бросить. Даже собственную сестру. Слеза катится по щеке. Как использованная кукла, лишённая всяких чувств, он лежит в темноте. А все его надежды и мечты застревают в его душе осколками. Все давит на пустую грудь, не получая ответа. Ты так просто сдаешься? Так просто оставляешь свою сестру, хотя так долго боролся за шанс жить вместе? Но его чувства не отвечают. А мозг уже не работает как нужно. В голове вновь всплывают чужие слова, что пытаются собраться хоть в какой-то пазл. Или кроссворд. Разные слова, разных людей. Ничего не помогает. Пока тело не прожигает изнутри. Похоже на электрический ток, но будто приемник застрял глубоко внутри него и вызвал где-то замыкание, из-за чего его тело стало сгорать. Слова вспыхивают перед глазами. Мы надеемся на тебя, Зайчик.

***

Что-то произошло. Никто не понял сразу откуда именно был звук скрежета пружин матраса. Дамблдор повернул голову в сторону злосчастного угла комнаты, но тут же замер, не двигаясь ни на дюйм. Сзади, ничего не услышившая, подошла мадам Помфи со взволнованным лицом. — Профессор Дамблдор! Эти колдомедики сказали, что мальчик... Естественно договаривать здесь было не к чему. Ширма у ног мертвого влетела в стену на против с громким треском и устрашающим лязгом. Наступила секундная тишина, в которой профессора достали свои палочки и мгновенно направили их на оставшуюся белую ткань. Сердце ушло в пятки, а взгляд сосредоточился на одной точке. Откуда-то сзади послышалось лёгкое заикание. Ширма не открылась. Сзади послышался полустон—полукрик. Конечно, заставлять сердце биться было мучительно больно. Особенно, если тело давно уже мертво и холодно. Один удар. А затем второй, такой же обжигающий и напористый, заставляющий вернуться обратно в этот мир. Даже если это означало забыть об отсутствии некоторых органов. Затем воздух обожег горло. Хоть и температура была такой же, как и у тела, дыхание для него было все ещё не столь обычным. Так же, как и тот факт, что температура возвращалась в норму, а тело вновь пыталось начать работу без других органов внутри. Разогревающееся тело со странным шлепком упало на холодный пол, в попытках остудить сердце и все кровеносные сосуды, но огонь, от напора холода разрастался только сильнее. Суставы хрустнули, но кости не сломались. Мышцы просыпались от окоченения, а трупные пятна исчезали. Все, что раньше казалось невозможным, растаяло. Тело насильно возвращали к жизни. Было ощущение, что того оставили на сковороде, а может, кинули в кипящую воду, он не мог сказать точно. Он вбирал воздух в рот без остановки, в надежде, что это ему поможет, пока через пару секунд не осознал, что дышит только благодаря своей вегетативной нервной системе на автомате, ведь дышать ему больше не нужно было. Шторка резко распахнулась, когда мужчина с черными волосами направил на того что-то смутно похожее на ветку. Но тут же отпустил и застыл. Антон не был уверен, что знал этого человека. Глаза только открылись, все было размыто до безобразия. В ушах стоял звон. Он хотел снова закрыть глаза, но не смог. Будто получив достаточное количество энергии лежал и попытался двинуться. Но ничего не произошло. Мужчина что-то кричал, после, скорее всего, бросил пару не лучших слов, но позвал кого-то. Затем пришла женщина в белом одеянии, ещё на пару секунд позже какой-то старик, а затем размытая, но до дрожи знакомая фигура. Он моргнул и, кажется, на мгновение потерял сознание, ведь на этот раз его сестра уже держала того за руку и громко звала его имя. Звуки прояснились. Никто, кроме нее и женщины не подходил к нему близко. Мужчина и старик уже стояли достаточно далеко. Это было похоже на спор, но без криков. По крайней мере со стороны обоих. Один из них редко поглядывал на их троих, но тут же отворачивался. Затем, видимо не добившись того, чего хотел, аккуратно подошёл к Оле и отвёл ее на определенное расстояние, видимо, чтобы та не мешала. Та пару раз попыталась выбраться, но спустя пару минут сдалась и встала около мужчины. Затем, того приподняли. И что-то вновь вызвало в нем огромную и убивающую боль во всех конечностях, а затем тот резко сел. Сам не понял как именно, ведь пару секунд назад это казалось невозможным. Затем, женщина попыталась уложить того обратно в горизонтальное положение, но тот не поддался. Да, он все ещё не был готов ко многим вещам, но теперь, с каждым ударом сердца все начинало становится возможным. Он метался в своих мыслях. То, что тот хотел раньше больше не казалось нужным. Больше бесполезным. Он не видел в этом смысла. Он распался на мелкие части, уже не считал, что был способен хоть как-то изменить ход событий. Разбившись, потерял тепло и стал льдышкой. Он больше не мог ничего сделать. Даже если мог, он не считал это нужным. Его сестра жива, и скорее всего в безопасности. От него больше ничего не зависит. Но теперь, когда тепло растапливало его, он хотел лишь вернуться в то безвольное состояние, когда ему было все равно на все. Затушить огонь внутри себя, но не мог. Сколько бы льда он не сыпал, сколько бы не занимался, огонь не угасал, а лишь насильно разрастался. Затем все замолкло. Нет, люди ещё как говорили, а к женщине присоединились ещё люди в странных халатах, но тот больше не воспринимал ничто. Проигнорировал всех людей и, даже к своему шоку, встал. Он даже не знал сколько времени прошло — пару минут или пару десятков минут. Конечности плохо слушались, казалось, старались не выходить из прошлого положения. Все тут же подскочили, пытались опустить того обратно, а более молодые отшатнулись назад и испуганно смотрели на того, но это было не важно. Несмотря на сопротивление, он сделал шаг. Затем под чьи-то крики, хромая и почти падая, пошел. Но это было не важно. Кто-то в далеке вскрикнул и что-то разбилось. Но это было не важно. Он увидел ее. Не размыто, не под линзой безысходности или пустоты. Сердце вновь пропустило удар. Он вновь вернулся на пару дней назад, когда был готов на все ради нее. Но в то же время сейчас он считал, что все уже кончено. Эти два контраста давят, нависают над ним и не дают покоя, накручивая и накручивая. Он должен защитить ее. Все кончено, он не может ничего сделать. Слишком большое бремя. Но чего хочет он сам? Слеза катиться по щеке. Пустота захватывает грудную клетку. Он останавливается. Он падает. Он плачет... Он не может сказать, что именно случилось. Он пытался сформулировать, то, в чем проблема. Что с ним не так. И страх с любовью сжали его сердце. Проходит секунда и его ожидающий мозг выдает только одно. Недостаточно способный. Недостаточно ответственный. Недостаточно взрослый. Должен больше стараться. Больше никогда не оплошать, чтобы не обременять других. Показывать благодарность. Быть полезным. Столь высасывающее чувство, что только что захватило того. Оно столь прекрасно прямо сейчас. Испаряется все. Страх, любовь, его спектр чувств убивается от ответа и тут же исчезает. Пустое чувство свободы. Но это не она. Пустота все высасывает, даже ту энергию, что у него была и он, вновь будучи бездарным и безнадежным мальчишкой поднимает голову вверх и плачет как младенец, но молча, игнорируя внутренний вой.

***

Дамблдор должен был понять это и раньше. Да, это ведь не было так похоже на самостоятельный самоконтроль магии. Совсем нет. Что-то другое. Кто-то контролировал поступление этой магии. Но это даже, скорее всего, не их магия. Они, как марионетки для разных спектаклев, и только сейчас, он понял, что стал первым ребенком-зрителем, кто заметил эти нитки. Пока Снейп буквально тряс того, конечно. Заставить все органы ребенка работать с помощью магии, перебросить потребность кислорода и питательных веществ в крови на магию... Насильно заставлять того жить. Даже когда профессор зельеварения схватил того за множество тканей у шеи, мысли не прекращались, даже несмотря на то, его познания о маглах и их устройствах были скудными. Может ли магия влиять на мозг? Разве мальчик не должен был остаться на границе жизни и смерти? Почему? Откуда такая мощь магии, без прямого контакта с артефактами или заклинаниями? И все это... Оно не давало даже примерного представления обо всем! Кто стоит за детьми? Что случилось? Как... Кто смог провернуть что-то подобное прямо перед его носом? Северус, видимо поняв, что от директора сейчас ничего не добиться, решил убрать ребенка. Он сам не мог объяснить, что произошло, но тут же послал патронуса за деканом Пуффендуя. Профессор не сможет быть в себе следующие несколько часов, так что пусть лучше девочка побудет у кого-то... Более стабильного и доброго, чем у него. Лань слегка наклонилась к ним обоим, дав девочке себя коснуться, чтобы успокоить на мгновение, после чего тут же убежала. Он посмотрел ей в след. Сегодня он разберётся с бутылкой огневиски. Может быть, даже с двумя. Он понятия не имел, во что ввязался. Даже переживая жертвы и осуждение Слизерина в глазах других людей, он смиренно терпел. Но сейчас страх сковал все тело. То, что труп ожил, не лезло ни во что другое, что он пережил. То, как он шел на него, как задний план затемнился, а звуки затихли. Как взгляд не мог сфокусироваться, хотя до этого застыл как на магловской картине. Антон ушел. Явился Гарри, а за ним, его мать, со стеклянными глазами, что он видел. Галюцинация прошла, а осадок остался. Наверное, ему стоило бы сходить в больницу святого Мунго или же обратиться к кому-то более приземленному. Он больше не станет терять контроль, что тренировал многие годы. Особенно, если учесть, что тот работал с детьми. Кто-то схватил того за штанину. Ожидаемо, это была Оля. Но та больше не плакала. Точнее, делала это уже без всхлипов и полукриков. Верно. Он должен был хотя бы временно не поддаваться эмоциям, пока ребенок рядом. Должен был быть ответственные, даже если бы от него требовалось быть таким пару десятков минут. Но тяжесть неприятно давила на душу. Особенно с осознанием, что сейчас ему так же следует позаботиться о девочке. Дополнительная ноша. ... Но та не была ею. Она поняла, что взрослый в страхе, как и она. Но взрослый не был в гневе от этого. Не пытался напасть на другого, как ее родители. И заметил, что не один, вовремя посмотрев на нее. Не так, как мама и папа. Даже несмотря на собственные переживания, не оттолкнул ребенка, а позволил ей ухватиться за того. Не хотелось быть ношей для кого-то ещё. И даже не зная как, она не будет обузой. Она тоже способна к чувствам, а значит может и утешать. Может не так, как взрослые. И не так как дети. Просто показать, что она не ноша, что та так же человек, что способен на сопереживания. Это было странно. Не понимать языка, но понимать чувства и эмоции. Ведь все они не разные существа. Все они люди, где бы те не были, какие традиции бы не соблюдали и на каких языках не говорили бы. Та просто взяла того за руку. И этим хотела сказать одно. Да, она ещё мала, но даже так, человек, что рядом с ним в первую очередь человек, что может помочь другим своим путём, а потом уже ребенок. Она спокойно держала того за пальцы кисти. И тот не оттолкнул опять. Спокойно, с какой-то неуверенностью аккуратно положил ей ладонь на голову. Может, это было им обоим так необходимо? Одному почувствовать, что он не один, а другому, впервые за долгое время почувствовать тепло от кого-то из взрослых, может и не такое трепетное и ласковое, но все же тепло. Все то, что произошло за десяток минут до этого выбило всех из колеи: все метались и не знали что делать, кричали и были неуправляемыми. Теперь же, когда все колдомедики подтвердили, что тот жив, хотя и не дышит, что-то внутри казалось встало обратно на свои места. Антона положили на свободную койку около Гарри, ещё перед этим заметив их сходство. Школьник готов был встать за считанные пару десятков минут и теперь, когда он проснется можно было примерно предугадать. Жизнь... Было ли то мучение, что сохранило его жизнь нужным? Как долго он мог бы жить? Ведь жизнь не что-то столь простое и легко объяснимое, особенно, когда ты уже мертв. Антон был в сознание не так много и долго, но тот, кто сделал это было в полное очевидно. Маска лисы прикрепилась к окну недалеко, делая вид, что пролетает мимо, хотя тут же исчезла. Начиналась снежная буря, а небо уже давно стемнело, так что маску не было видно. За окном, а может, в его голове послышалось хихиканье лисы. Ее след на нем, больше никогда не стереть. Его нельзя ни снять, ни заставить пропасть просто так. Теперь он подключен к ней. И они соединены. Им понадобится больше питания для его содержания. И теперь они не смогут использовать того для роли Зайчика. Они будут работать себе в убыток, так что, может он нужен для чего-то другого. Или же... Его рыжая подружка слишком заинтересована именно в нем. Или в них. Больше питания — значит больше жертв. Все живые станут кормом, их уже ничего не спасет. Он не сможет уберечь всех, он не герой. И что он будет делать, если о его роли кто-то узнает? Если... Люди поставят клеймо надежды на того, кто должен был всех убить. Люди... Сейчас, когда он не до конца один из них...они вызывают тонну вопросов. Столько же, сколь вызывает их судьба...