Сгоревшие летом

Джисон не умел кататься на велосипеде. Он разгребал гараж, чтобы принести бабуле «ну ту самую вещь, боже, ну ты же понял!» и не успев даже задохнуться в пыльном шалаше, наткнулся на велосипед, который точно ему не принадлежал. Ему в принципе здесь мало что принадлежало, казалось в этом месте он даже не принадлежал сам себе. Но велосипед был. Таинственной вещи, о которой говорила бабуля, — нет. Неподалёку из открытого окна дома доносились голоса спорящих между собой бабушки и дедушки. Хан выбрал тактику сбежать, оказавшись незамеченным, при попытке увезти велосипед с таинственного гаража с таинственной вещью, не позволив ему ни разу скрипнуть вроде чуть заржавевшими ручками. За забором, показывающим границы частного сектора, никого больше кроме Хана и велосипеда не осталось. Только соседские кусты с ягодами выглядели привлекательно и вроде бы Джисон помнил их в семилетнем возрасте. И только один человек из всей деревни знает какие ягоды он любил воровать. Не для себя даже. Дорога, по которой парень планировал проехать хотя бы метр, грозно уползала вниз. Хан больше не уверен, что эта идея гениальнее всех его остальных идей, хотя бы потому что поменять иконки в приложениях на школьном ноутбуке во время урока информатики — безопаснее, чем съехать на велосипеде вниз с горы, при этом не умея даже крепко держаться за ручки. — Навевает воспоминания, — Джисон вздыхает, услышав голос позади себя и понимает как глупо он наверное сейчас выглядел. Однако он не отвечает и даже не поворачивается, чтобы узнать кто с ним решил заговорить. Твердо усаживается на сидушку велосипеда и поочерёдно меняет то правую, то левую ногу, пытаясь понять с какой удобнее начать. — С правой удобнее, городской. И не сутулься! — незнакомец звонко хлопает по лопаткам, заставляя Хана выпрямить спину и слово истукан смотреть вперед. — Молодец. Только седло бы тебе приспустить немного. Слезай. Джисон все ещё не проронил ни слова, но с велосипеда слезает. Впервые бросает взгляд на юношу, который перехватывает руль велосипеда, чтобы тот не упал, и начинает возиться с сидушкой. У Джисона волосы слегка завитые, благодаря утюжку, а у деревенского спрятаны под уродливой синей кепкой. Хан успевает рассмотреть лишь ровный нос и приоткрытые губы. Потрескавшиеся губы. Джисон всегда наносил на такие бальзам. У паренька, борющегося с заевшей сидушкой и что-то невнятно бормотавшего, огроменная сумка через плечо и Джисон думает, что вроде бы сейчас такие в моде. — Сколько этому велику лет уже? — Парень откидывает голову назад, подставляя щеки солнечным лучам, а Джисон засматривается на аккуратную медовую кожу. Он такой добивается до сих пор. — О, кстати, раз уж мы застряли тут, — он поднимается с корточек, отряхнув одной ладонью свои колени от грязи и её же протягивает навстречу к Хану. — Я Чонин. Из третьего дома на параллельной улице. — А я Джисон. Вот с этого дома... — почти непонятно лепечет тот, пожимая чонинову ладонь. — У дедушки в гараже откопал велосипед, подумал, никто же не будет против, если я одолжу его... — О, ты внук тëти Хан? — Чонин возвращает руку на седло, сразу же объясняясь, увидев чужой сконфуженный взгляд. — Типа, наши бабушки дружили. Царство небесное. — У тебя бабушка умерла...? — Года два назад, — он спокойно кивает, будто бы не о смерти сейчас говорит, и наконец-то приспускает сидушку, передавая руль в джисоновы руки. — Иногда прихожу к тетке Хан, чтобы её мужа своим видом побесить. У тебя нелепый дед, смешной. Джисон все еще выглядит сконфуженно, особенно когда снова пытается покорить велосипед. — Слушай, ты тоже нелепый, Джисон. Может найдешь более безопасное место для уроков? К нам скорая не успевает приезжать, а из медиков тут только семья Ким. И то один сын. И то балбес. — Семья Ким из седьмого дома? — Не, в седьмом доме у нас Баны. Кристофер вечно в пригороде на подработке, так что там ты только его родаков встретишь. Они, как известно, пьяницы местного разлива. А семья Ким в четвёртом, по соседству с моим. Джисон молча кивает. И чего это Чонин такой разговорчивый с почти что незнакомцем? — А ты надолго у нас тут? — На каникулы... — Ааа, на каникулы, — Чонин тянет гласные так, будто это все оправдывает. Джисон считает, что ни черта это не объясняет. Они молчат добрые секунды три, пока Чонин не хлопает того по плечу. — Я, на самом деле, тоже на каникулы тут. Переехал два года назад в Пусан. Но ничего не меняется здесь, даже воздух все тот же, свежий, — он, словно в подтверждении своих слов, шумно втягивает воздух носом. — На речке так вообще отпад. Давай я после работы к тетке забегу и тебя украду? — После работы? — Я подрабатываю, — он хлопает ладонью по сумке через плечо и наконец-то убирает руку с джисонова плеча. — Почтальон местный, так сказать. Через два часа дай бог свободен буду. Хотел на речку сходить, а все мои заняты. Джисону все еще кажется это странным. И Чонин сам по себе странный, имеет этот лисий прищур, которому Хан не доверяет ещё с самого начала. И не особо он даже в его глаза смотрит. — Ну можно, наверное... — Заметано, Джисон. Но место, все же, поищи другое! А сам чуть ли не бежит по склону вниз, не боясь запнуться и упасть. На удивление, Чонин не падает и скрывается за домом в конце улицы. Хану кажется, что тот ни на какую речку все же не пойдёт. И велосипед возвращает в гараж. И о каких воспоминаниях Чонин вообще имел в виду? *** После обеда становится пасмурно. Джисон закрылся в своей комнате-коробке, отказываясь вылезать из серого пледа. Он в очередной раз обводит взглядом свои детские рисунки, бездумно оставленные маркерами на стене, и улыбается, замечая фиолетовую бабочку. А потом по стеклу начинает стучать дождь. — Клёво, — с издёвкой прошептал тот, прежде чем упасть головой на подушку и скрыться в пледе. Он не ждал Чонина. Он определённо не хотел идти хоть с кем-то на речку и ловить мошки в своих волосах. Джисон имеет вагон и маленькую тележку друзей в своем городе, зачем ему к этой маленькой тележке ещё один прицеп в виде Чонина, он не особо понимал. Единственная причина — ему жить здесь ещё добрых два месяца и прерогатива сплавиться не только от жары, но и от скуки, не особо радовала. Радости тут, если честно, вовсе нет. Завтра настанет духота галактического масштаба и Джисон обещает, что ни за что не выйдет из своей комнаты-коробки. Ему бы сейчас уснуть и проспать все эти два месяца на кровати, с рыжим комком шерсти где-то у ног, а не думать о том, как бы в очередной раз прожить завтрашний день и не загнать себя в социальную яму. Сквозь пелену мыслей о том, как жесток этот мир, и картонные стены, Джисон слышит, как бесится его дед, а через мгновение сам Хан готов ругаться на того, кто почти что сломал ему дверь. — Городской, чего лежим? Джисон готов начать выть. Он знает, что в дверях стоит Чонин, скорее всего с бабушкой под руку, поэтому Хан вытаскивает лишь половину лица из под пледа и взглядом просит дверь закрыть. — А чего это бабулю выгоняешь свою? — А ты зачем пришёл? — Как зачем? — Чонин смотрит на лежащего, словно на дурака, и почти что крутит пальцем к виска. — Мы ж на речку договаривались. — Так там же... — Так это летний дождь. Пять минут и закончится. А на речке как раз лучше сидеть после дождя, без него солнце не щадит и комары тоже. Джисон вздыхает и вылезает из пледа, глянув на Чонина в дверях. И почему он вообще заходит сюда, словно в свой дом, и на деле это не джисонова комната, а его? — А велосипед где? — В гараже. Сюда ставить некуда... Чонин, не спрашивая, проходит в глубь комнаты (для этого стоит сделать лишь два шага от двери и желательно эту дверь закрыть, чтобы чужие старческие уши не подслушивали), опускаясь на подобие кровати. Тот рассматривает, но руки не тянет и не касается, однако Джисон словно чувствует прикосновения, когда лисий взгляд скользит по рукам и даже заглядывает на шею. Хочется себя руками прикрыть или зарыться в плед заново — так безопаснее. — Не катался что-ли? — Не катался. — А то вижу боевых ранений нет. Завтра значит научу тебя. — Да бред это все... — Джисон трет свои глаза, словно заставляя себя стать более инициативным, и направляется к своим вещам на спинке стула. Для этого стоило лишь встать с кровати и протянуть руки. — Я научиться захотел, потому что скучно, а не потому что хочу на самом деле гонять на нем. Знаешь, по городу довольно опасно разъезжать, и я не понимаю, как велосипедистам не тревожно кататься по всему городу, где людей, словно муравьев, целая туча. — Да по тебе сразу видно, что ты человек тревожный. — Камень в мой огород? — Всего лишь наблюдение. Расправь плечи. Ты себе самому не доверяешь, — Чонин закатывает рукава лонгслива, если по модному, и чешет рыжего за ушком, пока тот своими лапами начинает массажировать ему ногу. Джисон считает, что Чонин строит из себя дохуя умного, но быстро в себе агрессию подавляет — с психологом разбирал, что подобная реакция на указывание слабостей от других вполне естественна, поэтому не хочет, чтобы деревенский стал его грушей для битья в моральных вопросах. Вместо этого Джисон указывает на дверь, а Чонин забирает с собой рыжего и уходит в зал, несмотря на то, что кот джисонов. *** — Теория квантового бессмертия? — Ну или квантовое самоубийство. Бессмертие это лишь одна из разновидностей эксперимента. Неужели вы не обсуждаете это на уроках? — Чонин ведёт Джисона сквозь нескончаемое количество домов и последний даже не знает в скольких километрах от дома находится речка. И сможет ли он самостоятельно вернуться назад. Он забыл дорогу уже после второго поворота за угол. — Ну мы... обычно... не знаю... электричество из картофеля достаем, например. Чонин лишь усмехается. Электричество из картошки это уже не шок и не открытие — вовсе неинтересное времяпровождение, за которое ты из хорошего получишь только отметку «отлично», и то в электронном варианте, а мозги от этого работать больше и лучше не стали. Чонину присуще много думать и размышлять, даже о том, о чем казалось бы рассуждать неприятно и не хочется. Но он этот мир обнять хочет двумя своими руками: узнать, ощутить и понять. Джисон этот мир двумя руками только отталкивает. — А ты, кстати, в каком классе? — Я вот на первый курс перешел... — О, — деревенский останавливается, хлопнув пару раз ресницами, коснувшись джисонова лица взглядом, и возобновляет путь. — Я в выпускном классе. Значит, ты старше. По тебе и не скажешь. На какую специальность? Он не спешит отвечать, особенно когда под ногами земля уходит в склон, а речка касается своими волнами нависающих веток. Глаза радуются, а сердце получает дозу панацеи. Вода оказывается не холодной, а прямо таки ледяной — спасение от начинающейся духоты после летнего дождя. И если бы не склад облаков, переодически закрывающие солнце, Джисон мог бы и предложить искупаться (где-то в своих представлениях, где его не душит интровертность и желание закрыться, чтобы не дай бог увидели хоть сантиметр оголенного тела). — Архитектор. — Сам выбрал? — Чонин присаживается прямо на камни, рядом с вечно бежащей речкой в никуда. Тянет Джисона за рукав и соприкасается коленями от близости. — Родители, — тот успевает найти палку, ковыряя ей мелкие камни, чтобы смотреть куда угодно, но не на парня рядом и уж точно не в его глаза. — Сказали, что талант пропадет, если не поступлю, а у меня талант лишь к матерному репу, который я зачитал в 13 лет на школьном празднике. — Ты? — Чонин вскидывает брови, мысленно обещая не смеяться, увидев чужой поднятый взгляд, но не смеяться не получается – в голове картинка маленького шкета, в ладони которого еле помещается микрофон, и писклявый голос, который свои заикания называет флоу, а не ошибкой в речи. Джисон смеяться начинает сам. Прикрывает улыбку ладонью, до этого спрятанной в кармане ветровки, и смеётся почти молчаливо до момента, пока Чонин не взрывается и не демонстрирует свое настоящее сходство с лисой, когда улыбается. Они продолжают молчать и улыбаться, потому что у Джисона, между прочим, уже челюсть болит смеяться, пока на носок кроссовка не садится бабочка. Он бабочек любил, но боялся, поэтому невольно цепляется за чонинов локоть. — Бабочки могут питаться слезами, — зачем-то говорит Чонин, почувствовав крепкую хватку в районе плеча. Больно не было, от чего тот усмехается и бросает короткое: «каши мало ешь?» — Моими, если она прямо сейчас не улетит. Парень рядом заливается смехом, значительно тихим, чем до, и тянется пальцами к белой бабочке. Она не боится и позволяет взять себя, устраиваясь на чужой мягкой ладони, весело пошевелив крыльями. Джисон смотрит на раскрытую ладонь. Локоть не отпускает, враг все ещё рядом, но в чониновой руке она выглядит не просто маленькой, а прямо таки крошечной. Он смотрит сквозь: на вечно бегущую реку, не имеющую конечной точки, на мандариновое небо и мятные деревья. Шум качающихся веток и задевающей камни воды заставляет расслабиться. Здесь хорошо. И без Чонина здесь было бы абсолютно точно так же. — Такие бабочки живут максимум месяц, — Чонин подносит ладонь чуть ближе, замечает раненое крылышко и расстроенно вздыхает, понимая, что беспомощен. — Тебе ведь тоже говорили в детстве, что все бабочки живут лишь один день? Джисон вяло кивает. Он чувствует тяжесть в голове, несмотря на умиротворение, воцарившееся между ними, и приземляет голову на чужое плечо. Потом думает, что вряд ли у деревенских такое принято и хочет было уже отстраниться вовсе, но Чонин прижимается щекой к его макушке. Бабочка улетает. — Есть и впрямь разновидности бабочек, которые живут один день. Она – одна из них. И мне их жаль. Что можно сделать всего за один день? Чонинова ладонь опускается на колено. Городской лишь твердит себе наконец-то отстраниться. Найти в себе силы и перестать тактильничать — ему не нужны проблемы. — Я бы остался там, где чувствую себя лучше всего. Здесь например, — Джисон облизывает губы, смотря на облака, контуры которых окрасились в мандарин из-за солнца. Он слишком честен с тем, кого знает день. — Но ты ведь не знаешь сколько тебе жить. День или месяц, а может пару недель. — Смерть чувствуется. — Ты сентиментальный. — Зато я не верю в теорию квантового бессмертия. Деревенский смеётся. Ещё тише, чем Джисон уже привык слышать. И все таки тот прав – он сентиментален и отдаётся моменту. Чувствам и эмоциям, которые преобладают сейчас больше всего. Он уверяет себя, что будь на месте Чонина кто-то другой, то и он наверняка бы был сейчас в джисоновой голове, клеймился бы особенным в его жизни. Момент пройдёт, эмоции – тоже. И клеймо сгорит. У Чонина щека теплая-теплая, а из-за ушедшего солнца становится прохладнее. Хотя солнце не ушло, оно сидит сейчас рядом, наблюдает за кривыми ветками над водой. От этого солнца тепло.