Сгоревшие летом

Домой Джисон вернулся поздно. Он вызвался найти бабушкин дом, с зелёной противной крышей, которую ему поручено покрасить, самостоятельно. Дорогу не помнил, но в деревне вряд ли возможно заплутать и потеряться по-настоящему. Прохладный вечерний ветер успокаивал: освобождал, но отрезвлял мысли, трепал недавно окрашенные в родной цвет волосы и шептал успокаивающе на ухо. Джисону, после проведённого времени, необходимо было не думать ни о чем. Поэтому как он противную крышу вычислил из почти тысячи таких же (в темное время почти все одинаковое), он не помнил. Помнил только, как утро наступило слишком рано – в деревне по другому не бывает. — Ты с тем балбесом из третьего дома шлялся? — Джисон не успевает сесть за стол, как его дед почти что давится ядом, но все равно уверенно кивает – ему скрывать не зачем. — Скажешь тоже, ничего Чонин не балбес! Он хотя бы кран нам починил, а ты? — пожилая женщина бьёт полотенцем воздух и вздыхает так, как Джисон бы не хотел, чтобы вздыхали на его проступки. — А ты его даже не поблагодарил и рычишь каждый раз, как на горизонте увидишь. Из вас двоих только ты здесь балбес! Джисон решает, что пора сваливать. Ворует на тарелку три оладушка, обжигая слегка подушечки пальцев, и вместе с кружкой крепкого чая ретируется в комнату. Потом бабуля будет ругаться, потому что «накрошил везде, а кто тараканов травить будет?», но это уже как-нибудь потом. Потом пожалеет, что сделал это, потом извиниться и потом снова скажет себе так не делать и сделает снова. Это все будет потом. Сейчас же перед носом бабушкины оладушки, не политые брусничным джемом. За ним идти не хотелось — пришлось есть без него. Вчерашний день не выходил из головы. Словно вечная плёнка перед глазами, которую не остановишь, не разорвешь и не пожалеешь о утраченных воспоминаниях. Чонин говорил, что научит Джисона кататься на велосипеде сегодня. Тот считает, что это все пустая трата времени, особенного чужого, потому что Чонин — сыночек-умничка, местный Аркадий Паровозов и каждая его потраченная минута стоит своих денег. Даже если сам он так не считает. Когда Джисону уделяли столько внимания? В городе у него своя компания, учеба в конце концов, подработка по холодным вечерам, и он ведь не должен чувствовать себя одиноко? Джисон понимает, что он и не чувствовал одиночество до Чонина. Вчерашний день, полностью посвящённый ему, несмотря на перерыв в ливень, изменил абсолютно все. Теплота чужой щеки будто фантомом застряла в сознании. Он запивает чаем второй съеденный оладушек. Опускает взгляд на свои подрагивающие ладони и задаётся вопросом: «а руки у него такие же теплые?» От мыслей, так позорно заполняющих всю голову, хочется сбежать. Потому что слишком хорошо — Джисону непривычно. Поэтому он оставляет посуду в комнате и почти что выбегает из неё, встречаясь на пороге с бабушкиным котом. Он по привычке извиняется и рыжий, будто бы поняв, мяукает в ответ. — Крышу сделать надо? Дед, успев съесть чуть ли не половину всеобщего завтрака, хватается за сердце. — Черт тебя дери! Кто ж сзади к старикам подкрадывается? — Её покрасить надо, да? — Джисон не унимается и смотрит на бабушку, ища в ней свое спасение от угнетающих мыслей. — Где краска? В гараже? — Не спеши, дуралей, — бабушка вздыхает всезнающе и махает рукой в сторону гаража, виднеющегося из окна. — Сначала крышу грунтовать надо, а потом уже за краску браться. Тебе бы Чонина позвать и помощь попросить... Парень застывает сразу, как слышит имя. Неприятно — уходить от мыслей о нем и все равно слышать, как его имя растягивают в нежной улыбке ещё и в таком предложении. «Ты один не справишься. Тебе нужен он». Джисон отрицает. Вместе с ним он начнёт задыхаться, а без него делает жалкие попытки глотнуть воздуха. Он не дышит, но без него ему лучше. Он идёт в гараж. Там, где старый велосипед и куча, покрытого клеенкой, хлама. Где-то на полках он явно найдёт и грунт, и краску — главное поскорее ретироваться, чтобы не услышать продолжение. Уже на крыше Джисон внимательно читает инструкцию по использованию грунта и одну и ту же строчку читает уже раз четвёртый. Потому что тяжело: глубоко в мыслях воспоминания и чувства, так усердно забытые и похороненные ещё два года назад. И не хочет он их воскрешать, без того больно. Два года назад он так же лежал на чьем-то плече. В добавок переплетал промерзлые пальцы с чужими вечно горячими от мерзких сигарет. Он чувствовал теплоту губ на собственных, ощущал каждую ранку и оставлял свои, неумело кусая пухлые губы. Он знал привкус алкоголя через горячие поцелуи, знал, как пахнут сигареты, потому что часто нюхал его волосы и лежал на его груди. Он осознал, что любить больно лишь доверившись — больше он подобного не допустит. Валик скатывается по крыше вниз. Не удержал. — Кто грунтует крышу таким образом, а? Ты её шлифовал хотя бы? Внизу стоит лис. Жмурится от яркого солнца, но все равно смотрит вверх. Держит в руках валик. Раздражает. Неужели все в деревне знают как покрасить крышу, как кататься на велосипеде и как провести городского в то спокойное место с речкой и бабочками? Или только Чонин так удачно подвернулся Джисону, убегающего от самого себя? Он игнорирует. Пусть дальше жмурится от солнца и показывает свои лучезарные ямочки. Пусть дальше перекатывает ручку валика в своей ладони, которую хочется перехватить и аккуратно, с тихой просьбой не разбить хрусталь, приложить к своей холодной щеке. Пусть дальше поправляет зелёную клетчатую рубашку поверх чёрной майки — она все равно ни к месту и лучше бы её стянуть. Просто потому что у Чонина, наверняка, плечи крепкие и незачем их скрывать. — Городской, ты так лишь больше хлопот тетке доставишь, — Чонин выкрикивает, смотря как парень открывает грунтовку и собирается наносить её обычной кистью. Валик то в заложниках. Хочется зажать уши, лишь бы не слышать. Джисон справится самостоятельно, только пусть Чонин замолчит, уйдёт и перестанет маячить перед глазами — тяжело, тяжело, тяжело. Он чувствует, как бросает в жар. Неприятный ком подкатывает к горлу и лучше бы это были слезы, потому что становится отвратительно. Тошнота тому подтверждение. Мерзко от себя. Чувства, зарождающиеся внутри все ещё поломанного парня, были обречены. Или обречён был Джисон. Он почти что скатывается с лестницы и останавливает себя, чтобы деревенского не толкнуть, лишь бы не стоял на пути. Он не виноват, что Джисон просто такой. Такой отвратительный. — Эй, Джисон? Он стоит сзади, пока городской до дрожи в пальцах пытается сдержать себя. От уловимой заботы в голосе, пришедшую на замену шуточному тому, хочется сдаться. Только на вторые грабли он наступать не собирается. Старые бы ещё доломать. — Мне нехорошо. Поговорим потом. «Если мне станет лучше» — остаётся неозвученным. Только Джисон не успевает даже коснуться дверной ручки, чтобы укрыться в комнате, потому что позорно валится с ног. Тошнота становится сильнее и кажется, что от противного комка он скоро задохнётся. Страх сдавливает горло. — Эй-эй, приятель, — где-то на фоне сознания что-то падает с глухим стуком. Он чувствует тепло на плечах. — А ну-ка вставай, работник, солнечный удар схватил? Давай, опирайся о мое плечо, доползем до твоей комнаты. Он хватается за его плечо, обжигая подушечки пальцев о смуглую кожу. Джисон думает, что вот его лекарство: чувствовать горячую кожу под своими ладонями и все ещё прокручивать заевшей пластинкой тот самый заботливый тон. Он понимает — тому не все равно. Но свои розовые очки он разбил ещё пару лет назад, при попытке весь этот чудесный мир обнять своими крошечными руками. Спасти всех. Потерять себя. *** Хан так и не привык к теплу. Открывает глаза лишь бы сбросить с себя одеяло и найти лежащего под боком рыжика, мурчащего словно печка. Вот он источник тепла. Джисон не помнил как потерял сознание и оказался в кровати. Сейчас единственное, что волновало, это пульсирующие виски и неспособность сфокусировать свой взгляд. Но стакан воды на тумбочке находит. Там же ещё обезболивающая таблетка и аккуратным почерком выведенная записка: «Дорогой, поправляйся! Мы с дедом уехали в город, вернёмся ближе к ночи, ты уже, будь добр, спи к этому времени. Не злоупотребляй таблетками, но, если вдруг не станет лучше, Чонин подскажет тебе какие лекарства стоит выпить. Будь послушным мальчиком, пока мы не дома. Пирог на столе». — О, ты быстро очухался. В голове проносится неоново-красной вывеской: «оставьте меня одного». Джисон не хотел разговаривать. Демонстративно перекатывается ближе к стенке и забирает с собой рыжика. Шепчет тихое «предатель», когда кот, взмахнув пушистым хвостиком, спрыгивает с кровати. — Слушай, городской... — Помолчи, пожалуйста. Чонин не подходит ближе, но упирается поясницей об стол. Он смотрит на окна, сквозь них, рассматривает солнечные лучи и всего, чего они касаются. Наверное, в этом и есть обыкновенное чудо. Свет приковывает, раскрывает все прекрасное и никогда не сможет соврать. Ян смотрит сквозь. Лучи касаются слегка кудрявых русых волос, путаются в них и подсвечивают все существующие звезды на коже. Джисон подставляет своё лицо под тёплое солнце, от которого часами ранее потерял рассудок. В чониновых глазах подсвечиваются звезды. Джисон клянётся, что никогда не видел вселенную в чьих-то глазах. Солнце освещает то, что освещать не должно. Лучи раскрывают все существующие тайны, хранящиеся в глубине, откапывают новые сокровища и ползут дальше. — Джисон. — Помолчи... Джисон считал, что это главное — помнить глаза. Но что было важнее, это запомнить всю их боль за какое-то мгновение. «Если любишь по-настоящему, то у тебя болят его раны». Джисон почувствовал чужие шрамы на собственных. Все так идеально сложилось — чониновы шрамы были идентичны джисоновым. Они находились в одинаковых местах, но перекрывали друг друга. Тогда Хан впервые почувствовал, что собственные раны больше не болят. Куда важнее были его. — Чонин, я совершу глупость. Ян позволяет себе подойти ближе и опуститься на матрас. Городской не отрывает от него взгляда, когда присаживается в постели. — Целуй. Только Чонин тянется первым: укладывает тёплую ладонь на хрупкую щеку с очаровательной родинкой и накрывает сухие губы собственными. Как будто все это — правильно. Как будто Джисон правильно укладывает руки на чониновы крепкие плечи. Как будто это правильно так неловко прижиматься ближе и только после отвечать на поцелуй. Как будто Чонин сминает джисоновы губы слишком правильно. Отстраняется от них, заглядывает интимно в карие глаза и возвращает свой взгляд на алые потрескавшиеся. Проводит по ним подушечкой большого пальца и снова прижимается собственными. Облизывает, кусает, слегка оттягивает, но без капли пошлости — Джисона переполняет нежность. За окном слышится шум машин. Чонин давит на джисоновы плечи и прижимает спиной к матрасу, через секунду накрывая их одеялом. Они больше не целуются, но все ещё спрятаны от других, чтобы искренние чувства показать только друг другу. — Они не поймут, Джисон. — Может к чёрту? — Они увидят через окна. — Мне наплевать, Чонин. Тот пробирается ладонью к чужой талии и дразняще сжимает её пальцами. Чтобы перестал спорить. Джисон на это действие отзывается слишком открыто: слегка расставляет ноги в стороны и позволяет Чонину устроится между, лишь бы не держал весь свой вес. Коленями легонько сжимает его талию и смотрит с самой яркой звездой в своих глазах. Под одеялом характерно темно, но губы находят друг друга быстрее, чем корабль успевает заметить маяк. Они уже словно изучили каждый миллиметр чужого тела и это тоже ощущается слишком правильно. *** — Тебе стало плохо из-за солнца? Джисон, светясь от эмоций, когда на улице всего лишь лунные лучи падают на чониновы щеки, начинает невольно махать ногами в воздухе, вцепившись ладонями в скамейку. — Ты знаешь ответ на этот вопрос, Чонин. Зачем спрашиваешь? Деревенский гнет свои пальцы, хрустит ими в драгоценной тишине и ловит взглядом тени бродячих кошек. Он не отвечает. Джисон по лицу понимает, что думает. — Чонин, ты не должен... — Почему ты доводишь себя до такого состояния? Хан улыбается. Неторопливо жмётся ближе к парню и, словно на пробу, опускает ладонь на его. Протискивает свои пальцы между чужих и прижимается щекой к плечу, прикрывая свои глаза от лунного света. Джисону хочется молчать рядом с ним. С ним он начинает чувствовать себя в безопасности. Он так долго искал выход. Пробовал новое, встречал людей, расставался с людьми. Испытывал весь калейдоскоп эмоций, мыслей и чувств. Но все оказалось лишь сплошной иллюзией, потому что спокойствие — это Чонин. — Потому что я нестабилен. Понимаешь, — он стискивает чужую ладонь крепче, невольно создавая затянувшуюся паузу. — Наверное мне не стоит говорить о себе. Я уезжаю через два месяца и что... что станет? Чонин знал, что ночь подбивает на искренность. Но искренним он был абсолютно всегда, поэтому сейчас хотелось лишь слушать его. Его, маленького мальчика внутри, желающего, чтобы услышали, послушали и сказали как много в нём таится сокровищ и тайн. Джисон цеплял. Деревенский не понимал чем именно, но был уверен — он его. Он знал это ещё тогда, на холме, когда не умеющий кататься Хан пытался съехать на велосипеде с горы. — Два месяца, наверное, впервые станут моей вечностью, — Чонин поворачивает голову в сторону прижимающегося к теплу кота и целует в макушку. Так правильно. Ощущалось все иначе. Они знакомы сутки, знают друг про друга лишь процент всей жизни, но все равно держатся за руки. В глазах у каждого интерес и просьба: «стань мне ближе». Даже если ценой этому будет целое лето. Джисон не знал, что будет лучше. Разжигать себя самому или отдать это в умелые чониновы руки. — Это странно, что второй вечер подряд я не могу перестать наслаждаться твоим теплом, — городской смеётся, парень рядом наслаждается этим смехом. — Так... непривычно. Сколько в тебе подводных камней? — Хочешь пересчитать все? — Хочу узнать, когда мне станет больно. — Станет больном нам двоим, Джисон, — он крутит чужое кольцо на пальце перед тем, как ладонь из своей выпустить. Вместо этого забирается рукой под ветровку, со светоотражающими лентами, и притягивает к себе ближе, подушечками пальцев позволяя себе пересчитать ребра. Хан ежится, но не отталкивает – льнет ближе. — Скольким ты говоришь, что любишь? — Спрашивай прямо. Городской медлит. Ждёт, пока загорится ещё одна звезда. — Сколько у тебя было бывших? — Один. Один парень из седьмого дома, гоняющего на подработки и страдающего от своих родителей. Опережу вопрос, от них настрадался не только он, но и я. Поэтому мы не вместе. Джисон кусает губы, хочет спросить и заглянуть глубже в душу, но боится утонуть. — А чувствуешь ли ты к нему что-то? Ян хмыкает. Конечно чувствует – кому попало не раскрываешь свои слезы и не бежишь за помощью, чтобы потом получить пощёчину. Она привела его в чувства. — Благодарность. Не более. Поэтому я иногда стараюсь ему помочь, но он не отходит от нашего прошлого. Я давно уже разделил «нас» и понял, что для меня существует только «я». Он бывает до сих пор говорит «мы» и мне приходится переспрашивать, а кто «мы» то? — Джисон не знает куда деть свои ладони, но знает точно, что хочет прикоснуться. Опускает их на чужие колени и водит ими плавно, в знак молчаливой поддержки. — А сколько бывших было у тебя? — О... Чонин с этого многообещающего «о» открыто смеётся. И не знает почему — Джисон просто смешно корчит рожицу, когда думает. Городской, оглушенный собственными мыслями и не знающий, как бы спокойно вернуться в прошлое, чтобы Чонину все свои травмирующие события рассказать, полностью игнорирует чей-то свист позади себя. Однако Чонин слышит и заботливо его отодвигает от себя, сжав чужое плечо своими пальцами, добиваясь взгляда в свои карие, говорящие: «Так нужно». Парень крутится вокруг себя, пока не замечает воздушные кудряшки, еле показывающиеся из под чёрной кепки, и объемную куртку, словно бы на зиму, но никак не на прохладный летний вечер. С этими мыслями поднимается ветер. — Приятно видеть знакомое лицо спустя столько времени, — незнакомец показывает свои чудесные ямочки и Джисон знает этот чонинов всезнающий взгляд. Чонин не в первый раз эти ямочки видит. Чонин их целовал. Хан ненавидит прошлое. — Думал уже, что только на подработке смогу повидаться с тобой, — этот хитрый Ян Чонин улыбается в ответ парню с кудряшками. Джисон благодарит хотя бы за то, что они не обнимаются перед ним. — Твои родители сказали, что у тебя ночная смена. Я сегодня заходил к ним, письмо отдавал. Хотели меня чаем угостить, как было раньше. С лавандой. У них провалы в памяти? Прошлое даётся ему тяжело. — Иногда бывает. Забывают даже где их кровать, — объемная куртка шевелится, пока тот пожимает свои плечи. Джисон клянётся, что не рассматривает. — Боюсь оставлять их одних теперь, но лечение тоже требует денег. Джисон устал слушать. Это чониново «так нужно», отчётливо читаемое в глазах, больше ничего не значит. Почему они должны скрываться перед человеком, который обо всем в курсе? «А чувствуешь ли ты к нему что-то?» Хан мгновенно чувствует себя дураком. И не потому что знал ответ, не потому что так слепо поверил. Все с самого начала было глупым, начиная со старого велосипеда. У Хана на лбу будто бы красным маркером отпечаталось: «Замена». Он больше не мог их слушать и слышать. Чонин все ещё был до безумия красив при лунном свете, а глаза, словно бы костёр, притягивали к себе лишь ближе. С края маячило по две звезды, которые в этот раз смотрели не на Хана. Будто маяк потух, как только дал надежду на успешное спасение и вот Джисон уже тонет с кораблем и остаётся под обломками, навечно прикованный ко дну. Внутри столько противоречий, которые он не хочет слушать. Начинает сомневаться, что чувствует к нему правильные чувства. Что сам он не является заменой для Джисона. Всего один человек и столько мыслей. — Не хочешь познакомить? — парень, из воспоминаний Хан понимает, что это тот самый Чан с седьмого дома, переводит взгляд именно на него. На удивление, яркие огоньки в глазах остаются. — О, — чонинова рука опускается на чужое колено и, заметив потускневший взгляд, крепко сжимает. В темноте вряд ли это можно разглядеть и Джисон себя этим успокаивает – значит это движение не испортит их взаимоотношения. — Это внук тети Хан, Джисон. И все? Городской, вроде, даже беспокоился, что испортит отношения Чонина с Чаном, но колит в груди до невозможности. Его скрывают? Становится прохладнее где-то внутри, не снаружи. Но Джисон спешит ретироваться от старых чувств — от старого ощущения и клейма быть заменой. — Я Чан, — он протягивает ладонь навстречу, а тому кажется, будто сейчас будет заключена сделка с дьяволом. Поэтому Хан руку не пожимает. Кивает и бормочет про то, что не хочет заболеть — летние вечера удивительно холодные в этом году. Но ведь было холодно не здесь. Не на улице. Чонин был чужим. Джисон даёт себе установку, что так и должно остаться. Чонин родной для Чана. Так будет правильнее. Поскорее бы закончилось лето.