Краденое солнце

      Грязный кабак на окраине портового города Селерны являл собой, по сути, его уменьшенную копию — пыльно, шумно, пёстро, многолюдно и отовсюду пахнет дикой смесью запахов специй, тухлятины, пота и дыма. Разноязыкий говор, иноземная пьянь пополам с местной, занимающая три центральных стола и несколько лавок у ближней ко входу стены, подозрительно тихие и до крайности неприметные личности в более темных и укромных уголках, пара тесных сверх меры закутков, отгороженных засаленными пологами — их обычно занимали мелкие торговцы, недостаточно богатые, чтоб размещаться в более пристойных местах, но всё же не столь бедные, чтоб довольствоваться общим залом.       Не самое подходящее место для заезжего Владыки, тем более из рода такого древнего и знатного, как Нур-Сагра. Нет, оскорбить благородного господина, равно как и посягнуть на его имущество или здоровье не рискнет никто, будь он даже и вдребезги пьян. И дело даже не в том, что за подобное дерзкому смерду обеспечен не один час на эшафоте, пока палач не переберет весь свой богатый инструментарий — до эшафота-то, как раз, такие смельчаки не доживали. Владыка — он на то и Владыка, что имеет как право судить и карать недостойных, так и массу возможностей свое право осуществить.       Нет, дурных людей и скверных происшествий Владыке бояться нечего, даже и в такой поганой дыре. Просто не по чину это знатному воину и чародею — в таких местах без большой нужды бывать, да ещё и в таком платье, на котором одно шитьё, серебряное с жемчугом, стоит столько, что хоть всю здешнюю шваль в рабство продай — и то меньше выйдет. Добро ещё — для встречи какой тайной прийти в таком же рванье залатанном, чтоб внимания не привлекать. А просто так… Да неужто не найдет благородный господин иных способов себя потешить и иных дел, кроме как такие скверные места посещать?       Благородный господин, а именно молодой Аль’атар Нур-Сагра ад Карс-айгиль зу Анкар, что в переводе с древнего языка значило буквально «Владыка Атар из рода Нур-Сагра, хозяин горной твердыни Карс, вассал бога-во-плоти Анкара», и в самом деле обычно предпочитал более изысканное общество и более цивилизованную обстановку. Но увы — ничего не поделаешь: этикет предписывал знати являться на встречи с равными себе в подобающем облачении, и он же не позволял уклониться от официального приглашения, пускай даже встреча и назначена в столь неподходящем месте.       Аль’атар, поморщившись, посторонился, давая какому-то пьянчуге рухнуть через порог, и, переступив через раскинувшееся на грязной брусчатке тело, вошёл внутрь заведения. Он был не самым избалованным аристократом и порой от скуки или же по надобности заходил в куда как более мерзкие и грязные места, а во время недавней военной кампании на материке ему и вовсе пришлось изрядно пересмотреть свои привычки: походно-полевая обстановка и армейский быт сделали его намного более аскетичным, особенно в сравнении с другой дворянской молодёжью. Так что, каким бы замызганным и зловонным не был этот кабак, Аль’атара такая обстановка не смущала. А вот пьяниц он никогда не любил. Хмель дурманит голову куда опаснее, чем даже материковая аймень-трава, любимая варварскими шаманами и падкими на новые и яркие ощущения аристократами. Человек, надышавшийся дымом от горящей аймень-травы, апатичен и вял, он почти цепенеет и не в состоянии даже ворочать языком, не то что драться или бить посуду — чего не скажешь об этой рвани, что сейчас надирается дешёвым пойлом.       Пока они лишь шумят, думал молодой Нур-Сагра, проходя мимо столов и скамей, — Шумят, да пристают к девкам-разносчицам — но это пока. Как знать, чтó придет им в голову после ещё пары кувшинов? Аль’атару очень не хотелось пускать в ход плеть и усмирять зарвавшихся смердов, если те начнут буянить. А не вмешаться нельзя — для того ведь и дана островным Владыкам из древних родов сила, какая не всякому колдуну доступна, чтоб порядок вокруг себя поддерживать, где бы ни были они, в каком бы окружении и обстановке. И для того лично ему, Атару, богом-во-плоти Анкаром была дарована огненная плеть — символ власти и средство эту власть подкрепить.       Впрочем, пока никто и не думал нарушать порядок сверх меры. Люди видели и чувствовали присутствие Владыки — и уже одно это сдерживало их от необдуманных поступков. Иноземцы, конечно, ничего не понимали — для них он был всего лишь разодетым франтом, невесть зачем зашедшим сюда, но местные, даже те, кто уже успел влить в себя изрядное количество выпивки… Нет, зал не затих, не погрузился в мертвую тишину, да и покидать кабак тоже никто не спешил. Только стали чуть тише разговоры и спокойнее голоса, чуть меньше слышалось брани и чуть аккуратнее сделались снующие туда-сюда подавальщицы. И время от времени Аль’атар ощущал спиной осторожные взгляды: кое-кто из посетителей — те, у кого нечиста была совесть — старались понять: следует ли кому-то из них опасаться гнева Владыки и его кары?       — Да прославишь ты Господа нашего, сын рода Нур-Сагра.       Человек, поднявшийся из-за углового стола, чтобы поприветствовать Аль’атара, был одет скромно, если не сказать — бедно. Серый льняной плащ с простецкой латунной брошью, тёмная кожаная туника, без пояса, под ней — грубая холщовая рубаха. Бурые шерстяные штаны и поршни вместо сапог довершали образ Фаба Доль-Хенны — младшего из рода властителей Малой Гавани. Почему благородный, хоть и не из самой знатной семьи, человек, имеющий все средства одеваться так, так подобает его статусу, предпочитал такой наряд любому другому, не знал в точности никто. Версии были разные — от желания быть ближе к народу, до стремления к контрасту — ибо внешность Фаба, наделенного от природы тонкими, почти девичьими чертами лица и золотистыми локонами, никак не вязалась с его нарядом.       — И твои деяния пусть послужат во славу Его, — чуть поклонившись, привычно ответил Аль’атар и уже по-простому протянул Фабу руку — вообще-то у знати Нэрада не было принято рукопожатие: этот жест, перенятый молодым Нур-Сагра от войсковых командиров, и которым он до сих пор порой приветствовал некоторых людей, являлся личной причудой Аль’атара. Эдакий способ узнать о человеке чуть больше — как отреагирует и воспримет, какова будет манера самого пожатия? Кто-то жмёт отрывисто и сильно, кто-то едва касается ладони, кто-то чуть мешкает перед ответом. Кто-то понимающе улыбается, узнавая привычку.       У Фаба пожатие всегда было разным. В этот раз он и вовсе провел ладонь выше, оплетая пальцами предплечье Аль’атара. И пожатие было плавным и мягким, но притом крепким. Беззвучно хмыкнув, Нур-Сагра отнял руку, и, с неудовольствием покосившись на давно и безнадежно запятнанную поверхность стула, сел напротив Фаба.       — Как дела во владениях твоего досточтимого отца? — вежливо осведомился тот. — Ходят слухи, что ваши мудрецы из Карс-ведана затеяли строить живую крепость?       Аль’атар чуть поморщился. Ну да: по этикету невежливо переходить сразу к сути, пока не справишься о положении дел во владениях собеседника и не расскажешь о своих. Прекрасная в сути своей традиция — вот только она уместна в тихих дворцовых покоях, а не в переполненном кабаке.       — Я лишь недавно вернулся из плавания и сам пока ещё не знаю вестей о наших владениях, — вежливо улыбнувшись, ответил он. — Так что лучше ты мне поведай о том, что происходит в Малой Гавани и Приречье.              — О, — Фаб расплылся в улыбке. — В этом году во владениях наших всё располагает к тому, чтобы поведать об этом. Слушай же: с тех пор как Господь наш завершил войну на материке, а Первый Слуга привел к согласию Южные острова, торговля с ними так оживила наш край…       Занятые беседой, благородные господа не обратили внимания на то, что парнишка-оборванец, притулившийся у дальней стены со своей миской и куском хлеба, мало-помалу подобрался и, скользнув ближе, теперь пристально следил за необычными посетителями.