Золотая птица

      Он чувствовал, как медленно гниёт внутри. Как кровь густеет, закупориваются сосуды, опухают дыхательные пути и… он просто задыхается. Кажется, ему больше не за что держаться? С каждой новой прожитой секундой разум становился всё мутнее и мутнее, как и представления о будущем.       Его нет в этом будущем. Не существует никаких «он». Тэхён не знал, как объяснить своё состояние, но он почти физически ощущал, как взгляд теряет осознанность, на них опускается белой траурной вуалью пелена и… он прикрывает веки, предпочитая небытие бытию.       Наверное, это даже страшно. Небытие. Человек сам себя не осознаёт в пустоте, поэтому, если пропадает вкус к жизни, естественное стремление к чему-то, то пропадает и сам человек. Мёртвые ни к чему не стремятся. Ничего не хотят. Ничего не ждут. Они лежат в гробу, покорно принимая обстоятельства вокруг, и никак на них не реагируют.       Хуже только быть живым и чувствовать, как ты ничего не чувствуешь. Это как быть похороненным заживо, только не бороться, а знать, что всё — бессмысленно. Наверное, это не Тэхён такой безнадёжный; жизнь такая. Болезненная, страшная, уродливая… за что он держался все эти годы?       Не найдя ответа на эти вопросы, Тэхён попытался повеситься. Получилось как-то нелепо, скомканно, в амбаре верёвка была старой, потёртой и ненадёжной для свершения своего плана. Да и он банально не смог — что-то удерживало на поверхности. Почему никто не учит, как правильно вешаться?       Может, потому что нормальным людям не приходит такое в голову? В районе шеи покалывало, кажется, он защемил себе какой-то позвонок, когда шагнул с табуретки вниз, резко дёрнулся, а затем бессильно шмякнулся на пол.       Верёвку плохо завязал — узел не выдержал. И всё равно было больно. Он ударился коленками и надавил себе петлёй на кадык, из-за чего закашлялся. И всё равно не задохнулся оттого, как кашляет. Тэхёну в ту секунду подумалось, что всё его существование похоже на бренность бытия туберкулёзника — такое же обречённое, одинокое и неизлечимое, приносящее нестерпимые страдания, но не сжигающее тебя сразу.       А потихоньку. Клетка за клеткой.       Глупо как-то всё. Нелепо. Неловко. Тэхён попытался забыться и вышел от безделья на веранду. Пустота преследовала по пятам, но он не замечал её, запертый в кромешной тишине. Пустота просто аккуратно и медленно поглощала его, что он не замечал, как постепенно уходит всё глубже в своё сознание. Оно как болото, из него трудно выбраться.       Тэхён первым делом по прибытии выключил телефон, который ему дали. Что ж, оказалось, что его наблюдательность сыграла свою роль — разобраться оказалось не так сложно, но из-за света от экрана начинала болеть голова. Ему было неинтересно познавать чудеса техники.       Зачем выключил телефон? На ноге был отслеживающий браслет. Всё равно за ним придут. И его найдут. Какой толк от этого средства связи?       Раскладывать чемоданы он не стал. Он вообще многое решил не делать: не переодевался, не снимал обувь, не убирался, не готовил. Просто сел на веранде, чтобы смотреть, с одной стороны, на пустой сад, с другой — на оживлённый островок, где в ветвях деревьев слышно скворчание птиц, а в кустах трение цикад.       Весна.       Он сидел в кресле слегка сгорбившись. Со стороны могло бы показаться, что это оттого, что на плечах — невидимый груз. Тэхён, что иронично, каждые две минуты «вздёргивался», словно в собственном теле ему было неудобно — выученная привычка держать спину ровно. Он не мог выпустить контроль из рук, выпроводить его из тела.       Потому что казалось, будто если отпустить — нити, из которых он сплетён, ослабят узлы, растекутся и больше никогда не соберутся воедино. Возможно, это даже правда. Кем бы или чем Тэхён был сейчас, если бы не смог себя «держать»? Держать форму? Своё качество? Он бы просто исчез, как изделие. Стал бы набором функционального, что работает только тогда, когда его берут в руки.       Он близок к этому, но пока ещё ощущает себя цельным пледом с индивидуальным узором, а не набором разбросанных в углу комнаты ниток, которые хочется кинуть в топку, потому что лень собирать в клубок.       Взгляд блуждал по саду — аккуратные клумбы, симметричные дорожки, фонтан, брызги которого падали с подозрительной периодичностью, как будто всё это было выставлено напоказ, а не создано для души. Красота здесь была фальшивой, вылизанной и лишённой воздуха. И чем дольше он смотрел, тем сильнее ощущал, как внутри всё сжимается.       Мысли не складывались в цепочки. Они были обрывчаты, скомканы, нечётки. В этом хаосе мусора, что возникал в голове, тишина окружающего мира контрастировала с шумом в мыслях. Безмолвие начало превращаться в громкий звон. Тэхён прикрыл глаза, неспособный услышать за этим звуком окружающий мир. В нём было больше личных чувств, чем тех, которые до него пытался донести мир: паника, ползущая изнутри, как холодный туман, тошнота, усталость. Усталость где-то глубоко в костях, в тканях, в мышцах, в коже, в крови, разносящаяся по венам и наполняющая собой все органы.       Конечно, Тэхён устал. Он уже не выносил сам себя: постоянно громкого со своим внутренним диалогом, с потоком негатива, зажимами в теле и психике. Он всегда был «включённым» для других и для вида, а теперь, когда некому притворяться, когда некого убеждать, что «всё хорошо», — он просто разваливается. Вот как есть: теперь разбитая пустая оболочка.       И что в сухом остатке? Он один на один не с самим собой, а с тем бардаком, что в его голове. В нём от человека не осталось почти ничего. Бездушный фарфор, красиво размалёванный чьей-то умелой рукой, нежной ворсистой кисточкой. Его лепили в нынешний вид с усердием — получилась неплохая кукла. Можно ли куклу считать человеком, если в ней всё ещё не сгорели чувства?       Он, ныне, «человеческое подобие». Со скопленным за годы жизни сором, который ему вбивали под череп. Он дышит этим сором, функционирует этим сором, и под слоем пыли, в тумане, прячется где-то тот маленький «он», который чувствует усталость. Этот «он» не может кричать — он кашляет пылью, но всё ещё живёт где-то в глубине души и отвечает за чувства.       Тэхён пытается услышать жизнь за звоном в ушах. Со временем мысли действительно утихают, и ему удаётся почувствовать то, что мир дарит ему здесь и сейчас — «извне»: ветер, запахи, влажность.       В моменте даже становится забавно — он буквально пару мгновений назад пытался повеситься, словно бы заявлял свои права на тишину. Чтобы мир смолк, он смолк. Убрали яркость. Улетели птицы. Пали навзничь жучки, паучки и прочие насекомые.       Чтобы все пали. Но мир, почему-то, продолжал жить, пока он в нём медленно умирал. Это было даже как-то несправедливо.       Ощущение дереализации накрыло с головой. Казалось бы — вот она, жизнь. Но в душе по-прежнему оставалось странное чувство пустоты. Тэхён не испытывал жалости к себе в данный момент. Ему было ни горячо, ни холодно: свежий, приятный ветерок обдувал лицо, в воздухе вился аромат цветов, плелись ноты эфирных масел.       Жизнь душила.       Мир вокруг казался выкрученным на максимум, наполненным скрипом насекомых и шелестом листьев. Что это, если не плоская декорация в театре? А он — просто случайное пятно на этой картине.       Вокруг не было людей, и Тэхён почувствовал, что его тоже здесь нет. Получается, он существует только там, где существуют другие. Существует через них.       Наверное, сейчас он наиболее явственно ощущал, что похож на маленькое неустойчивое государство, которое «есть» только до тех пор, пока отражается в глазах соседних государств. Недостаточно внутренней опоры, чтобы его видели «просто так». Нужно быть чей-то тенью, иначе он растворится, и будет поглощён теми, в глазах кого «отражается». И станет их частью.       А тень и «отражение» исчезнут.       В глазах хозяев, в реакциях других рабов он видел «себя» как «верного», «полезного» и «покорного», воспринимал себя, как нечто целостное, через призму чужих взглядов. Здесь же его взгляд упирается в пустой сад, который ничего ему не отражает. Ты говоришь, а в ответ — тишина. Полное безразличие природы на твоё присутствие.       Плохо ли это? Скорее, Тэхён предпочёл бы так и раствориться в тишине без зеркал.       У него ведь нет личного «я». Его «я» — всего лишь социальная конструкция, которая поддерживалась принуждением и подчинением. Всё рухнуло, стоило каркасу разломаться на маленькие несамостоятельные кусочки.       Он поймал себя на том, что автоматически анализирует окружение на предмет угроз и указаний, как делал это годами. Но какие указания он может получить в молчании природы? Безмолвие открыло поток сознания: его разум начал генерировать правила сам. Некие команды, извращённые и бессмысленные: сиди смирно, дыши тише, не двигайся.       Ещё Тэхён открыл невероятно болезненную вещь — мир не даёт гарантий. Он потратил много лет на надежду освободиться, и он планомерно шёл к ней, рассчитывая однажды стать тем самым персонажем «гением», который добивается того, чего желал всем сердцем. Но, к сожалению, реальность более удручающая.       Не то чтобы его мечты невозможно реализовать и он не видит в этом смысла. Просто теперь он понимает, что долгое время смотрел не туда. Надеялся не на те вещи. Опора, которую он искал, должна была находиться в настоящем, а не в иллюзорном будущем. Можно сказать, что сейчас он проходит болезненную трансформацию через потерю мотивации и осознание реальности такой, какой она является.       Своего рода, психодинамика утраты иллюзии будущего.       В его голове была красивая картинка, «планы на завтра». Желание манипулировать, прийти к власти. Он и сейчас хочет всего этого, но гораздо более… откровенным и естественным способом. У него не осталось сил действовать, как психопат. Думать, как психопат. Наверное, это полная капитуляция.       Хотя, опять же, не то чтобы Тэхён внезапно признал Чонгука хозяином. Или решил играть по его правилам. Отчасти — да, согласился с его словами о том, что легко раствориться в оболочке «раба», утратить «начинку». Проблема в том, что Тэхён сам не знает, какая у него начинка. А, чтобы не изводить себя лишний раз надеждами, проще принимать всё таким, каким оно является — он во владениях Чонгука, часть его жизни.       Может быть, сейчас будет проще наслаждаться тем, что дают. Этой пустотой внутри, попытками обрести смысл в самом себе. Если попробовать построить личность или вспомнить, какой она могла быть, получилось бы отделить себя от системы? Чтобы не быть чьим-то отражением, а просто «быть»?       Тэхён до этого был увлечён литературой. Месяца на два. Потом забросил, словно и не начинал, после книг в библиотеке Чонгука о рабстве, о том, как оно формировалось, легализовывалось. В архивах оказалось много интересной информации, которая не выносилась на публику, а оттого было ещё противнее. Судя по источникам, в истории был период, который назвали «доктриной неизбежного благоденствия». В этот период был создан институт «добровольного контракта пожизненного обязательства».       Иными словами, это был великий кризис неплатежей. Тэхён про себя обозвал это «эрой распутья». После серии масштабных войн и экологических катастроф многие мировые экономики рухнули. Государства обанкротились, социальные системы развалились. Наступила эпоха чудовищного неравенства и всеобщего долга. Люди были должны банкам, корпорациям, просто выжившим соседям-олигархам за еду и защиту. Массовый голод и анархия стали нормой.       Чтобы избежать полного коллапса и волны самоубийств, ведущие юристы и философы, спонсируемые новой финансовой элитой, разработали концепцию тотальной правосубъектности. Её суть заключалась в том, что человек в обмен на списание всех долгов: государственных и кредитных; и гарантии базового содержания — еды, крова, безопасности, может добровольно подписать договор о пожизненном обязательстве.       По этому договору он передавал другому лицу все свои гражданские и экономические права на управление своей жизнью. Взамен получал «покровительство». Это заложило грунт для дальнейшей эволюции самой системы. После периода краха наступил период «рассвета» — наладились экономические процессы, люди могли жить на собственные деньги и не быть обязанными.       Однако, всё ещё оставался процент людей, который жил по доктрине. Особенность самой доктрины также заключалась в том, что налоговое обязательство, от которого раб отказывался взамен на покровительство, передавалось по наследству. Со временем и этот «процент» смешался с элитой. Рабы, прислуживающие богатым хозяевам, заключали браки, выходили из своего долгового положения и «мешались» с буржуями, стирая зависимый слой населения.       Дальше в дело вступили умные люди, вовремя перехватившие процесс трансформации. Рабство из вынужденной меры превратилось в теневой бизнес. Это некий круг «сансары» — люди, обращённые в рабов, вошли в элитные круги, а затем элитные круги по праву своей «элитности» приобретали новых рабов, которые были таковыми не по своей воле, а по воле рынка, на который их поставляли.       Оттуда, с того времени, потянулись все законы золотого рынка. Чтобы не повторить сценарий смешения «рабов» с «элитой» ввели правила о фиктивных браках. По сути, золотой рынок — это жестокая система, которая пожизненно оставляет тебя в статусе раба и не даёт из него выйти. Чтобы «товар» не терялся. И приносил деньги.       Пожалуй, это многое прояснило в голове Тэхёна. Он бы даже не удивился, если бы его зажиточная семейка оказалась результатом бракосочетания между рабом и буржуем. И при этом так бесталанно потерять все свои деньги, нажитые с тех времён…       Зато рабы — вот, что стабильно в крови у элит.       После переосознания некоторых глобальных процессов Тэхён забросил чтение. Забросил книжки о философии, где глубинная, часто неосознаваемая вера в то, что будущее принципиально возможно, предсказуемо, прогрессивно и несёт в себе возможности для развития — потенциально приближена к реальности. Такая вера в своё время была Тэхёну фундаментом, который произрастал из западного модернистского общества.       Теперь у него нет этой веры. Может быть, это знак перемен? Внутреннее угасание или внутренний рост? Сначала дерево зажигается, потом сгорает, оставляя после себя уголь. А уголь затем кидают в печь, получая топливо. И так далее… далее… далее…       Вот он так же — горел, горел, горел. Сгорел. Но, может быть, на сгоревшем получится что-то построить. Это можно будет считать восстанием из пепла?.. как птица-феникс. Тоже золотая.       Тэхён думает, что не сейчас. Как будто… уже поздно? Мы — это всё то, что впиталось в нас за период взросления и формирования. Как минимум лет до двадцати пяти, когда всё ещё формируются лобные доли.       Тэхёну уже не двадцать пять. Всё, что могло в нём сформироваться — уже сформировалось. Все его представления о жизни, мечты, стремления, амбиции — продукт окружающей среды. Он долго держался, но из-за этого удар об реальность оказался больнее и существеннее.       Возможно, вечное сопротивление и ненависть в конечном итоге очистили его, опустошили, выжгли надежды. Тэхён сидел на веранде до самого голубокого вечера, игнорируя холод, скользящий по щиколоткам. Он глядел на тёмное небо, усыпанное знаками и звёздами, и словно бы впервые открывал себя нежному безразличию мира.       В этом безразличии мира к нему на фундаментальном уровне медленно тлела личность и пеплом рассыпался её необратимый крах.

* * * * * *

      Первые два дня для Чонгука были… обычными и тихими. В доме не было слышно посторонних звуков, только лишь его собственные шаги отражались эхом по паркету. Призрачное присутствие подростка в пространстве игнорировалось, Чонгук даже не вспоминал о своём сожителе без надобности.       Пространство пентхауса замерло в молчании. Ощущение спёртого воздуха, переплетённого со скользкими звуками слабой жизни, вызывали мурашки на затылке. Раньше они там появлялись от того, что Тэхён эфемерной сущностью следовал по пятам, окружая ощущением извечного наблюдения.       Чонгуку даже нравилось это чувство. Он не мог под пристальным взглядом чужих острых глаз почувствовать себя одиноко. А сейчас ничто не напоминало ему подобие человеческого тепла, эхом полосующее кожу. Он просто тонул в холодной воде этой тишины замершего времени.       Чонгук мог разбросать бумаги с вечернего анализа рынка по всему кабинету и не думать о том, что утром они будут аккуратно сложены в стопку, — что само по себе было бы немым укором в его неорганизованности. Он мог заказать на ужин всё, что угодно, в отличие от обычных дней, когда Тэхён готовил домашнюю и сбалансированную еду.       Ненароком Чонгук вспомнил, что изначально Тэхён был проектом по улучшению качества жизни. Не то чтобы с самого начала ему хотелось завладеть рабом и влюбить его в себя. Нет, вовсе нет. До Тэхёна, и после Мирэ, было несколько золотых птиц. Может, две, три? Они ему не понравились. Какие-то бездушные, безликие.       Или у Чонгука высокие требования к рабам? В любом случае, он их быстро перепродал, там уже не за горами близился новый контракт. И Тэхён.       Тэхён. Идеальный и выверенный, подходящий под требования Чонгука: с изюминкой, не глупый, особенный. Особенный в своих болезнях, стремлениях, поведении. Такой очеловеченный, не поблёкший под гнётом мира, а словно лишь ярче сияющий на его фоне. Ужасно звучит, да?       Особенно часть про индивидуальность и исключительность в «болезнях». Но Чонгук так и чувствовал. Ему всё казалось в Тэхёне не таким простым, многогранным, имеющим смысл. Как разгадывать рисунки человека с шизофренией? Имеют ли они философию или это просто бессвязный бред?       Таким для Чонгука есть Ким, поэтому он не готов к его постепенному угасанию, которое он наблюдал последние месяцы. С другой стороны, Тэхён не как умирающий светлячок, а, скорее, как яркой вспышкой сгорающая комета — падающая звезда. Она выделяется на небе из сотни тысяч остальных, но в сухом остатке от неё, в лучшем случае, остаётся, разве что, неяркий хвост вполовину горизонта.       В общем, даже чужое угасание Чонгуку кажется особенным. Возможно, это нездоровое восхищение и голодные желания проистекают из незакрытых гештальтов. Только сейчас Чонгук задумался: а что, если Тэхён «сгорит»? Если все его действия приведут к чужому слому.       Они уже. Но что с этим делать? Как брать ответственность? Чонгук готов взять ответственность. Он готов выходить то, что по его вине потеряло блеск. Но будет ли его забота во благо? Он ведь просто подпитает чувство собственной значимости. Успокоит ли его это? Чонгук не уверен.       Пока что он просто познаёт все тяготы автономии. Возможно, он разучился существовать сам по себе без костыля, которым выступали бы подчинённые. Кто он без тех, в чьих глазах имеет значимость? В самом себе он её не мог найти, видя в зеркале лишь маленького запуганного ребёнка, который вырос только по желанию одного тирана, который очень сильно хотел на холодной земле вырастить персиковое дерево.       А земля не была плодородной. Просто в неё пихали удобрения, её кололи добавками, а росток окружали панелями, которые создавали под собой имитацию тепла. И вырос маленький Чонгук в хрупкое деревце, которое не имеет плодов. Впрочем, бесполезное растение получилось, что пыталось подать заявление на то, чтобы по праву называться «персиковым».       Жизнь Чонгука больше похожа на имитацию. Словно, вот он вырос деревом, которое не плодоносит, а потом фальшиво приклеил к веткам персики, чтобы доказать всем, что из него получилось то, чего отец так сильно желал. Но он и сам прекрасно понимал, насколько далек от такого идеала. Насколько далек от того, чтобы у него когда-нибудь вырос персик.       Поэтому он горячо нуждался в одобрении и ощущении значимости. Ему нужны были те, кто был бы в его подчинении, чтобы не потерять то единственное, с чем он себя ассоциировал — с властью. Без неё он сотрётся как какая-либо личность, потому что изначально он ею и не был. Он просто был чьим-то неудачным проектом, который захотел стать полноправным человеком.       И то, и другое, вышло плохо.       Поэтому ребёнок, в которого родитель вкладывает свои амбиции и реализует в нём то, чего не смог реализовать в себе, в конечном счёте становится набитым мешком с мусором. Почему с мусором, если вкладывали в этот мешок, казалось бы, полезные вещи? Может, потому, что мешок изначально предназначался для чего-то другого. Например, для продуктов, а в него начали складывать обувь, которую он отвергал. И для мешка, который предназначался для продуктов, обувь станет мусором, заполнившим чистое пространство.       И наоборот. Мешок для обуви не подходит для носки продуктов. Поэтому в ребёнка нельзя запихнуть всего, что хочется родителю — изначальные амбиции самого чада просто погаснут, и он не поймёт, для чего вообще был создан, и для чего нужна его жизнь, если он реализуется чужими руками так, как того не планировала сама природа его устройства.       На третий день Чонгук опоздал на утренний созвон. Будильник прозвенел, но он выключил его во сне. Раньше в это время на кухне уже стоял запах свежесваренного кофе, а через десять минут после звонка в дверь кабинета раздавался тихий и ненавязчивый стук.       Также Чонгук с раздражением обнаружил, что закончился его любимый гель для душа с запахом сандала и пачули. Он покрутил пустой флакон в руках, поморщившись. Где он вообще лежит? В шкафчике в ванной? В кладовой? Он смутно помнил, что Тэхён как-то упоминал о пробной партии от нового поставщика… или это было о чём-то другом? В итоге он вымылся чем-то резким и синтетическим из гостевой ванной. Кожа после него чесалась.       Дом начал сходить с ума в неупорядоченном хаосе. На зеркале в прихожей остался развод от пальцев и брызги зубной пасты. Казалось, какая-то мелочь. Но Чонгук осознал, как его эти мелочи нервируют. Почему всё само становится грязным и не чистится? Это какой-то ужас.       Растения, что были раскиданы по дому для его озеленения и являлись частью декора, слегка поникли. Конечно, никто ведь не занимался хозяйством, кроме Тэхёна. Чонгук даже не знает, где у него и что лежит. Как эти растения поливают? Из стакана? Из лейки? Если из лейки, то где лейка? По какому расписанию? Как часто?       Чонгук ничего этого не знал. Пространство словно бы не принадлежало ему — он понятия не имел, что происходит вне стен кабинета, но всегда возвращался в чистый, ухоженный и облагороженный дом. И это за четыре дня чужого отсутствия. Четыре.       Костюм, который он собирался надеть на важную встречу, висел не отглаженный. Утюг и гладильная доска вызывали у Чонгука лёгкую усталость, поэтому он в итоге надел другой, но чувствовал себя не в своей тарелке.       Тишина из уютной становилась угрожающей: шаги по паркету отдавались эхом в слишком больших комнатах, периодичный стук врезающихся в стёкла птиц пугал, а гул техники теперь резал слух. Дом превратился из обжитого пространства в красивую, но бездушную декорацию. Он был наполнен вещами, но лишён того ненавязчивого присутствия, которое поддерживало фон, на котором жизнь Чонгука протекала гладко.       Осознание приползало постепенно.       Например, Чонгук заказал суп рамён из своего любимого заведения, с наваристым бульоном и упругой лапшой. Распечатав контейнер и сделав глоток, он ощутил нечто неладное. Было слишком жирно, переперчёно, словно блюдо лишилось привычной стройности. Он отодвинул миску, и тогда в памяти нежданно всплыл образ Тэхёна, переливающего суп из пластика в керамическую пиалу, а затем деликатно снимающего ложкой излишек жира с поверхности. Бессмысленная, столь малая, на первый взгляд, церемония, как оказалось, меняла многое.       Такие мелочи составляли комфорт Чонгука. И сейчас он даже не мог помыслить есть суп с плёнкой, потому что его избаловали чужие руки, заботливо снимающие эту самую плёнку с блюда. На самом деле власть находилась в руках Тэхёна — Чонгук это понимал и раньше, но с каждой прожитой минутой наедине с самим собой понимал это всё более чётко. Он не мог существовать без его надзора и опеки, потому что терял тот самый костыль уверенности.       Он был просто маленьким хлипеньким деревом, которое являло миру свою напускную гордость только тогда, когда в теплице поддерживалась температура и на его ветви планомерно лепили персики. Без этих персиков, которыми Тэхён обеспечивал Чонгука каждый день, дерево тухло и открывалось настоящим — болезненным и беспомощным.       Просто потому, что заботливые руки не расправляли на ветвях листья. Ужасно.       Ещё одно осознание своей естественной никчёмности явилось Чонгуку в расстройстве распорядка. Он запамятовал об одной встрече, затем о другой, а к вечеру, когда голова разболелась после долгого дня, проведённого за сводками, он машинально потянулся к прикроватной тумбочке, где всегда хранились аккуратно разложенные по коробочкам таблетки. От головной боли, изжоги, бессонницы, похмелья и так далее. Ящик оказался пуст. Совершенно пуст, выметен.       Чонгук замер, уставившись на бархатистое дно; таблетки не пополнялись в этом чёртовом ящике сами собой, они заканчивались. И прямо сейчас они это и сделали — закончились. Тэхён всегда следил за тем, чтобы базовая аптечка в доме не пустовала, чтобы обезболивающее, жаропонижающее и прочие лекарства всегда имелись под рукой, и регулярно пополнялись.       Чонгук никогда этого не замечал, но такие детали постепенно открывали ему глаза на реальное положение вещей. С каждого нового осознания Чонгук горько усмехался — и не врал ведь, когда говорил Тэхёну, что он имеет над ним власть куда большую, чем имеют её над ним.       Это невыносимо.       И вот, вечером того же дня, он стоял посреди кухни, возжелав чаю. Открыв шкаф, он увидел перед собой ряды банок и коробок: дорогие улуны, японская сенча, травяные сборы. Он смотрел на них с глубоким вопросом в глазах, ибо рассматривал впервые. Какой из этих чаёв он обычно пьёт по вечерам? При какой температуре их заваривать? Сколько минут настаивать? Он помнил только вкус, но не имел понятия, как к оному приблизиться. Прямо подобно тому, как помнишь содержание давно просмотренной картины, но не можешь припомнить её названия.       Прежде раздался бы тихий шорох шагов на кухне, негромкое позвякивание чайника, и через несколько минут перед ним уже стояла бы фарфоровая чашка, от которой поднимался бы ровный, знакомый пар. Теперь же Чонгук стоял в растерянности. Как это так? Он был совершенно потерян перед столь пустяковым ритуалом заварки.       Тэхён сделал эту процедуру столь невидимой и естественной, что Чонгук попросту забыл, как нужно её проводить.       Можно было бы подумать, что он тосковал по функции, но, к сожалению, функция, как он с ужасом начинал догонять, оказалась неотделима от живого, сложного механизма, который долгое время выстраивал его комфортный мир. И механизмом был, конечно же, Тэхён.       Чонгук с грохотом затворил дверцу шкафа и налил себе виски, впервые за долгое время позволив себе мысль, которую прежде отгонял как постыдную слабость: он абсолютно полностью беспомощен. И он не планировал обучаться заново базовым навыкам, потому что был лишён их ещё в детстве.       Можно сравнить с тем, как если бы дерево не осознавало, как крепится к земле. Его просто посадили в почву, искусственно в ней закрепив корнями. И без стороннего поддержания этой искусственности рано или поздно корни начали бы отходить от почвы, а дерево невозвратно увядать, не понимая, отчего так происходит.       Чонгук просто был фасадом, функционал которого поддерживался лишь за счёт чужих усилий.

* * * * * *

      Первые дни, проведённые без Тэхёна, Вилли ощущал как странную, выморочную свободу. Дом словно принадлежал ему одному. Чонгук пропадал в своём кабинете с утра до ночи, и пути их почти не пересекались. Конечно, это казалось привычным, но ядовитая среда дома начала отравлять атмосферу. Тэхён словно бы умел нейтрализовывать вредные пары, и жизнь в этой тюрьме переставала казаться столь невыносимой, какой на деле была.       И теперь, без него, воздух тух, окружение гнило, и осознание этого приходило исподволь, наслаиваясь одно на другое. Сначала голод. Чонгук не утруждал себя вопросом, ел ли сыночек, — он просто высылал деньги на карточку с короткой напутственной фразой: «заказывай, что хочешь». В первый вечер Вилли заказал пиццу, газировку и чипсы — пир горой. На второй — то же самое.       К третьему дню от сладкой гари начало подташнивать, в горле стоял привкус пластика и глутамата. Он открыл холодильник. Там оказалось пусто, если не считать дорогого вина да какой-то странной пасты в банке. И в этот момент почему-то Вилли почувствовал иррациональную злость и обиду в груди. Он понимал, что нецелесообразно обижаться на взрослого, которого просто не оказалось в нужный момент рядом, но это было так чертовски болезненно и одиноко, что Вилли захотелось удушиться в собственной комнате подушкой.       Хотя, нет. Сначала удушить ею во сне Чонгука, а потом самого себя. Впрочем, от отчаяния он даже пытался воплотить этот план в жизнь, пробравшись в спальню Чонгука ночью. Тот её, конечно же, предусмотрительно закрыл, но замок был не таким хитроустроенным, поэтому Вилли, промучившись два часа со скрепкой, следуя туториалу из ютуба, в конечном итоге взломал его.       На самом деле в душе было даже забавно. Вилли, удивившись тому, что замок щёлкнул, негромко хихикнул. От напряжения адреналин выпрыснулся в кровь — он почувствовал себя гениальным вором и, преисполненный каким-то детским азартом, прошмыгнул внутрь. Чонгук мерно спал, и умиротворение на его лице неприятно царапало в грудине.       Невольно лицо Вилли перекосило в отвращении. Вокруг этого человека страдало столько людей, и сейчас он спокойно спал, не обременённый мирскими проблемами. Мерзкий тип. Желание удушить Чонгука во сне оформилось во вполне конкретную цель и парень, долго не думая, схватил подушку, бросившись вместе с ней всем телом на лицо мужчины.       Конечно, у подростка не получилось бы задушить взрослого человека, тем более того, кто регулярно захаживал в спортзал от скуки ли или от искренней любви к физическим нагрузкам. Чонгук, даже будучи вялым после сна, столкнул мальчишку на пол. Выглядел ли напуганным? Да. Пострадавшим? Увы, нет.       Вилли, больно ударившись копчиком, простонал, но Чонгук уже возвысился над ним, приведя сознание в порядок. И запинал хладнокровно ногами в угол, а затем, протащив по полу за волосы, вышвырнул за дверь. Мягко обошёлся для такого монстра, как он — это первое, о чём подумал Вилли, схватившись за отбитый локоть на правой руке.       Он зажал в зубах нижнюю губу чуть ли не до крови, и из глаз брызнули слёзы. Причём, плакалось не от боли, а от жгучей несправедливости и обиды. Этот мразотный тип даже не шелохнулся. Не пострадал ни на миллиметр. Лучше бы сдох от инфаркта, но, увы, его здоровье было слишком отменным для таких внезапных кончин.       Говорят, твари выживают до последнего.       Вилли, на негнущихся ногах доплёлся до своей спальни и, рухнув в постель, разрыдался. Боль — это последнее, что волновало его. Он просто больше не мог выносить этой атмосферы. В этой жизни у него не было вообще никого. Ни друзей, ни авторитетных взрослых, которые бы дарили ему чувство стабильности и защищённости. Эта угнетающая жизнь никак не хотела укладываться в его голове, преисполненной мечтами, в которых он гуляет с друзьями до рассвета, ест сладкую вату в парке аттракционов, а дома ждёт какая-нибудь… мама. И волнуется за него, по возвращении накладывая ароматную порцию супа.       Вилли часто перед сном представлял такую жизнь. Что у него есть какие-то гипотетические родители и друзья, которым он нужен. Что, если бы всё сложилось иначе, он не был бы ребёнком каких-то конченных чеболей, которому необходимо взять управление бизнесом на себя в будущем. Он хотел бы отказаться от всего на свете, но понимал, что в случае такого выбора окажется там, откуда выхода нет вообще — на рынке.       Если унаследовать бизнес, выход будет. Если отказаться сейчас — это прямой путь в Ад. Хотя, Вилли был не уверен, какое из этих двух подземелий более страшное и нечеловеческое. Оба давили и пугали, поэтому парень зарылся носом в подушку, крепко зажмурившись. В его жизни появился только один взрослый, на которого он мог опереться — Тэхён.       Тэхён всегда пёкся о том, чтобы в холодильнике лежали свежие фрукты, йогурты и прочие вкусняшки, которые в доме нужны были только подростку. Он не принуждал есть, но обеспечивал саму возможность выбора. Теперь выбора не существовало. У него была карточка, на которую можно было шиковать, но эта иллюзия свободы являлась лишь равнодушием, принаряженным в денежную бумажку.       Тогда, стоя перед холодильником, Вилли захлопнул его дверцу так, что стекло жалобно задребезжало. Точь-в-точь, как сделал это Чонгук со шкафчиком. Сейчас он понял как никогда раньше, что свобода быть предоставленным самому себе — не свобода, а заброшенность. Он не хотел свободы. Вернее, он хотел её в других вещах, если бы только его не бросали одного.       Прежде безмолвие в доме бывало разным. Иногда давящим после редких перепалок с Чонгуком, но существовало и тихое, рабочее безмолвие, прятавшееся в звуках метлы, скользящей по полу, шорохе тряпки и стуке чашки о блюдце. Всё это придавало дому настоящести и тонко показывало, что в нём всё ещё теплится своя негромкая жизнь.       Теперь этот дистиллированный гробовой звук, состоящий из пустоты, был единым и мёртвым. Вилли ловил себя на том, что порой он просто шуршит пакетом или громко включает музыку в наушниках, лишь бы разбить его и доказать самому себе, что он ещё не сдохнул. Почему-то он был уверен, что именно так выглядит Ад — там нет котлов. Там просто пустая тишина. И нет никого рядом.       Потом обнаружился провал в учёбе. Вилли занимался на домашнем обучении — программу составляли, репетиторов нанимали, но координатором, тем, кто следил за расписанием, напоминал о дедлайнах и иной раз одним своим терпеливым видом принуждал сесть за уроки, был Тэхён. Не потому, что должен был, а потому, что, казалось, видел в том смысл.       Однажды он обронил, ставя перед Вилли чашку какао, что знания — это единственное, что у него никогда не отнимут. Всего остального можно лишить в мгновение ока. Вилли тогда лишь фыркнул. А теперь получил гневное послание от репетитора по математике. Некому было мягко, но настойчиво обронить, что через четверть часа занятие и компьютер готов. Чонгук о подобном даже не задумывался. В его мире всё вершилось само, доведённое до автоматизма, который не требовал личного участия.       Вилли сидел в своей комнате, глядя на экран, и вновь чувствовал не стыд, а жгучую обиду. На Чонгука, на этот треклятый дом, который больше реально походил на тюрьму, и, странным образом, на самого Тэхёна. Хотя, опять же, это чувство не было рациональным, просто Вилли не справлялся, потому что его оставили там, где без чужой заботливой руки всё начинало превращаться в руины.       Быть невидимым чертовски противно. Смотря Гарри Поттера и читая детские сказки, где персонажи могли становиться невидимыми, Вилли с детства задумывался о том, что не хотел бы обладать такой способностью. А если бы он стал невидимым на всю жизнь? Он стал бы безумно одинок.       Наверное, выросший с этим чувством невидимости, Вилли никогда не хотел приобретать способность действительно становиться таковым. Это просто расщепило бы его психику на ещё более мелкие куски.       С Чонгуком он и так был словно спрятанный под магической мантией. Но с Тэхёном он никогда не испытывал такого чувства, потому что тот замечал его присутствие и не относился как к какой-то обузе или как к наследнику состояния.       Утром, зайдя в комнату, мог спросить, не зябко ли ему было спать, не сквозит ли окно в комнате. Вечером, если Вилли слишком долго засиживался за игрой, возникал в дверях с подносом, на котором мило и приветливо были расставлены чай для Чонгука и какой-нибудь классный сок для Вилли, и своим молчаливым взглядом напоминал, что пора оторваться от игр и переключиться на что-то другое. То не была слежка. То была включённость. Неважно, что вынужденная, и неважно, что продиктованная ролью, это так или иначе оставалось вниманием, которого Вилли так яростно не хватало, и без которого ему было так чертовски больно. Теперь он мог не выходить из комнаты сутками, и никто бы не заметил. Чонгук не замечал, потому что не считал своей заботой. Тэхён, потому что его попросту не было рядом.       По прошествии нескольких дней Вилли понял, что он сам был частью экосистемы, возведённой вокруг Тэхёна. Он был частью той экосистемы, где Тэхён пёкся о быте, расписании и порядке, Чонгук потреблял результаты этой работы, а Вилли был просто ещё одним элементом, о котором, в силу своей странной, извращённой профессиональной этики, тоже заботились.       Мда, без Тэхёна всё скатывалось в тар-тарары. Вилли всего-навсего остался один на один с человеком, которого презирает, в доме, который без своего тихого хранителя превратился в красивую и бездушную темницу, а ощущения были такие, будто его без продыху пытали, повесив на верёвке, но не давая удушиться.       Удушиться. Хах. На удивление, Чонгук слишком был занят собственными переживаниями, чтобы после того инцидента с подушкой что-то предпринимать против подростка.       Все ужасно устали, хотя кардинально жизнь не менялась. Если только кардинальность не крылась в мелочах.

* * * * * *

      Меж тем в пустом особняке Тэхён лежал в постели, укрывшись одеялом, и недвижно смотрел в потолок. Простуда навалилась внезапно, как и всегда, когда тело, долго жившее на пределе, наконец получило дозволение сломаться. Озноб пробирал до костей, горло саднило, а градусник упрямо показывал цифры, которые он даже не пытался сбить.       Сил доставало лишь на то, чтобы лежать и дышать ровно и неглубоко, не позволяя кашлю разорвать грудь. В доме не было ни души. Кто принёс бы воды или поправил съехавшее одеяло? Да, впрочем, если бы кто-то и был, разве опустились бы они до подобной заботы?       Тэхён ослаб. Ментально ли, физически ли, но ослаб. Именно в слабости и утрате контроля над собственным телом и выползло воспоминание из глубин тяжёлым и вязким туманом. Несколько лет назад он тоже лежал вот так беспомощно и в одиночестве, но не от простуды, а от ломки. Синдром отмены после резкого прекращения антипсихотиков, которые он принимал годами, случился с ним из-за приступа паранойи, из-за которой лечение показалось заговором, и таблетка, которую он ненавидел, но без которой не мог существовать, не попала ему в рот, а была успешно смыта в раковину.       Он помнил тот холодный, отстранённый страх, когда выдавливал её, такую маленькую и невзрачную, на ладонь. Страх сдохнуть от этой пилюли, пропитанной, как он тогда думал, ядом, сподвигнул его резко прекратить всё своё долгое лечение.       После того случая, пожалуй, синдром отмены стал тем единственным, чего Тэхён боялся сильнее рабства. Сильнее карцера. Да и вообще, сильнее чего бы то ни было на этом свете. Рабство было знакомым пейзажем, пусть и выжженным дотла. По сожжённому полю можно было побродить, попробовать взрастить что-то заново, удивиться иллюзии спокойствия. А ломка не могла предоставить таких возможностей, потому что она являлась просто падением в бездну, где собственное тело и разум становились орудиями пытки.       Тэхён периодически вспоминает то состояние. И, благодаря этому, до сих пор пьёт таблетки. Лечится. Наверное, можно сказать, что это его последняя форма инстинкта самосохранения. Жаль только, что философия этого инстинкта в сохранении себя лишь для того, чтобы продолжать быть пустым ничем, но хотя бы не мучаться от боли и галлюцинаций.       В бреду от высокой температуры воспоминание о былых днях разворачивалось неторопливо, как старая киноплёнка. Тэхён вспоминал, что всё началось с иррационального ощущения тревоги, потом его накрыла повышенная бдительность из-за обострившегося ПТСР, и мир стал избыточно ясным, и ни одна деталь не ускользала из внимания.       Звук капель из крана казался ему тогда странно металлическим и ритмичным, подобно тиканью метронома. Свет от лампы бил по глазам, был слишком резким, он практически физически ощущал, как сужаются от боли его зрачки, спазмируя глаза.       Это были не галлюцинации, просто начавшаяся абстиненция спровоцировала дезинтеграцию сенсорного фильтра. Мозг, лишённый химического регулятора, принимал информацию сырой и без привычного притушения. Может, как сжечь к чертям собачьим язык, и поверх только появившихся вкусовых рецепторов бахнуть перца.       После этого Тэхёна накрыло постоянное и навязчивое головокружение, а затем пришла акатизия. Он ходил по комнате и бесцельно переставлял предметы с места на место, не отдавая себе отчёта, зачем.       На второй день после отказа от приёма таблеток нейротрансмиттерные системы вступили в фазу… как бы её назвать? Хаоса? Серотонин и дофамин, удерживаемые в равновесии благодаря лекарствам, начали резко колебаться.       Пока что он не бредил, но сверхценных идей стало больше. Нейтральные события обрастали зловещими, личностно значимыми связями. Он не верил самому себе и своим доводам, но мысли становились липкими и навязчивыми, поэтому его тянуло проверять замки на дверях не единожды, а трижды, и каждый раз сомневаться в показаниях собственных чувств было отвратительно. Сны сделались гиперреалистичными.       В них не было сюжета, но они стали соматосенсорными. Он чувствовал, как его бьют, он ярко ощущал запах потного тела над собой, его прошивал звук чужого голоса, зовущего с верхних этажей, а потом шепчущего на ухо. Он просыпался с реальной болью в тех местах, куда били, где насиловали и где трогали. Просыпался с одышкой и тарахтящим сердцем, словно только что пережил события из детства по-новой.       Третий день стал точкой невозврата. Префронтальная кора, отвечающая за контроль и оценку реальности, перестала справляться с хаосом лимбической системы. Дереализация и деперсонализация превратились в привычный фон. Мир выглядел плоским, подобно картинке, звуки доносились из-за стекла, собственные руки казались чужими и словно бы механическими. Он смотрел на свои дрожащие пальцы и думал: интересно, отчего они дрожат? У него не было ни малейшего чувства принадлежности к своему телу.       Слуховые галлюцинации проявились навязчивыми и императивными мыслями с чужеродной приказной интонацией. Приступы паники, когда сердце, казалось, готово вырваться из груди, сменялись полной апатической прострацией — он часами лежал, уставившись в потолок, не в силах шевельнуться. Воля, казалось, была парализована. Хотя, почему казалось? Она и была парализована.       Тэхён был в диссоциативном ступоре в ответ на перегрузку.       Мысли путались, рабочая память отказывала, он забывал, зачем вошёл в комнату, теряя нить на полуслове. Физически ощущал постоянную дрожь в конечностях, его тошнило, он не мог спать. Его усталость боролась с паническим страхом перед сном. В теле, и в его головном мозге, происходили невыносимые процессы, сравнимые с ядерными катаклизмами. Казалось, всё сворачивается и превращается в мусор.       Тогда, несколько лет назад, его мозг, лишённый фармакологической поддержки, просто вернулся к патологическому шаблону, высеченному травмой.       И сейчас, лёжа в пустом особняке с температурой и внимая, как ветер бьёт в оконную раму, Тэхён вдруг остро ощутил, что прошлое не уходит. Оно ждёт за порогом сознания, чтобы напомнить: таблетку надобно глотать. Всегда. Чтобы не умереть той страшной, мучительной пагубой, когда разум разваливается на куски, а тело продолжает судорожно цепляться за существование.       Он повернул голову к тумбочке. Блистер лежал на месте. Тэхён протянул руку, взял его, выдавил таблетку на влажную ладонь и проглотил, даже не запив. Горло обожгло, но он почти не заметил. В груди отлегло, потому что он закончил ритуал. Затем смежил веки, позволив жару и слабости унести себя в тяжёлое, беспокойное забытьё.       Интересно, нужен ли он кому-нибудь?