Золотая птица

      Тэхён продрал глаза нехотя. Холодная капля затекла ему под ресницы, и он потянулся рукой, чтобы смахнуть неприятное и колкое ощущение. Что это? Пол в душевой? Сперма, брызнувшая в лицо? Но сперма тёплая. Смазка? Чья-то слеза?       Мысли метнулись друг за другом с удивительной скоростью. Тэхён даже не успел их поймать, чтобы проанализировать — рука быстрее оказалась на лице, и столкнулась с удивительным явлением: мокрым был не только глаз, но и лоб, нос, щека… текло даже по шее.       Тэхён хрипло выдохнул. Горло сдавило спазмом, и он, простонав, уставился в потолок. Тот плыл, не желая быть статичным. Что ж такое?       — Ты проснулся? — послышался громкий детский голос. Детский голос? Тэхён повернул голову на звук, но всё перед глазами расплывалось, да и, по правде, один глаз всё ещё щипало от воды, что мешало сосредоточиться. — Ты дурак.       Тэхён плохо осознавал происходящее. Лишь только когда прошло три минуты тишины, сознание трепетно дёрнулось — перед ним сидел Вилли, пытавшийся растолочь большие таблетки. Неизвестно, от чего.       Сердце в груди больно вздрогнуло.       — Что? Что ты так смотришь? — Вилли резко нахмурился, прекратив движение какой-то странной ступкой, которая, вероятно, выпала ему первая из ящика на кухне. Тэхён и сам не знает, что находится конкретно на этой кухне. И была ли там такая ступка. — Ты два дня практически не просыпался, я хотел вызвать скорую, но… подумал, что тебя это… — он замялся. — В общем, не очень приятно в первую неделю каникул попадать в больницу. А у меня однажды такое было! — залепетал нелепо и, подлив воды из кружки в небольшую пиалу, где растирал в порошок таблетку, потянул её к чужим губам.       Тэхён смотрел усталыми глазами в ответ. И не моргал.       — Хён, — Вилли снова нахмурился. — Я не собираюсь тебя травить. Ты пил под моим надзором эти таблетки целых два дня, и твой жар спал.       Только сейчас Тэхён вспомнил, что действительно лежал в постели последние два дня, не в силах встать из-за интоксикации организма, которая сдавила спазмами его мышцы и ослабила тело. Когда же Вилли приехал? Порывшись в своей голове, Тэхён вспомнил, как на рассвете n-ного дня на лоб ему шмякнули холодную тряпку, и вода с неё так же брызнула ему в глаза.       От абсурдности своих первых мыслей захотелось горько рассмеяться. Ему могло прийти в голову всё, что угодно, но он подумал о чем-то непристойном. Наверное, потому что не верил во что-то хорошее относительно себя и своего тела. Он был слаб целых два дня. Его могли использовать так, как вздумается, но…       Почему-то Тэхён думал об этом с разбитой усталостью. Ему не хотелось прокручивать подобные сценарии в голове. Представлять что-то настолько омерзительное. Но и верить в лучшее он не мог — предпочитал погрузиться в нейтральное молчание и отдать бразды правления кому-нибудь, кто был сейчас не им. В конце концов, ну будет и будет плохое?       Если не будет, то тоже пускай.       — Я, кстати, аттестацию по алгебре завалил.       — Я же говорил, что сложил материалы для подготовки в синюю папку, — Тэхён прохрипел не своим голосом, тут же закашлявшись. Он приподнялся на локтях, чтобы занять сидячее положение.       — Правда? — Вилли неловко отвёл взгляд. — Без тебя как-то… не учится особо. Кстати, хён, — переводит тему. — Иди сюда, — парень тянется к чужому лицу, и Тэхён невольно дёргается, выдвигая в защите ладонь. Но его «баррикаду» умело обходят, наклоняясь ближе и… всего лишь достают градусник из подмышки. — Смотри, тридцать семь и шесть. Было тридцать девять и четыре.       Тэхён в ответ молчит, отворачиваясь.       Вилли же снова, нарушая его личное пространство, обхватывает ладонями щёки и, смотря прямо в глаза, произносит:       — Я сделал раствор, тебе надо его выпить.       Кольнувшая в сердце паранойя ослабла. Тэхён ненароком подумал, что быть отравленным руками Вилли — совсем не страшная перспектива. Даже если он будет умирать в муках. Так что причин оказываться от приёма лекарства не было. Если умрёт, то, в целом, достигнет того, чего случайно избежал, когда размоталась верёвка, если выживет, значит… и что это значит?       Ладно, неважно.       Вилли выглядел сосредоточенным, когда подносил пиалу с растолоченной таблеткой к чужим губам. Раствор был горьким, но Тэхён даже не шелохнулся — принял всё до капли, не поморщившись. Казалось, ему настолько всё осточертело, что он действительно был готов выпить всё, что бы ему ни дали — он пребывал в достаточно равнодушном настроении для лишних дум.       Подросток пытался не показывать, что его что-то тревожит. Тэхён, даже если и заметил странное выражение лица у мальчика, проигнорировал тонкие невербальные намёки, перевернувшись набок. Он слишком устал, чтобы тратить эмоциональный ресурс, анализировать.       Вилли смотрел ему задумчиво в спину, и зрачок в его глазах мелко подрагивал от эфемерного ощущения страха. Не перед Тэхёном, а перед ощущением ответственности и осознанием ситуации, в которой все они оказались.       Когда Тэхён бредил, то бил его руками, слабо отпихивал от себя, пытаясь вложить всю силу, но той и не было, а при попытке втолкнуть в его губы лекарство — закашливался, не подавляя рвотные позывы. Несколько раз его стошнило, потому что он напрочь отказывался пить лекарство, почему-то панически дёргаясь перед круглыми пилюлями и, на удивление, успокаиваясь, стоило эти пилюли растолочь в порошок и смешать с водой.       Вилли никогда не замечал эту болезненную, поистине испещренную шрамами сторону чужого шаткого ментального здоровья. Рядом с ним Тэхён был большим взрослым, удачно вылеплявшим маску заботы. А, может, он примерял ту роль, которую никогда не мог отыграть в своей реальной, ограниченной стенами жизни.       И Вилли не замечал, насколько на самом деле ему… плохо. Наверное, тот и сам этого не чувствовал, что не делало ситуацию менее жуткой и серьёзной — напротив.       Тэхён покрывался испариной каждый раз, стоило его коснуться. В глазах, мутных от жара, плескался животный страх. Вилли не знал, как к нему подступиться. Да и в целом не знал, как оказывать настоящую, полезную помощь. Его знания ограничивались советами из интернета о том, как сбить жар и что делать в случае, если человек не может выпить лекарство самостоятельно.       Вилли внезапно даже ощутил, словно в его касаниях кроется столько злобной силы, что она способна сломать чужую волю — настолько болезненно Тэхён реагировал на любой тактильный контакт. Но отказаться от него было ещё сложнее тогда, когда приходилось растирать чужое тело, протирать от пота и даже менять одежду, чтобы избавиться от запаха лекарств, смешанных с желудочным соком. Правда, по прошествии двух дней Тэхён стал реагировать на него менее болезненно, что не могло не радовать.       Чувствовать ответственность было страшно. Но Вилли хотел вложить всю свою любовь в эти жалкие попытки вылечить чужое тело. Ту любовь, которую ему показывал сам Тэхён, даже если совсем этого не хотел. За эти жалкие дни в голову Вилли пришла поистине простая, но яркая и тяжёлая мысль. Любые действия имеют какие-то последствия. Даже если в них не было того посыла, какой хотел вложить «инициатор», оно имеет влияние.       Как бросить камень в воду — всегда пойдут круги, даже если ты просто хотел сыграть в «блинчики».       Или как в какой-то притче, где учитель передавал ученикам правильные догмы, но сам им никогда не следовал и попал в итоге в Ад. А вот его ученик, даже понимая чужое лицемерие, внимал учению и вознёсся, став ангелом.       Здесь словно… похожая ситуация? Тэхён необязательно вкладывал любовь или привязанность в свои решения, но для Вилли они были самыми важными и неоспоримыми. Вровень с его неосознанной бескорыстностью не могла встать даже родная мать. Да, может, это тоже страшно.       Что в этом мире самым любимым оказался болезненно повреждённый и деформированный человек, единственный сохранив ту человечность, что колыхнулась и в самом Вилли в ответ. Да, пожалуй, страшно. Но пока можно было впитывать те крохи внимания, что Тэхён дарил ему, хотелось отдавать что-то взамен, даже если это была незначительная забота во время болезни.       Вилли хотел быть к кому-то привязанным, и чтобы привязаны были к нему. Это пробуждало что-то светлое и детское в его сердце. Глупо? Немного. Но он и не был испорченным взрослым — всего лишь испорченным, прямолинейным и немного глупым подростком, который всем своим существованием напоминал социальные ошибки и людские пороки, коренящие аж на уровне его генетики, где ломались какие-то переменные, приводящие к мутациям.       Тэхён, услышав, как хрупкая тень скользнула за порог, выдохнул. Тряпка, хлюпающая на его лбу, сползла на подушку. Эти попытки позаботиться были откровенно нелепы и неумелы, но в этом было их… очарование? наивность? На удивление, такие вещи обременяли, но сейчас не хватало сил им противиться.       Вилли заботился, как умел. Лучше даже сказать: как не умел. Клал на лоб не выжатую тряпку, из-за которой становилась мокрой вся постель. Готовил чай в холодной воде, руководствуясь глупой логикой в духе «раз жарко — надо пить как можно больше холодного», даже не подозревая, что чай не заваривается при такой температуре. Да и горлу холодное не помогает. Держал градусник чуть ли не по десять минут, не зная точно, когда можно проверить температуру.       Всё это складывалось в костлявую, но по-странному в трогательную и не вписывающуюся в реальность картину. Будто карикатура. Насмешка судьбы. Тэхён прикрыл глаза и засопел — думать было тяжело. Быть благодарным — ещё тяжелее.       Он не понимал, зачем всё это сейчас происходит с ним, но где-то очень глубоко в отмершем сердце, которое не хотело даже биться, шелохнулся маленький кусочек сгнившей плоти и немного оттаял. Потому что Тэхён подумал: всего лишь пара действий, крупица рабочего внимания, и он уже заслужил чьей-то бескорыстной любви, не пытаясь поистине её завоевать.       Он не заслуживал таких светлых чувств, но всё равно, ткнув носом подушку, сжался в позу эмбриона, почувствовав впервые что-то вроде облегчения — он мог быть… неплохим для кого-то. Несмотря на то, что его руки замараны грязью, а тело покрыто сплошь и рядом следами жестокости, сам он мог этими же грязными руками и порочным телом породить что-то светлое, разорвав эти жалкие сплетения насилия, пропитавшие мир, как что-то само собой разумеющееся.       Возможно, люди способны разрывать эти сети системы. Возможно, если бы человечность превалировала, этих сетей бы и не было. Хорошие люди скорее были исключением, как, например, Джинхёк и… ах, нет, так не хочется вспоминать. Но… хотя бы в рамках одного человека можно было на что-то повлиять, и внезапно Тэхён ощутил, что… хочет сдаться. Ему уже никогда не спастись отсюда. Но у других… у других людей, ещё не вошедших в правила игры, были шансы.       Эта мысль была ему так не свойственна. В глубине души он любил надеяться на что-то и, наверное, все его мысли сейчас — какие-то новые признаки одержимости далёкими идеями и концептами о несбыточной «хорошести» не для себя, а хотя бы для кого-то. Может, его мозг цепляется хотя бы за что-нибудь, потому что ему отчаянно нужен стимул, чтобы не сломаться?       Тэхён даже задумался — а сколько вообще это может продолжаться? Он чувствовал себя раздавленной игрушкой, у которой оторвали руки и ноги. Хотя, не особо искушённые могли бы продолжать им играть — даже без ручек и ножек. А он бы им подыгрывал, потому что его целью было бы служить верно и развлекать хозяина.       Получается, в таком духе можно продолжать до бесконечности, каким бы изуродованным ты ни был. Главное, чтобы ты был в принципе. Без ручек, ножек. Без головы. Достаточно даже просто туловища. Правда, влияет ли степень пломки на степень ухаживания? Казалось, будто сломанных игрушек не бывало у хороших детей. А изуродованных продолжали уродовать, потому уже было не страшно — и так испорчено.       Можно было разукрасить, прилепить другие конечности. Фантазии росли по мере того, насколько исходное состояние игрушки было плачевным. Тэхён хмыкнул. Да, возможно, чем больше ты сломан, тем больше у других соблазна доломать тебя. Но это ведь только одна сторона медали.       На другой то редкое исключение, которое хотело «вылечить» игрушку. Отреставрировать. Хотя это тоже не казалось здоровым. Разве же захочется кому-то добровольно обречь себя на муки ради какого-то мусора? Только в случае, если это какие-то проекции, комплекс неполноценности, низкая самооценка… душевная болезнь.       Здоровые дети не хотят играть с больными.       Тэхён негромко вздохнул. Ему ли рассуждать о здоровости? Он мог заблуждаться, но уже просто не видел смысла анализировать это всё. Его представления о «хорошести» и «плохости» настолько размылись, что вместо отдельных пятен на холсте с очерченным контуром он видел акварельные разводы, перемешанные друг с другом.       Оно и составляло картину повседневности. Акварельная мазня — мир вокруг. Мешанина из морали и её отсутствия.       Тэхёна уже всё это не пугало. Кажется, он перерос отчаянное желание жить. Теперь в груди осталось лишь стерильное спокойствие. Умрёт и умрёт. Будет жить, значит, будет жить. В обоих случаях он уже словно знал, чем смог бы заняться. В первом — отдохнуть. Во втором — плыть по течению, не боясь неожиданного удара. Если тот и последует, то результат не будет столь плох. Напротив, оказалось бы приятным избавиться от страхов, паранойи, надежд.       А при жизни приходится продолжать жить надеждой.       За спиной снова скрипнула дверь, и Вилли зашёл в комнату вместе с запахом овсяной каши.       — Хён, смотри, я в первый раз что-то приготовил.       Тэхён не хотел ему отвечать, но усилием воли повернулся, кивнув. Вилли просиял, тут же сев рядом с ним на стул.       — Будешь есть?       Тэхён вновь качнул головой, но в отрицании.       — Ага, значит, будешь. Иди сюда, — уже привычно позвал мальчик, набрав каши в ложку. И негромко усмехнулся. — Я такое в фильмах видел, где за больными ухаживают. Прикольно. Чё там говорят? Скажи «а»?       Тэхён закатил глаза и безразлично выдал:       — «Б».       — «В», — не растерялся подросток. — Но на этих буквах не открывается рот. Не капризничай.       — И это ты мне говоришь?       — Приходится. Ты же не ешь.       В итоге Тэхёна действительно покормили с ложечки, и он почувствовал себя по-странному лучше. В плане, тело ныло, голова и горло болели, грудь разрывал кашель, но почему-то в каких-то микрокрупицах его существа стало чуть легче двигаться. Это было очень странное и необъяснимое чувство, потому что в физическом плане не особо что-то изменилось — он всё ещё болел.       — Я сбегаю ещё на кухню чай заварю. Я прочитал, что его надо заваривать в кипятке, и горячее, оказывается, для горла полезно. Там где-то был чайник. Ты, кстати, не знаешь, как им пользоваться? Он старый такой, со свистулькой. Я таких не видел никогда.       — Нужно зажечь плиту и поставить на огонь. Как засвистит, значит, закипел.       — А-а, — протянул удивлённо. — Вот как. Старые чайники тоже достаточно умно устроены.       Тэхён уже даже не удивлялся тому, насколько Вилли не хватало познаний об окружающем мире. Ему, на самом деле, их тоже не хватало, только в других областях, которые не связаны с бытом. А у всех, у кого быт происходит на фоне и не за счёт их труда, всегда открываются удивительные пробелы в знаниях базовых вещей.       Что ж, может, что-то в этом всём и есть полезное. Тэхён немного поёрзал в постели, зацепившись взглядом за тонкую полоску света, что просачивалась из-под приоткрытой двери. На кухне слышалась какая-то возня. Он прикрыл глаза. Может, в глубине души ему хотелось встать, закрыть эту дверь, как он делал всегда, чтобы себя обезопасить, но… сил не было. Да и… в доме только мальчик.       Он уже проваливался было в сон, но дверь снова скрипнула. Вилли нёс в руках кружку с горячим чаем и, наконец, запах правильной заварки разлился паром по комнате. Тэхён даже почти дёрнул уголком губ.       В другой руке парень держал какой-то старый, облезлый радиоприёмник — видимо, найденный в кладовке или на чердаке. Провод волочился по полу, антенна была погнута, но в целом прибор выглядел так, словно ещё мог работать.       — Смотри, что откопал, — Вилли плюхнулся на стул у кровати и принялся крутить ручку настройки. Из динамика сначала раздалось шипение, потом обрывок чьего-то голоса, потом снова шипение. — Вау, это радио. Я никогда вживую не видел, только в тик-токе попадались видосы со старой техникой. Интересно, а тут есть печатная машинка? Хён, ты пользовался когда-нибудь печатной машинкой?       Тэхён вздохнул. На самом деле Вилли был очень напористым и громким, поэтому от него начинала болеть голова, но сейчас этот шум даже не раздражал. Может, просто не было сил раздражаться, поэтому он вкрадчиво ответил:       — Это было слишком давно, а я не настолько старый.       — Да ну? — Вилли покрутил радио в руках. — А на чём ты тогда печатал в детстве?       Тэхён промолчал. Он понятия не имел, на самом деле. Может, в его детстве ещё существовали печатные машинки. Может, нет. Он был слишком занят прятаньем в кладовке от отца, поэтому что-то не особо ему то время запомнилось. Только в уже более осознанном возрасте он помнил, что примерно происходило вокруг — как минимум компьютеры уже существовали.       Вилли вновь принялся крутить ручку, пока сквозь помехи не пробилась музыка — старый джаз. Саксофон выводил мелодию, и в комнате вдруг стало чуть более наполненно.       — Круто, да? — Вилли обернулся, закусив в интересе губу. Кажется, ему нравилось всё здесь трогать, щупать и изучать. Пожалуй, так и должно быть.       Но Тэхён вновь не ответил. Он смотрел в потолок, и перед его глазами встала совсем другая комната. Кухня Джинхёка — старая, с деревянными балками под потолком и приоткрытым окном, из которого доносились звуки сада, стрекотание и пение птиц. Радио стояло на подоконнике, и оттуда лилась та же самая музыка, периодически пропадающая под натиском свежего ветра, что задувал в комнату листья. Джинхёк помешивал что-то в кастрюле и напевал себе под нос, а Тэхён сидел за столом и чистил овощи. Было спокойно и так, как никогда больше не будет.       Он помнил это — и не верил, что это было с ним.       Воспоминания тускнели с каждым годом, словно выцветали на солнце, и теперь казались чем-то поддельным. Чем-то, что он себе придумал, чтобы не сойти с ума. Чем-то, чего у такого, как он, не могло быть. Но музыка странно пробудила в нём далеко запихнутое воспоминание. Наверное, возвращаться к нему было слишком больно, вот он этого и не делал.       На самом деле, лучше бы даже забыл.       — Хён? — Вилли нахмурился, заметив, что Тэхён молчит. — Ну чего молчишь, прикольная штука же. Выключить?       — Нет, — голос прозвучал тихо. — Оставь.       Когда Вилли заметил, что Тэхён был на грани заснуть, сделал звук потише, оставил радио на тумбочке и тихо шмыгнул из комнаты, прикрыв за собой дверь.       Прошло совсем немного времени и в комнате послышалось мерное сопение.

* * * * * *

      — И что ты делаешь? — в дверях образовался Чонгук, оперевшись о косяк. Он наблюдал за тем, как подросток спешно собирает спортивную сумку, запихивая туда что на глаза попадётся: блокноты, ручки, кажется, распечатки с домашними заданиями, несколько футболок и штаны. Зачем? Бог его знает.       — Собираюсь к хёну. Он не отвечает на звонки, хотя обещал. Но это неважно, я тоже обещал приехать.       — Зачем?       — А ты чё докопался? — огрызнулся в конце концов Вилли. Он даже действительно хотел ответить, мол, собираюсь потому, что хочу провести время с хёном не в этой тюрьме, а в другом месте, может, это будет ощущаться иначе, они поиграют в саду в какой-нибудь баскетбол и чем там ещё иногда люди занимаются, чтобы развлечься. Да, он сам понимал, что его фантазии слишком уж радужные, но, в конце концов, никто не мог предсказать, как всё повернётся. — Тебя, я смотрю, вообще не тревожит, что он не на связи.       — Я всё равно вижу его местоположение, — Чонгук пожал равнодушно плечами. — Не опасно ли к нему отправлять малолетнего убийцу?       — Я-то убийца? На себя бы лучше посмотрел, — презрительно кинул Вилли, дёрнув плечом. Мускулы на лице Чонгука невольно дрогнули, но он сохранил лицо. — Строишь здесь из себя невесть что. Ради приличия хотя бы проявил беспокойство. Но ты же свято уверен, что от тебя не сбегут, да? Ублюдище.       Чонгук вздохнул. Он хотел поехать к Тэхёну, но обещал сам себе, что не тронет его, пока не пройдёт хотя бы неделя. Две недели. Иначе в чём смысл его обещаний? Он был искренне уверен в том, что доставит дискомфорт и неудобства. Договорённость заключалась в «отдыхе». А что было работой Тэхёна? Сам Чонгук.       Поэтому и отдыхать было положено «от него», что было бы невозможным в его присутствии.       Чонгук не знал, делает ли всё правильно. Последние свои действия он уже и сам трактовал через призму собственного эгоизма, боясь представить, как выглядел всё это время для Тэхёна. Выбраться из ловушки собственных же привычек кажется невозможным, потому что теперь любое действие словно бы скрывает под собой какой-то особый и порочный смысл.       К обеду он уже остался в пентхаусе совершенно один. Внезапно для себя он думал об отце. Точнее, мысли об отце приходили сами, незваные и непрошеные. Казалось бы, с чего именно сейчас? Наверное потому, что его накрыло странное чувство «невписываемости». Если бы его убрали из переменных, изменилось бы что-то в лучшую сторону? Для других.       Ему и так было хорошо. Это была его «лучшая сторона». Чонгук действительно в это верил, но на сердце отчего-то всё равно было тяжко. Как тогда. Когда у него была Сола и её любовь. Когда он стоял перед важными изменениями и впервые вступил на должность, заменив отца.       Тогда казалось, что он всесилен. Что он всего достиг. Пришёл к тому, чего желал. А потом то, что придавало сил, начало разрушаться и разрушать его, уходить из-под ног, а в сердце подозрительно кололо пузырьками, состоящими из воздуха. Они ничего не весили и были такими же пустыми, как и всё, что окружало его.       Странно так. Даже если что-то не имеет веса, оно может доставлять дискомфорт.       И внезапно Чонгук подумал, что он виноват. Он не понимал в чем и перед кем, но эта тень не покидала его, а следовала по пятам. А потом жизни, окружавшие его, одна за другой накренились и сломались. Словно они были деревьями, а он — ветром, что раскачал кроны и сломал ветви.       А наказывать его было некому, кроме него самого. Но он не наказывал. И иногда даже не раскаивался, а лишь пытался избавиться от чувства лишнего обременения и иррационального страха перед вседозволенностью. И тогда он задался вопросом: а точно ли он должен ощущать это?       И перед глазами возник отец, который никогда ни перед кем не извинялся, даже когда был неправ. Который считал, что признать ошибку — значит показать слабость. Который однажды, не совладав с гневом, обварил ему, своему сыну, плечо кипятком, а потом повесил на него вину. Чонгук помнил, как стоял на коленях и думал, что боль — это плата за что-то, что он сделал не так. И если понять, что именно, и больше так не делать, боль прекратится. Естественно, она не прекратилась. Но он на всю жизнь запомнил: ошибаться нельзя. Ошибка — это боль. Признать ошибку — это снова боль. Лучше никогда не признавать. А ещё лучше — никогда не ошибаться.       Но теперь казалось, словно и он сам — сплошная ошибка. Потому так больно и некомфортно.       Потому что в какой-то момент он не допускал ошибок. А боль не уходила.       Раньше он искренне верил, что заслужил всё это. Иначе зачем взрослому человеку поступать так со своим ребёнком? Родители бьют детей не просто так — есть причина. Верно? Чонгук раньше бы ответил «верно» без колебаний, но сейчас он сомневался, было ли это здоровым.       Принесло ли это тот урок, который хотели в него вложить? Или он научился бояться, имитировать и сгорать в других, чтобы заглушить страх перед свободой? В оковах иногда казалось безопаснее, чем без них.       И Чонгук задумался — это точно то, к чему он должен был прийти? Точно ли так выглядит власть? Точно ли так выглядит жизнь человека, который уверен в том, что делает?       Точно ли Чонгук смотрел на мир трезвыми глазами?       Он прожил с этим тридцать с лишним лет. И вот теперь сидел в пустом пентхаусе, пил виски и думал о том, что вся его жизнь — это попытка доказать мёртвому отцу, что он чего-то стоит. Бизнес, деньги, коллекция антиквариата, бесконечные золотые птицы — всё это были не его желания. Это была подпитка для самооценки, которую отец сломал ещё в детстве. Он покупал любовь, потому что не верил, что её можно получить даром. Он контролировал, потому что боялся, что если отпустит — от него уйдут. Он никогда не признавал ошибок, потому что это означало бы, что он — такой же слабак, каким его считал отец.       А в сухом остатке он просто «ублюдище». Он ненавидел этого мальчика всем сердцем. И потому, что он был его живым воплощением, повторяя почти все черты его лица, и потому, что тот имел право голоса, которого не было в своё время у него. Выбивался из картины, и хотелось вдолбить его в готовую композицию, запечатать там, чтобы всё было гармонично.       Но гармонично ли на самом деле? Композиции бывают разными и, может, композиция жизни Чонгука совершенно не обладала никакой человечностью, поэтому всё, что способно было говорить о чувствах, немедленно пресекалось и вбивалось гвоздями в готовый концепт, лишаясь индивидуальности и того самого «голоса». Потому что лишённый голоса через боль слушал, что у других он есть.       Поэтому он ненавидел этого мальчика. Он не мог его любить.       В детстве Чонгука не было места неудобству. Было только соответствие и наказание за несоответствие. И вот теперь он, Чон Чонгук, смотрел на мальчика, который позволял себе всё то, чего он сам боялся, — и ненавидел его за это. Порою иррационально и незрело.       И вместе с этой ненавистью — или под ней, или где-то рядом — жило другое чувство. Чонгук не сразу понял, что это. А когда понял, чуть не рассмеялся вслух от абсурда. Хотелось зарыться мордой в песок и впервые спрятаться, но он не мог слишком долго бегать от реальности, отрекаясь от ответственности.       Он привык отрицать свои ошибки. Он привык приписывать эти ошибки другим людям. Привык прощать себя там, где прощать было нельзя, а где было можно — не прощать. Он сплошь и рядом состоял из цепочек закономерных ошибок, обмотанный ими вокруг шеи — и всё ещё делал вид, словно ошибки это не его — чужие. Передавал цепочки в чужие руки, вворачивался в ошибки, обматывал ими шею, но обвинял окружающих в том, что это они его «душат», а он просто не может выбраться из цепей.       Он вспомнил, как месяц назад случайно столкнулся с Вилли на кухне. Мальчик сидел на подоконнике, болтая ногами, и ел какие-то вонючие сухарики. Чонгук хотел пройти мимо, но зачем-то сказал: «Воняет». Вилли, не оборачиваясь, ответил: «От тебя тоже». Чонгук тогда сжал челюсти. Дерзость и этот независимый тон выводили его из себя. Особенно выводило то, что парень сидел к нему спиной и даже не поворачивался. Он был по-неправильному смелым, и именно сейчас Чонгук понял, почему ему казалось это неправильным.       Потому что не вписывалось в готовую композицию. Выбивалось из того концепта, в котором рос он сам. «Так нельзя, так нельзя!». А как можно тогда? В тряпку молчать перед любым взрослым? Кажется, Чонгук увидел капканы, которые сам же себе и расставил, приняв за правила и подгоняя под них других.       Потому что так было знакомо и казалось правильным.       Недели три назад, в коридоре, они снова столкнулись. Вилли вышел из душа, параллельно вытирая мокрые зелёные волосы и шлёпая босыми ногами по паркету, оставляя мокрые следы. Чонгук, увидев это, скривился, сказав что-то колкое, на что Вилли предсказуемо скорчил рожу и демонстративно прошёл дальше, не вытирая за собой. Чонгук же смотрел на эти следы и думал о том, что в его детстве за такое могли если и не распять, то хотя бы просто запереть в комнате на «подумать». В итоге он проигнорировал произошедшее и ушёл в свой кабинет.       Убирал потом, конечно же, Тэхён. Он тоже не любил беспорядок, но не требовал его соблюдать других. Его работой было поддерживать чистоту.       Было и ещё кое-что. Несколько месяцев назад Чонгук проснулся ночью и пошёл на кухню за водой. В гостиной горел свет — Вилли сидел на диване, уткнувшись в телефон, и не заметил его. Чонгук остановился в проёме. Мальчик слушал музыку в наушниках и что-то рисовал в блокноте — карандаш скользил по бумаге быстро и уверенно. Чонгук поймал себя на мысли, что никогда не видел, чтобы Вилли был так сосредоточен и спокоен. Не дерзил, не огрызался — просто рисовал. Чонгук, стиснув губы, удалился обратно в спальню, так и не утолив жажду.       Он не знал, зачем вспоминает всё это сейчас. Может быть, затем, что в этих неловких и колючих, почти случайных обрывках, была какая-то нить, которую он раньше не замечал. Они не разговаривали по душам. Они вообще почти не разговаривали. Но они жили в одном доме, дышали одним воздухом, и Чонгук, сам того не осознавая, копил эти обрывки.       Вилли родился из-за него. И не он был ошибкой, а Чонгук, который породил его. Своим эгоизмом, желанием обладать, своей связью с сестрой, которой никогда не должно было быть. Он пытался исправить неправильные отношения с Солой, но никогда не пытался справиться с последствием. Его собственная кровь ходила по этому дому, хлопала дверьми и называла его ублюдищем.       Чонгук никогда не думал о себе как об отце. Это слово вообще не имело к нему отношения — оно принадлежало другим людям, тем, у которых были семьи, дети, дом с лужайкой и воскресные обеды. У него ничего этого не было, и он не хотел. Он вообще не был уверен, что способен на выстраивание отношений. Неважно, с кем, и неважно, каких. Просто, похоже, не был способен.       Но факт оставался фактом: где-то на кухне стояла кружка, из которой Вилли пил чай, на подоконнике в гостиной валялся его блокнот, и в коридоре до сих пор пахло его шампунем, какими-то дешёвыми мармеладками, газировками.       Отец. Омерзительное слово. Чонгук ни за что бы добровольно не захотел обозваться этим статусом, но, к сожалению, он породил ребёнка. С которым что-то нужно было решать, как-то… браться за него, не перекладывая ответственность. Но он физически не мог. Ему проще было представить, как он продаёт этого мальчика, нежели испытывает к нему какие-то родительские чувства.       Что в его случае было бы лучше? Отказаться от ответственности или принять её? В первом случае он не мог гарантировать, что не превратится в тирана, как собственный родитель. Во втором он бы избавился от ненужного груза, от чувства вины, и, возможно, о мальчике позаботились бы те, кто искренне этого хотел.       Но стало бы ему легче от такого выбора?       Чонгук вздохнул. Виски закончился, и он заглянул на дно стакана. Возможно, то, что происходит сейчас — и было лучшим решением. Он снял груз ответственности с Солы, повесив на себя самостоятельно каждодневные муки созерцания перед собой порочно явившегося на свет ребёнка. Этот ребёнок ковырял шрамы в его душе каждый чёртов день. Можно ли это назвать искуплением?       Терпеть эти муки — это искупление? Чонгук не знал, но, кажется, только под такой призмой мог принять нынешнее положение вещей и наличие… сына? фу, мерзко. Подростка. В его жизни.       Чонгук ещё какое-то время сидел, глядя на пустой стакан. Он не был пьян — скорее, наоборот, какая-то неприятная, звенящая трезвость накрыла его, стоило мыслям осесть и перестать кружить в голове.       Он подумал о том, что, возможно, зря отпустил Вилли. Что взрослый мужчина должен был сам сесть за руль, а не позволять подростку в одиночку тащиться через полгорода к человеку, который, вполне вероятно, вообще не хочет никого видеть. Но эта мысль обременяла той самой ответственностью, которую Чонгук избегал. И той самой неуютной гранью мысли: «А точно ли родители имеют право так поступать?»       Имеют право давить авторитетом, взывать к чувству вины, когда не виноват. Перекладывать ответственность на ребёнка за свои ошибки и неумение воспитывать. Почему Чонгук, поцеловав сестру первый раз в двенадцать лет, был виноват в том, что не знал, что так нельзя? Почему он был виноват в том, что не знал, как и кого правильно любить?       Почему вообще…       Нет, конечно, сейчас он виноват. Потому что он взрослый. Но тогда…       Чонгук не уверен. Он не уверен, может ли ребёнок в двенадцать лет быть в чём-то «взрослом» виноватым. Влечение, любовь — отнюдь не детские темы. Их понимание порою не приходит и в глубокой старости.       Вилли, как ни крути, был ребёнком. Тогда почему же он обращался с ним, как с неудобным ровесником, у которого просто меньше авторитета? Наверное, это и было настоящей слабостью — пользоваться годами собственного опыта перед тем, у кого ничего и никого не было. Так же поступал и его отец.       И любой другой взрослый, требующий от детей того, что они не могут дать.       Чонгук вздохнул. Он не боялся, что Тэхён его прогонит. Этого он ожидал и был к этому готов. Испугался он другого: что Тэхён его не прогонит. Что посмотрит на него тем самым пустым, безразличным взглядом и скажет: «Как хотите». И Чонгук снова не поймёт, что за этим стоит. Снова будет гадать: смирение это, равнодушие или та самая вежливая покорность, от которой у него уже сводит зубы.       Прошла всего неделя. За эту неделю он обратил внимание на столько вещей, которые игнорировал годами, что просто хотел запереться в кабинете и не выходить оттуда — там было безопасно, не было всех этих проблем, странного ощущения одиночества и вины. Он был виноват перед слишком многими людьми, и ощущение этого было чересчур невыносимым.       Но, может, не таким невыносимым, как невозможность приготовить себе вкусный чай. Жаль, что это сравнение обесценивает его раскаяние своей непропорциональностью.       Чонгук встал. Прошёл по пустому периметру, остановился у двери в комнату Вилли. Она была приоткрыта, и оттуда пахло тем самым мармеладом и газировками. На полу валялся носок. На столе — раскрытый блокнот с какими-то каракулями на полях. Чонгук захлопнул дверь и пошёл к себе обратно в комнату. Так прошёл день, второй.       Он работал, особо не отвлекаясь на еду и сон, игнорировал странные мысли, что лезли в голову, писал отчёты до того момента, пока на телефон вечером не пришло сообщение:       «Какое расписание приёма лекарств у Тэхёна? Я не знаю, что, сколько и когда ему нужно пить. Ты знаешь?»       Чонгук несколько секунд смотрел на буквы, а потом по затылку прошлись мурашки. Что случилось? Он так и отправил этот вопрос, на что получил ответ:       «Болеет».       Чонгук встал из-за стола и подошёл к окну, тут же набрав номер психотерапевта, у которого лечился Тэхён.       — Добрый вечер, Господин Чон. Вас что-то беспокоит?       — Добрый вечер. Тут такая ситуация: кажется, ваш пациент слёг с серьёзной болезнью и не может позаботиться о себе сам. Я бы хотел уточнить по поводу лекарств, которые он принимает, в какой дозировке и по какому расписанию.       Получив рецепт, Чонгук скинул трубку, и, переписавши всё на листок, выслал Вилли фотографию. Именно после этого краткого и сухого диалога он понял, что ему необходимо приехать. И да, это было удобно использовать как предлог, как оправдание, как очередную слабость, но в этот раз это действительно казалось необходимым.       Если Тэхён заболел, о нём должен был позаботиться человек, который действительно знал, как. Чонгук планировал приехать и вызвать врача на дом для осмотра — он действовал и принимал решения на удивление быстро, даже не успев проанализировать, испытать неудобство, досаду, страх, тревогу. Ничего из этого.       У него не было чёткого плана. Он вообще не привык действовать без плана, потому что план предполагал контроль. А контроль предполагал, что он знает, что делает. Сейчас же он не знал — просто понимал, что если останется в этой тишине ещё на один вечер, то сойдёт с ума.       Хотя, кажется, он давно уже свихнулся, просто понял это только сейчас.       Чонгук вызвал машину, потому что после очередного виски не рискнул садиться за руль. И приехал на рассвете. Дорога отняла больше времени, чем он рассчитывал — ночной туман опустился на трассу плотной пеленой, и пришлось сбавить скорость, хотя внутри всё горело нетерпением.       Особняк встретил его тишиной. Не благоприобретённой и ухоженной, что Тэхён часто наводил в доме, словно полируя каждую поверхность до безмолвного блеска, а густой и тяжёлой, как тот самый туман, что накрыл трассу. Света в окнах не горело, дверь оказалась незаперта. Эта странная деталь уколола Чонгука. Чтобы Тэхён и не закрыл дверь?       Он нашёл его в спальне на втором этаже. Вилли сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и дремал в неудобной, полусогнутой позе, с телефоном в руке — видимо, так и уснул, изучая рецепт. А на постели, под ворохом одеял, укрытый с неряшливой заботой, лежал Тэхён. Лицо его было бледно, почти прозрачно в утреннем полусвете, на лбу прилипла влажная прядь, губы запеклись, и дыхание выходило хриплым.       Чонгук остановился на пороге. Он видел Тэхёна больным прежде — случалось, простуда сбивала его с ног на день-другой, но тогда всё было иначе. Тогда Тэхён уходил в свою комнату, отлёживался, а через положенное время возвращался к своим обязанностям, и Чонгук не задавался вопросом, кто приносил ему воду и лекарства, кто поправлял одеяло и задёргивал шторы, чтобы свет не резал глаза.       Конечно же, никто.       От этого на душе неприятно царапнуло. А ведь он мог бы… но, отчего-то, мысли о простой, бытовой и ненавязчивой заботе никогда не приходили ему в голову. Ни разу. Чонгук крепко задумался.       А ведь и правда. Всё, что он делал для Тэхёна, измерялось денежным эквивалентом — единственным, что ему было знакомо, как мера «заботы». Но он никогда не догадывался выразить чувства или мысли мелочами — заваркой чая, завтраком, помощью с уборкой. Никогда.       То было исключительно прерогативой Тэхёна, и Чонгук попросту даже не додумался, что деньги вообще не выглядят, как выражение привязанности и заботы. Это такая простая, очевидная истина, но она буквально заставила Чонгука впасть в ступор. Он никогда даже не представлял, чтобы сделать что-то для Тэхёна в другом ключе.       Он по-настоящему для него никогда ничего и не делал. А если бы делал?       — Вилльям, — позвал он негромко.       Парень вздрогнул, открыл глаза и, узнав его, не выказал ни удивления, ни злорадства. Только усталость.       — Температура снова поднялась, — сказал Вилли, растирая затёкшую шею. — Всю ночь метался и бредил. А ещё его рвёт после еды.       — Скорее всего дисбаланс в микрофлоре желудка из-за антибиотиков. Иди вниз и приготовь сухари, — распорядился Чонгук, и голос его прозвучал ровно, но Вилли, видимо, расслышал в нём нечто такое, что заставило его подняться без возражений. У порога он обернулся, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и вышел, оставив их наедине.       Чонгук стоял у кровати, не зная, с чего начать. Он не умел ухаживать за больными, и только недавно, буквально пару минут назад, осознал, что он не умел быть тем, кто выражает чувства и мысли через микрожесты. Он мыслил большими категориями, цифрами, но никогда не человеческими сердцами и потребностями. Потому что чужие нужды не казались Чонгуку тайной — всем нужны деньги, активы, золото, роскошь. И при заключении сделки можно получить свою выгоду. Все в плюсе — так он думал.       А сейчас стоял, склонившись над постелью, и думал — а точно ли… это нужно всем? Кажется, Тэхён не стал бы счастливее от денег. Казалось, что раньше — да. Но что бы действительно принесло в его жизнь хотя бы немного приятного?       Чонгук действительно не знал. Он открыл происходящее сейчас для себя с другой, новой стороны, к которой давно ослеп, и растерялся. Они с Тэхёном никогда не выходили из своих ролей: один раб, второй — господин, принимающий «заботу». Вот эту вот натужную и отработанную, лишающую автономии.       Но обратного никогда не происходило.       Часы на стене отсчитывали секунды, и дыхание Тэхёна было хриплым и неровным. В этой настоящести, в этой естественной слабости перед жизнью и перед болезнью, не было ничего привычного от выверенной осторожности и подчинения. Была только человеческая слабость перед собственным телом, из-за которой становилось трудно даже укрыться самостоятельно.       Чонгук опустился на край постели. Кровать прогнулась под его тяжестью, и Тэхён негромко застонал. Он же в ответ на это протянул руку и коснулся лба. Кожа под пальцами горела, хотя градусник показывал уже более приятные глазу цифры, не наталкивающие на мысли о денатурации белка.       Чонгук вздохнул. В его взгляде промелькнуло что-то благоговейное и вместе с тем тоскливое, когда понял, что не помнит — прикасался ли он к Тэхёну вот так бесхитростно? Не обременяя договорными отношениями, не давя и не ожидая.       Конечно, он старался не давить, старался расширить границы — свои и его, но… Тэхён был загнан в угол. У него никогда не было настоящего выбора, и Чонгук, прекрасно зная это, лишь усугублял ситуацию, полагая, что людей и их согласия добиваются только подобными методами. Разве можно получить согласие просто так, когда для этого не выстроены нужные условия?       Чонгук мягко провёл рукой по лбу Тэхёна, и выражение его лица сделалось сложным. В груди сердце неприятно потянуло мыслью, которую он не хотел оформлять во что-то связное, но что невозвратно пришло в его травмированный ум. Тэхён никогда по-настоящему ни на что не соглашался, а Чонгук никогда по-настоящему ему ничего не предлагал.       Видя своего… этого человека столь измождённым, Чонгук склонил голову. Возможно, он совсем не представлял, что значит любить. Он ожидал, что это — отдаваться без остатка, но реальность показала, что если отдаваться без остатка — от тебя действительно ничего не останется. Ведь ты же отдавался без остатка.       Тэхён боролся с ним, как мог, но разве же хватит его, уставшего от жизни, и дальше на эту борьбу? Чонгук осторожно взял чужую влажную ладонь в свою, погладив пальцем кожу. Кажется, он оказался не самым милосердным. Если даже он не оказался самым жестоким, ведь совсем не оставлял пространства для свободы.       С остальными владельцами Тэхёна не насиловали эмоциально так, как это делал сам Чонгук, пытаясь выиграть в свою пользу, но почему-то только теряя от своих решений.       Мысль ускользнула, как только Тэхён повёл головой, ища прохлады, и Чонгук, не отдавая себе отчёта, провёл пальцами по его влажным и спутанным волосам, отбросив прядь со лба.       Жест вышел неловким и неумелым, но Чонгук ощущал в кончиках своих пальцев чуждую ему искренность. Кажется, он действительно совсем не знает любви. Тогда что же он чувствовал к Тэхёну? Может, это его искажённое понимание данного чувства?       Тэхён выдохнул во сне, и его лицо, всё ещё болезненно заострённое, на мгновение утратило напряжение. Словно то мимолётное прикосновение, искренняя искорка в нём, разгладили на мгновение все тяготы и тревоги.       И что же с Тэхёном делать? Запереть его нельзя, но и выпустить тоже — он зачахнет. Сломанная, глупая птичка.       Чонгук замер, глядя на свои пальцы, лежащие на чужом виске. Он не узнавал себя в этом жесте, и выражение эмоций сделалось сложным. По-хорошему нужно было отлипнуть от измождённого лица, но ему пришлось сделать усилие над собой ради этого.       Татуировка на щеке потускла, и Чонгук, словно прощаясь с ней, в последний раз провёл кончиками пальцев по контурам. А затем отстранился от болеющего тела, не смея трогать боле — ему не разрешали. Пусть и очень хотелось.       Он принёс воды, нашёл в ванной чистое полотенце, смочил прохладной водой и приложил ко лбу. У него это вышло предсказуемо лучше, чем у Вилли. Тэхён не просыпался, но на каждое прикосновение отзывался — то нахмурится, то нос сморщит, то вообще отвернётся. Чонгук невольно этому усмехался — даже сквозь сон колючий и отвергает его.       Потом он поменял промокшее одеяло на сухое, подтыкая края так, как никогда не делал для себя. Потом сварил кисель — чай же ведь уже стыл на тумбе, а позаботиться всё ещё хотелось. Правда, то был кисель не домашний, не натуральный, а из пакетика. Но всё равно он показался Чонгуку вкусным и тёплым, поэтому он оставил его на тумбочке на случай, если Тэхёну захочется его попробовать.       Вилли, вернувшийся через час после гуляний в саду (на самом деле он сидел в телефоне, покачиваясь на качельках на заднем дворе), нашёл Чонгука в следующем положении: он сидел на краю кровати, одной рукой поддерживая затылок Тэхёна, другой поднося к его губам край чашки, и делал это с такой сосредоточенностью, с какой, кажется, даже свои биржевые бумажки не проверял.       Тэхён выглядел совсем равнодушным. Он пил маленькими глотками, а затем отвернул голову, не желая смотреть Чонгуку в глаза. Тот досадливо сел обратно на стул.       Вилли, цокнув языком, бесшумно отступил в коридор, оставляя их вдвоём.       Чонгук же взбил Тэхёну подушку, поправил одеяло и остался сидеть, не в силах уйти. Голова его склонилась, пальцы сами собой нащупали запястье Тэхёна и задержались там дольше, чем требовалось. Всё-таки его эгоизм был чуть сильнее здравого смысла. Кожа под его ладонью была горячей, живой, и это было так не похоже на тот отстранённый холод, которым Тэхён оборачивал себя в повседневности, что Чонгук не мог оторваться.       Чувство, заполнившее грудь, казалось неуклюжим. Впервые оно не боролось с жадностью, с желанием завладеть, приструнить, подчинить. Оно просто было вот таким в своей естественности — странным, кривым и непривычным, но, на удивление, достаточно приятным, чтобы хотеть ощущать эту неуклюжесть вновь.       Чонгук сидел в полумраке спальни, сжимая чужое запястье, и боялся пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкий, невесомый покой, впервые установившийся между ними.       Тэхён спал тяжело, но без бреда, и на его измождённом и заострившемся лице не было ни привычной собранности, ни той отстранённой вежливости, которой он отгораживался от мира. Он просто был расслаблен и беззащитен — это что-то необратимо шевелило в душе Чонгука, которому уже становилось неуютно от этого трепета, постукивающего словно пальцами по мембране сердца.       В итоге он взял сухую тряпицу, чтобы отвлечься, и вытер пот со лба Тэхёна, провёл по вискам, по скулам, по шее. Кажется, он начинал понимать, что такого особенного крылось в рутине — она убивала мысли. Может, поэтому кое-кому удалось продержаться так долго — он с головой зарывался в задачи, которые придумывал себе сам.       Выращивал растения, хотя в том не было нужды, убирался каждый день, готовил. В таком темпе дни сливались в бесконечность, и мысли тонули в этой бесконечности, как в болоте. И облегчение, и страдание одновременно. Чонгук бы не осилил — просто свихнулся.       С этими мыслями он сидел, прислонившись к изголовью, и, когда Тэхён начинал метаться, клал руку ему на плечо, удерживая, успокаивая, и чувствовал, как под ладонью постепенно расслабляются мышцы и как выравнивается дыхание.       Атмосфера для Чонгука сейчас казалась баюкающей. Он попробовал для себя в отношении Тэхёна что-то новое — и ему даже понравилось. Возможно, это временно и только потому, что его… вымученную и скованную ласку не отвергали. В других бы обстоятельствах Чонгук даже не пытался, потому что не видел бы в этом смысла и не понимал бы, каков от этого результат.       А сейчас было можно стать кем-то совершенно иным. Кем-то, кто не он. И кем-то, кому несвойственно быть нежным не на словах, а в действиях.       Чонгук набрал номер и вызвал доктора на дом. Он сделал минимально нужное, но заключение врача было бы лучше. Тот должен был приехать следующим днём.       И замечательно, что следующим. У него ещё было немного времени.