your kind of repentance.

— Этим днëм людей было больше, чем обычно. Настали тяжëлые времена, в желании получить милость божия, в церкви идут все. — Кадзуха немного мнëтся, отчего — неясно. Желает сказать что - то, выразить мысль эту, но совершенно не выходит, и потому лишь молчать остаëтся. Соответственно, молчание это Отец Святой замечает, даже, если занят был разглядыванием иконы Матери Божьей, но ничего не говорит, решает оставить в тишине вопрос данный. — И пока люди эти веру собственную подкрепляют молитвой, пока намерения их чисты и лжи не несут, милость обязательно прибудет к ним, как дар. Господь Бог наблюдает за нами, и обязательно смилуется, если желание твоë словом добрым сходит с уст, доставляя благодать. — Наконец оборачивается Отец к юноше, что столь зачарованно речь эту слушал, внимательно вникал в слово каждое и кивал, губу закусывая. — Ответь: что же ты скрываешь? Господу Богу известны тайны твои, и сердце твоë должно быть открыто для исполнения желаний и намерений чистых. Подходит Сиканоин ближе к сестре, смотрит внимательно в глаза кроваво - алые, чистые, подобно хрусталю. Словно те — мир невинный, что сейчас в раздумьях находится, мечется в желании рассказать и сокрыть правду неприятную. Но тем не менее ждут терпеливо, не желая тревожить сердце нежное лишними вопросами и неясностями. Необходимо дать время юноше, даже, если этим временем будут целые сутки, но видит насквозь — тайна эта явно тëмная, поскольку Каэдэхара голову несколько виновато опускает, сцепляет пальцы собственные на уровне груди и выдыхает тяжко. — Ах, Отец... Грешный я(что, к слову, сказано было с особенной горечью, разочарованием в самом себе). Я полюбил мужчину, и отмыться от греха этого будет невероятно тяжело. Чувство, словно я провинился пред Господом Богом, верю в которого, полюбив своего ближнего. И кажется мне, что невзлюбит Он меня за это, отречётся от меня. — Едва слышно, но различимо в тишине ночной центрального нефа лепечет юноша, наконец поднимая взгляд стыдливый, взирая на отца. — Я полюбил Вас, Отец. Прошу, помогите мне искупить этот грех и очистить душу свою. На душе моей чувство, словно грехов невероятное множество, и не упомнить каждый мне, словно не простит Бог меня. Как замаливать грех мне этот? Не понимаю я, Отец... В смятении я, потерян, словно забыт. Боюсь, что одного лишь коленопреклонения не хватит, не выйдет замолить грех... В этот момент Хэйдзо — умелый актëр — призадумался, словно искал решение проблемы. Неспеша прикрыл глаза, выдохнул и продолжил думать, прокручивая в голове собственной слова чужие, сказанные голосом нежным, мягким, как всегда столь чутким и эмпатичным. Кадзуха был подобен маленькому лучику света: совсем идиллическим, непорочным... Юноша, что стоял пред ним сейчас, действительно раскаивался в грехе собственном, желая, чтобы сам Отец, которого столь страстно и нещадно полюбили, помог очиститься от греха этого, замолить, показать Господу Богу, что раскаяние искреннее, а намерения его чисты. — Я знаю, как помочь тебе избавиться от греха, что ты несëшь на плечах своих. После покаяния этого душа твоя спокойнее станет, и не будет душить её ничто. Пред Господом Богом мы все равны и любит Он всех нас, готовый принять искреннее раскаяние. — Пальцы Сиканоина коснулись щеки мягкой лика напротив. Осторожно, несколько неспеша. Давно хотелось задеть эту кожу, проникнуться бархатом еë и разглядеть прелестные ямочки на щеках, узнать: действительно ли она такая же нежная, какой кажется на первый взгляд? Такая же тёплая и невинная, каким является Кадзуха? Да, действительно. Такая же нежная. И щëки румянцем вспыхнули моментально, отчасти предательски покраснели до самых ушей, облачая любовь, ещё ни разу не выраженную в полном её обличии. Кадзуха неловко отводит взгляд, до некоторой степени смущëнно, желает отвернуться - лик за подбородок ловят аккуратно и наконец целуют. Целуют совершенно до утомления медленно, наблюдая за сменой эмоций чужих, что так невероятно быстро перетекали от удивления, действительно некоторого изумления, к успокоению и желанию взять совсем немного побольше. Может, даже не немного - настолько избыточно, чтобы хватило на весь этот и следующий год; понимал Каэдэхара, что не хватит ему, что не сможет насытиться вкусом губ чужих, запахом вишни переспелой, присущей исключительно Сиканоину, которая никому иному не дана и дана не будет, ведь полюбили страстно его и только его, укутали в цепи верности нежные. И до момента этого не смел более грехов брать в виде влюблённости в другого, не смел Каэдэхара, оставался взгляд неискажённым исключительно к Отцу. Да, видно насквозь: где - то внутри Каэдэхара думает, что это всë неправильно, что нельзя осквернять святое место вещами подобными, но лишь сжимает плечи Сиканоина сильные в пальцах собственных, поддаëтся вперëд неуверенно немного, словно спрашивает: "Можно ли? Разрешите ли Вы мне, Отец, наглость подобную провернуть? Достоин ли я поцелуев Ваших страстных?". Ответ лишь в молчании останется. И Отец ладони собственные с лица убирает чужого, медленно прикасается к спине, исследуя тело юношеское, столь изящное и полное грации, словно был Каэдэхара родом из семей благородных; к самой талии ладони ведёт неторопливо, в желании сжать совсем аккуратно, прижать тело иное теснее, проникнуться наконец атмосферой мягкой, но чуть холодящей. В нефе прохладно, и по коже от самых пальцев на руках бегут мурашки, заставляя плечами повести несколько недовольно от чувств подобных, отвлекающих от поцелуя продолжительного. Темно и тихо — лишь каждый тяжëлый вздох монахини слышится всë более отчëтливо, и подобно крупицам сахара в чае растворяется, не долетая до стен. Лишь треск свечей освещает пустоту, лишь он оттанцовывает вальс на стенах нефа, привлечь внимание стараясь. Кадзуху отстраняют, даже, кажется, несколько неожиданно, но тем не менее - необходимо, и прижимают грудью к алтарю, где библия закрытая лежала. Пальцами он впился в дерево прочное, чëтко и тонко прогнувшись в пояснице. Кажется, большего сейчас и не надо было: лишь смущëнный юноша. — Нет, нет, Отец, только не в церкви... Матерь Божья всë видит, нельзя порочить Дом Божий соитием. Могут счесть за блуд и обрушить на нас не то, что взор недовольный, так ещë и гнев собственный... — Несколько замешкался Каэдэхара, и видно это уж очень хорошо , и несмотря на лепет робкий, осторожно Хэйдзо начинает с чужой головы клобук снимать, дабы наконец разглядеть волосы невероятно светлые, увидеть прядь ярко - алую, что с цветом глаз сливалась. Волосы мягкие словно душа неосквернëнная желанием нечистым, намерениями тëмными. Тонкий запах морского берега и нежного шлейфа ветра; откидывая пряди в сторону, наконец в затылок целуют, поддаваясь фантазиям собственным, возведëнным в мыслях когда - то столь сокрыто. — Ах, Отец... Н - нам действительно не стоит делать подобное в центральном нефе, тем более, пред иконами Матери Божьей, ведь вдруг действительно останется недовольна Она? — Всë в полном порядке, сестра. Именно так и происходит покаяние в грехах подобных — необходимо показать Матери Божьей и самому Господу Богу, что ты и вправду раскаиваешься в грехе своëм, желаешь милость получить. Открой библию, прочти мне Евангелие от Иоанна, глава тринадцать, стихотворение тридцать четыре и тридцать пять. — Юбку осторожно на юноше приподнимает, закидывая еë край на поясницу, чуть скомкав ткань. Голос тихий, глубокий, чтобы доверились ему точно. Слышит и видит самым краем глаза, как робко от алтаря отстраняются, чтобы открыть библию и наконец дрожащими пальцами страницы подчерпнуть, необходимую желая поскорее найти, ведь не прочтëт если и ослушается — недоволен Он будет. Не сможет тогда замолить грех собственный Каэдэхара и с грузом этим останется на плечах собственных. И как же жить ему в таком случае, прислуживая Господу Богу? Необходимо быть открытым пред ним, не скрывать желаний и грехов, ведь тогда, как говорил Отец, возможно милость заполучить Божию. Замачивая пальцы слюной собственной, Сиканоин выдыхает, словно и себя в некотором роде подготавливает, и стягивает нижнее бельë с монахини, оставляя его на самых щиколотках болтаться. Пока последний всë ищет главу необходимую, палец один неспеша вставляют, наклоняясь вперëд, чтобы грудью к спине прижаться, в затылок бережно поцеловать и уложить ладонь свободную на талию, поглаживая осторожно. Желает Хэйдзо, чтобы доверились ему полностью - от макушки до кончиков пальцев на ногах. — Необходимо зачитывать то, что я упомянул на протяжении всего нашего процесса соития, ты запомнил? Это очень важно, ведь так покаяние в грехе будет подкреплено, и он полностью спадëт с плеч твоих, не забывай. — Кивают и судорожный вдох опускают после поцелуя очередного в сгиб шеи, от которого ткань отодвинули аккуратно. Хэйдзо до сих пор предельно нежен и осторожен, что для него несколько удивительно: спутницы на ночь - каждая из них - не обладала такой же красотой и умением соблазнять лестно, так невинно и для самого себя немного неосторожно. Хотелось красоту эту присвоить себе, только себе, ухаживать за цветком чистым этим, не позволять кому - то иному притрагиваться без надобности. — Нашëл? Очень хорошо, Кадзуха, теперь начинай зачитывать. — Да, Отец... ах... — Кадзуха стонет протяжно, и звук столь бархатный ушам Сиканоина расстилается по нефу, так бережно, немного неуверенно, робко, словно разрешения тот спрашивает: 'Можно ли стону этому и всем последующим растянуться мëдом сладким по нефу, предстать покаянием, дабы от греха освободиться этого?'. И, наверное, разрешением можно посчитать, что второй палец вставили с осторожностью, продолжая подготавливать юношу, слушая совсем лëгкое хныканье и поскуливание, словно пальцев мало, необходимо больше, ещë больше. — Заповедь новую даю вам... Голос дрожит нещадно, ровно как и тело всë: приподнявшись на носочках, еле удерживается Каэдэхара, вжимаясь в алтарь несчастный, так ещë и умудряясь зачитывать главу из Библии. Вряд ли ему уж очень удобно, но места иного, к сожалению, в церкви нет для такого вида 'раскаивания', потому приходится обходиться тем, что имеется. Пальцы вынимают, оставляя монахиню наедине с мыслями собственными, да дыханием тяжëлым. В плечи голову вжимает Кадзуха, слушая внимательно, как тканями шуршат, одежду подкрепляя и убирая, как митру откидывают на пол немного также небрежно, как и клобук, который снят был лишь для открытия шеи, оцеловывают которую бархатно до сих пор, чтобы отвлечь и наконец член вставить. Тëплый контраст чувств - это вводит несчастного Каэдэхару чуть ли не в экстаз. — Да, верно, читай дальше. — Кивает и обеими ладонями талию юноши подхватывает Хэйдзо, чтобы амплитуду легче наращивать было. Но пока что выжидает терпеливо, сам дышит немного неосторожно тяжело. Внутри горячо и узко, потому не хочется доставлять неприятные чувства. — …да любите друг-... а - ах! Друг друга... — Наконец двигаться начинает Сиканоин, кивая каждый раз, мол, 'Верно, Кадзуха, читай дальше, у тебя неплохо получается'. Входить начинает резко, грубо, отчего алтарь трясëтся в самую малость, в который пальцами впиваются, опору находя и опуская стоны сдавленные, но столь ясные и сладкие, что останавливать это совершенно не хочется. да и не стоит: каждому это нравится. — Как я возлюбил в - ва - ах! Вас... так и вы да любите друг друга... Почти на каждую гласную торопливой речи, подобно щебетанию пташки, уж очень сбивчивой и дрожащей, что столь чëтко и метко попадает под толчки, приходится стон. И каждый этот стон разлетается, освещая свечи, иконы и колонны. Каждый этот стон помогает покаяться и грех на 'нет' свести. — Хорошо, очень хорошо, продолжай дальше. — шепчет в шею, челюсти смыкая на коже горячей, что испариной покрываться начинает от жара близости и любви. Поцелуй оставляет мягкий, словно извиняясь за укус этот. Толчки быстрые, резкие, немного наглые, и придерживает Сиканоин за талию, чтобы вдруг от бессилия не упал, но, вроде, Кадзуха и сам довольно неплохо держится за алтарь. Хотя страховка всегда нужна, ведь никто не знает, продержится ли сестра на ногах до конца замаливания греха. — Потому... потому узнают все... ч - что вы мои ученики... — Каэдэхара начал чаще заикаться, начал чаще стоны обронять, поскольку входить принялись глубже, явно чувствуя, что разрядка близка у обоих, не так долго осталось. Хотя, даже, если и так, моментом желали насладиться по полной, настолько сильно, чтобы о ночи этой вспоминать ещё долгое время. И сжимается, скулит Кадзуха достаточно ощутимее, мечась из стороны в сторону. — …если будете иметь любовь между собою... Хэйдзо обязательно бы похвалил сестру, да вот только занят тем, что прижимает тело к своему крепче, совершая несколько особенно глубоких толчков, отчего кончает Каэдэхара. Стонет беспорядочно, имя человека, которого столь страстно любит, повторяя из раза в раз голосом сдавленным, дрожащим. Сжимает член внутри себя, заставляя и Отца кончить. Ох, Боже, они действительно занялись чем - то подобным прямо на алтаре, пред иконами? — Твоë покаяние было достаточно хорошим, я тому свидетель. грех теперь твой таковым не является. — наперекор тяжёлому дыханию сразу же говорить начинает Отец, всё же, пожалуй, Сиканоину стоит признать мало того, что ему понравилось, так ещë и упомянуть то, что чувства чужие вовсе не безответны. Но это позже, чуток позже, но обязательно.