Пепел прошлых сожалений

      

Первая годовщина смерти Вэй Усяня

             Одежды кипенно-белого цвета, способные сравниться в своей белизне лишь с первым горным снегом, были насквозь пропитаны кровью от немыслимых усердий человека, чье тело они облегали. Раны от дисциплинарного кнута едва успели покрыться необходимой тонкой коркой, но каждое движение, совершенное чересчур резко или с излишним напряжением, закономерно приводило к выделению сукровицы, а иногда и полноценным струйкам крови, медленно стекающим по бледной исхудавшей спине. Золотое ядро работало на износ, стараясь помочь своему хозяину преодолеть такую же острую и ноющую, как и год назад, боль, и залечить ужасающие одним своим видом увечья. Но дисциплинарный кнут не был обычным кнутом; на его концы были наложены невидимые людскому глазу письмена, которые при соприкосновении с нежной кожей тормозили скорость распространения светлой ци, сосредоточенной в ядре. Более того, удар кнутом при вложении в него должной силы рассекал мышцы и сухожилия, неизбежно блокировал и повреждал меридианы, спрятанные под кожей. Для по-настоящему действенного лечения требовались хотя бы способные к лечению потоки ци, но что может сделать даже такое сильное и развитое, как у Лань Ванцзи, ядро, если те серьезно повреждены?              Старейшины запретили целителям помогать второму молодому господину Лань; все тонизирующие и заживляющие растворы, кроме одной единственной мази, избавляющей от заражения, тому не полагались. В это был вложен особый смысл — чтобы беспрерывно истекая кровью и чувствуя невыносимую боль, мальчишка, посмевший пойти против своего клана и предавший его идеалы, осознавал степень своей вины и страдал, каялся изо дня в день и стремился в последующем к беспрекословному подчинению. Чтобы из некогда светлой головы навсегда пропали мысли о недостойном, грязном убийце, омывшем мир людской кровью, о ненавидимым всеми темном заклинателе с устрашающим титулом — Старейшина Илина. Чтобы один из нефритов клана Лань, великий Ханьгуан-цзюнь, носящий статус благородного господина и светоча их мира, сделал над собой усилие и навсегда открестился от главного грешника среди заклинателей. Вернулся к праведности и добродетели и вырвал с корнем проросшую в сердце любовь к этому исчадию Диюя.              Конечно, приказ старейшин не исполнялся в полной мере — в конце концов, Лань Сичэнь не просто так носил титул Главы Ордена Гусу Лань. Он лично просил главного целителя Лань предоставить ему сильные заживляющие мази под самыми разными предлогами, вроде лечения несерьезных ранений с ночных охот или мелких повреждений от внезапно разбившегося чайного набора, хотя каждый из крыла лекарей знал, для чьего благополучия подобное на самом деле берется. Но никто из них не возмущался и не протестовал — наказание, что понес второй нефрит клана Лань, было излишне жестоким, и все это прекрасно осознавали, даже если до конца не знали истинных причин, которые к нему привели.              Более того, самые лояльные Главе Ордена старейшины, либо состоявшие в близком родстве с нефритами и их дядей, либо смотревшие на мир под близким к их мировоззрению углом, также считали подобные приказы глупостью и видели в нем лишь попытку проявления своего неоспоримого авторитета, а не заботу об исправлении Лань Ванцзи. Одним из таких старейшин был почтенный учитель Лань Сюэчэн, представитель пятого поколения Гусу Лань. Чаще всего он находился в уединенной медитации и изредка возвращался к преподаванию для самых старших адептов. Его золотое ядро было настолько мощным, что он смог прожить более ста пятидесяти лет — пусть и не обрел бессмертия, но знал очень много. Хотя ему и было всего два года в то время, но он удостоился чести своими глазами увидеть великую внучку основателя Гусу Лань, Лань И, до того, как ей пришлось покинуть орден.              Мужчина был очень уважаемым в клане и в совете старейшин — обычно одного его слова хватало, чтобы утихомирить особенно дерзких и непримиримых. Этой своре чересчур завистливых детей, как однажды разгневанно назвал их Лань Сюэчэн, просто повезло, что он находился в уединении в горах за пределами Гусу Лань и понятия не имел, что они собрались сделать с наследником. Конечно, Лань Ванцзи совершил преступление — поднял меч против членов своего клана, защищая человека, которого и мужчина, честно сказать, очень сильно не одобрял, но ту жестокость, с которой старейшины исполняли его наказание и измывались над ним во время лечения не мог оправдать даже сам факт содеянного.              Так что Лань Сюэчэн хоть и не прощал Лань Ванцзи за его поступок, но иногда, в особо холодные ночи, когда разбитый горем второй нефрит страдал от физической и ментальной боли, он лично приходил в цзинши и передавал ему светлую ци из своего ядра, понемногу склеивая разрушенные меридианы и пытаясь нейтрализовать въевшиеся за тридцать три удара кнутом в чужие кости письмена.              Но даже эта помощь, по существу, была бесполезной, пока Лань Ванцзи упрямо продолжал превозмогать себя, пытаясь подняться и отправиться к маленькому Вэнь Юаню, сраженному лихорадкой после событий на мертвой горе. Этот мальчик слишком напоминал о Вэй Усяне, которого он не мог спасти — и Лань Ванцзи не мог бы простить себе, если бы и эта крохотная невинная душа покинула мир. Лань Сичэнь подобным поведением брата был одновременно шокирован, расстроен и разгневан — во-первых, еще не было в истории человека, способного в первый год после такого жестокого наказания даже пытаться подняться и уж тем более сесть на постель — его брат обладал непоколебимой волей и это было достойно восхищения. Во-вторых, его любимый младший брат совсем не заботился о себе — он только и делал, что добавлял и так обессилившему ядру еще больше работы своими действиями, отказываясь послушать Лань Сичэня и дать себе время на столь необходимое восстановление. Ну и, в-третьих, конечно же, Глава Ордена непередаваемо злился и на присущее брату упрямство, и на излишнюю жестокость старейшин, и особенно на Вэй Усяня, ставшего причиной такого положения Лань Ванцзи.              В конечном итоге, Лань Сичэнь смог хотя бы на несколько месяцев успокоить брата — после того, как однажды лекари по просьбе главы тайно позаботились о ранах Лань Ванцзи, после спешно покинув его личные покои и забыв запереть дверь, второй нефрит буквально выполз наружу, пропитав все доски собственной кровью, стекающей из кровавых ран, с единственной целью — лишь бы увидеть Вэнь Юаня, мужчина не выдержал и принес все еще отходящего от лихорадки ребенка прямо в цзинши. Находящийся в полуобморочном состоянии от нагрузки и разрывающей изнутри боли, Лань Ванцзи едва смог сжать маленький кулачок ребенка бледными тонкими пальцами и почти сразу отключился, перед этим передав крупицы светлой ци, так необходимой ему самому, мальчику. Лань Сичэня в этот день едва не словил искажение ци, и так бы и случилось, если бы он не заметил слабый огонек радости, проскользнувший в уставших золотых глазах. Это было первой положительной эмоцией, отразившейся на лице младшего брата, и Лань Сичэнь заново учился ценить даже такие крохи.              Так Вэнь Юань и прожил в покоях Лань Ванцзи до полного выздоровления, хотя главный целитель и предупреждал об опасности заражения ослабленного организма второго нефрита. Но Лань Сичэнь больше не находил в себе сил отказать в чем-либо А-Чжаню — если этот ребенок мог помочь заставить Лань Ванцзи лежать и восстанавливаться в цзинши, а не насиловать себя и заново открывать раны, то так тому и быть. И это действительно помогло — раны очень медленно, но по чуть-чуть стали затягиваться, образуя тонкую корку. Лицо второго нефрита все еще было болезненно бледным, но его меридианы уже чувствовали себя немного лучше, самые неглубокие разрывы на пояснице, благодаря слаженной работе Лань Сюэчэна и помощников главного целителя, Лань Цзюмина, почти полностью стянулись. Прогнозы были осторожно позитивными. Если бы Лань Ванцзи продолжал оставаться в постели, то через два-три года на его спине остались бы лишь неприятные глазу шрамы и фантомная ноющая боль, от последней, к сожалению, уже не избавиться, можно только чуть преуменьшить со временем благодаря исключительной силе его ядра.              Но Глава Ордена Гусу Лань не был прорицателем. Он не мог знать всего, в том числе глубины известного ланьского упрямства, силы пропитавшей сердце любви и некоторой степени самоотверженности, заложенных в его А-Чжане. Лань Ванцзи даже не нужно было выходить на улицу, чтобы ухудшить свое положение.              В тишине цзинши первый хриплый стон гуциня прозвучал оглушающе. Маленький ребенок, завернутый в кучу одеял, вздрогнул и проснулся, пока еще не понимая, что за звук донесся до его ушей. Он осторожно выпутался из своего кокона и опустился на немного слабые после болезни ноги. Мальчик совсем не помнил ничего из своего прошлого, только обрывки с чем-то красным, легко танцующем на ветру, но он знал, где находится сейчас — в личных покоях мужчины, что спас его жизнь и принес в тепло, подарил новый дом и вылечил, не позволив отправиться на встречу с праотцами. Вэнь Юань был очень благодарен и думал, что он может называть его отцом, по крайней мере в своей голове. В силу маленького возраста он не мог понимать всего, но не заметить, что мужчине больно, было невозможно. Подобное не смог бы различить лишь человек, полностью лишенный зрения. Мужчина совсем не издавал звуков, даже когда ему было очень тяжело или его ран касались чистой тканью в попытках продезинфицировать и залечить. Вся реакция, которую от него можно было добиться в этот момент, это сильно сжатые челюсти и закрытые глаза со слабо изогнутыми от страданий бровями. Но даже такая реакция была не особо сильной — лицо этого человека оставалось всё таким же безэмоциональным для внешнего и незнакомого с мужчиной наблюдателя, и только старшие, изредка навещающие его, знали, что все эти мелкие детали на самом деле отражали очень яркие эмоции и говорили о нестерпимой боли, причиненной Лань Ванцзи каждым лишним движением.              Мальчик осторожно приоткрыл дверь и выглянул из-за нее. Взгляд в начале прошелся по просторному помещению, не подметив ничего особенного, пока не остановился на скрытой за белоснежной ширмой кровати. Пустой кровати, потому что силуэта, всегда отраженного на бумаге в свете расставленных у изголовья свечей, там явно не наблюдалось. Его глаза постепенно расширялись от удивления и накатывающего ужаса. Где его спаситель?! Разве мог он куда-то уйти? Мальчик никогда не видел, чтобы этот мужчина хотя бы сидел, не то чтобы поднимался с кровати и куда-то шел!              Волнение накрыло, словно океанскими волнами, маленького, еще не совсем окрепшего после болезни ребенка. Он судорожно сглотнул и осторожно прикрыл дверь, лихорадочно выискивая хотя бы намек на местонахождение Лань Ванцзи.              Маленькие капли крови прокладывали путь по деревянному полу и тянулись от спальной комнаты второго нефрита в сторону окна и маленькой приемной. Со стучащим от волнения в горле сердцем Вэнь Юань бесшумно наступал рядом с темной жидкостью и двигался в нужном направлении.              Немного режущий слух звук снова раздался в тихом помещении. Трясущиеся пальцы пытались вернуть необходимый для игры на гуцине контроль, но получалось не так хорошо, как хотелось. Почти серый от напряжения Лань Ванцзи, облаченный в пропитавшееся кроваво-красным некогда белоснежное нижнее одеяние, склонился над духовным инструментом, стараясь как можно дольше держать голову, хотя и нестерпимо хотелось положить ее на такое приятно-прохладное дерево и прикрыть налитые от напряжения кровью золотистые глаза. Его зрачки были подернуты слабой белесой дымкой, все вокруг размывалось — он мог четко видеть лишь орошенные каплями крови струны любимого гуциня.              Мужчина крепко сжал губы, не позволяя слабому стону сорваться с них. Они превратились из болезненно бледных в синие, подобные оттенку, используемому в одеждах Главы Ордена Гусу Лань. Становилось всё тяжелее удерживать свое тело в полусидящем положении. Совсем худые запястья легли на края гуциня, и Лань Ванцзи вцепился в его корпус, превозмогая простреливающую плечи и лопатки боль. Привычные для заклинателя уровня второго нефрита Лань движения плечами в моменты тренировок или боя теперь казались чем-то непосильным — он словно чувствовал каждую разорванную мышцу, отчего в глазах вместо четкой картины разливалось иссиня-черное ничего, походившее на бескрайнее небо, лишенное звезд. Боль наполняла его тело непрекращающимися волнами; он чувствовал, как с каждым фэнем становится все слабее, а на замену тонким струйкам приходят бурные потоки темной, почти черной крови, проникающей из верхних, самых тяжелых ран в почти зажившие под лопатками. В голове мелькнуло отстраненное: «возможно, в этот раз заражению быть». Лань Ванцзи по большому счету было всё равно, он добрался до этого стола лишь с одной целью, что же случится с его телом позднее — не особо волновало.              Уже год. С посиневших губ сорвался полузадушенный всхлип. Золотистые глаза хранили в себе миллионы эмоций, и ярче всего горело сожаление и всепоглощающая скорбь. Прозрачные, похожие на драгоценные камни слезы сорвались с длинных пышных ресниц. Это не было слезами боли — Лань Ванцзи умел ее игнорировать, особенно когда голову занимал человек, которого он искренне любил и перед которым был так сильно виноват. Слезы несли в себе искренние и переполненные чувствами извинения; они медленно стекали по бледным щекам и падали на гуцинь, смывая собой капли крови.              Лань Ванцзи прикрыл веки, и тысячи воспоминаний пронеслись перед его глазами. Первая встреча в Гусу Лань, закончившаяся дракой и разбитым сосудом Улыбки императора; разделенное на двоих наказание за последующую вылазку после комендантского часа; теплые весенние дни в библиотеке ордена, переполненные ярким присутствием Вэй Ина и его озорными поступками, всегда сопровожденными громким, но таким красивым смехом; последующие тяжелые года военной кампании, совершенно другой Вэй Усянь, обернутый в плащ из иньской ци и вечно носящий на лице холодную ухмылку вместо привычной широкой улыбки… И наконец болезненно-бледный и невозможно худой, воспитывающий маленького драгоценного мальчика и защищающий невинных из клана Вэнь, потерянный для всего мира за барьерами на Луаньцзан. Лань Ванцзи помнил каждое из этих мгновений, и за год заточения в собственных покоях пересмотрел все воспоминания по несколько сотен раз. Ему так сильно не хватало Вэй Ина, причем любого — рассерженного, счастливого, полного меланхолии или же разбитого вдребезги — всё равно. Важно не это — не его состояние — а то, что он, в первую очередь, был бы жив.              Он был готов сделать для этого всё, но было поздно. Под это самое всё, вероятно, подходило даже получение клейма, от которого он бежал — такое же, что носил на себе их с Лань Сичэнем отец. Многообещающий заклинатель, разрушивший свое будущее женитьбой на убийце и насильно заперший ее вместе с собой в покаяние за свершенные грехи. Лань Ванцзи это претило нещадно, он никогда не хотел ограничивать свободу Вэй Усяня, потому что это было его отличительной чертой и тем, что делало его самим собой, но если бы он знал раньше, что его любовь всей жизни в конечном счете погибнет… Возможно, повторение судьбы Цинхен-цзюня и ненависть Вэй Усяня, но живого и дышащего, а не ушедшего в небытие, действительно были небольшой платой за сделку со своими принципами.              Нет. Нет… Перед глазами пронеслось далекое, но всё еще бесконечно тяжелое воспоминание: болезненно худая, но всё еще обжигающая своей красотой женщина, захлебывающаяся в тихих рыданиях, пока ее крошечный сын спит. Или скорее делает вид, что спит, потому что знает, что не увидит маму еще очень-очень много дней, отчего совсем пропадает желание соблюдать правило о своевременном отбое. Ему нестерпимо хочется только смотреть и смотреть, жадно поглощать ее образ и запоминать каждую изящную черту.              Но вместо теплой улыбки и задорного смеха в конечном итоге он запомнил только терпкое и отравляющее жизнь разочарование, смешанное с ненавистью и бессилием. И ее глаза. Такие же, как у него — золотые и совершенно потухшие глаза, бесконечно пустые, лишенные привычных мириад звезд. Омытые похожими на драгоценные камни слезами, свободно стекающими по острому подбородку.              Лань Ванцзи с силой тряхнул головой. Послышался слабый хруст шейных позвонков. Мужчина всё же склонил голову над гуцинем, собираясь с мыслями. Нет… Он бы не стал так поступать. Разве насильно погаснувшее солнце, скрытое в доме, окруженном горечавками, подпадало под понятие жизни? Какой толк от подобного существования? В этом мире была бы лишь оболочка от Вэй Усяня, а не он сам, и если с ненавистью к себе Лань Ванцзи мог справиться, то с потерей настоящей личности человека, которого он любил — вряд ли.              Его мать не заслужила подобного. Как и Вэй Усянь.              Решимость вдруг ярко вспыхнула и загорелась в золотистых глазах. Длинные музыкальные пальцы сначала сжались в кулак, а после привычно коснулись тонких струн гуциня. Стандартная мелодия расспроса стройным потоком полилась из духовного инструмента; ее звук отражал ядовитую скорбь и бесконечную печаль искусно играющего мастера. Светлые радужки скрылись под веками, и Лань Ванцзи втянул как можно больше воздуха в легкие — он понемногу переставал чувствовать поясницу, и боль с каждым фэнем всё больше усиливалась, пуская по ослабленному телу десятки тысяч мурашек. Лань Ванцзи не знал, сколько мгновений он сможет удерживать себя в подобном положении и не потерять сознание — а потому вкладывал последние крупицы духовной энергии в игру, лишь бы услышать такой необходимый ему отклик. Он так много хотел сказать в ответ: поведать обо всех чувствах снова, как тогда, в пещере Фумо, рассказать о каждом мгновении, которым он дорожил, извиниться за всё, что он не смог выразить словами, и за то, что покинул его, когда должен был остаться рядом и защищать до последнего. Всё то, что из года в год, копилось в его душе — он хотел открыться Вэй Ину полностью через музыку, больше не таясь.              Судьба, вероятно, нашла бы эту ситуацию забавной: человек, предпочитавший большую часть своей жизни молчать и избегать разговоров, наконец захотел диалога — но только после того, как тот, кто всегда хотел услышать от него что-то большее, чем «убожество», пребывал в форме души и больше не принадлежал людскому миру.              Наполненная всепоглощающей тоской песня будоражила что-то внутри, задевала за живое любого, кто становился невольным слушателем. Вэнь Юань затаил дыхание и плюхнулся на колени перед длинным нефритовым столом, на котором стоял восхищающий своей красотой музыкальный инструмент. Большие оленьи глаза спустя несколько фэней с заметным усилием оторвались от созерцания гуциня и уставились на исполнителя. Бледность последнего почти не оставляла сомнений — мужчине действительно очень и очень плохо, но он настолько погружен в игру, что совсем не обращает на собственное состояние внимания. Мальчик почувствовал, как в уголках его глаз против воли скапливаются слезы. Он не хотел, чтобы этот человек страдал и снова был прикован к постели на долгое-долгое время. Маленькая ладошка несмело потянулась к перебирающем струны пальцам, желая коснуться, но расстояние от одного края столика до другого было слишком большим для ребенка.              Лань Ванцзи его не замечал. Привычная нотная цепь наконец полностью отзвучала в просторной светлой комнате. Мужчина едва заметно нахмурил брови и принялся ждать. Положенное время для ответа текло так медленно для уставшего организма, хотя на самом деле прошло лишь три мяо прежде, чем послышался слабый отклик. Одна из струн дрогнула, и Лань Ванцзи распахнул глаза, уставившись на струны и затаив дыхание.              Вэнь Юань неосознанно повторил за ним, но его взгляд был переполнен недоумением и шоком. Как тонкие струны могли двигаться самостоятельно…?              На мгновение в цзинши вернулась тишина. Но теперь, из-за преисполненного ожиданием нутра, она казалась удушающей и крайне тяжелой. Лань Ванцзи нестерпимо хотелось услышать вместо нее такой красивый мелодичный смех, похожий на звон колокольчиков.              Стандартный вопрос слетел с кончиков длинных пальцев.              «Кто ты?».              Ответ не заставил себя долго ждать. Струны гуциня затрепетали по собственной воле.              «Когда-то меня звали Инь Сэ».              Не он. Впору чувствовать разочарование, но то ли усталость всему виной, то ли не совсем здравый рассудок… Внутри зажегся слабый огонек интереса. Лань Ванцзи нестерпимо хотелось задать конкретный вопрос, будто он может получить от чужой души вразумительный ответ.              «Ты знаешь что-то о душе человека, носящего имя Вэй Ин?»              В вопросе вовсе не было надежды; вряд ли могло так повезти, чтобы первая откликнувшаяся душа обладала какой-то информацией о нужном ему человеке.              Струны весело затрепетали, и вдруг взмокший на фоне слабости лоб ощутил приятную прохладу, словно кто-то положил на это место ладонь. Отчего-то казалось, что обладатель души, так быстро ответившей на его зов, прямо сейчас широко улыбается.              «О, маленький Лань… Конечно, я знаю».              Золотистые глаза шокировано расширились, и Лань Ванцзи едва не упал вперед от охватившего его нетерпения. Он совсем не обратил внимания на фамильярное обращение.              «Где он?».              Длинные пальцы дрожали в ожидании ответа.              Вэнь Юань внезапно поднял голову, словно почувствовав чей-то взгляд, и приоткрыл в удивлении рот, во все глаза смотря на белоснежную сферу, медленно покачивавшуюся в воздухе. Ему показалось, или он действительно на несколько мгновений увидел чьи-то теплые серебристые глаза…?              Спустя фэнь, как раз в момент, когда Лань Ванцзи, словно растеряв всю надежду и заодно силы, начал крениться вперед, грозясь упасть прямо на музыкальный инструмент, струны дрогнули. Их песнь была полна нежной грусти и меланхолии.              «Его душа сейчас вне просторов заклинательского мира. Возможно, никогда сюда не вернется. Это всё, что я могу тебе сказать, маленький Лань. Тебе стоит беречь себя, иначе спасенная жизнь А-Юаня не продлится долго. Ты знаешь свой орден. Он бы этого не хотел».              Полупрозрачный женский силуэт материализовался с другой стороны гуциня. Изящные пальцы перебирали струны медленно, словно боясь повредить то, что превращает простые слова в восхитительную песнь. Вэнь Юань завороженно смотрел на потрясающую своей красотой женщину. Она казалась ему знакомой, отдаленно напоминающей кого-то, кого он очень любил.              Внезапно женщина опустила руки и тепло посмотрела в его сторону. Когда она широко улыбнулась, ее глаза превратились в маленькие щелочки. Мальчик почувствовал исходившую от красивой женщины нежность; и ему отчего-то захотелось броситься в ее объятия и плакать часами напролет. О прошлом, которого он не помнит, о неизвестном будущем, что его ждет впереди, и о хрупком настоящем, в котором он чувствовал себя потерянным. Вэнь Юань прерывисто выдохнул и прикрыл глаза, наслаждаясь ощущением мягкого и невесомого, как крыло бабочки, прикосновения к своим щекам. Призрачные пальцы словно пытались стереть мокрые дорожки, оставленные драгоценными слезами ребенка.              Назвавшаяся Инь Сэ была невидимой для Лань Ванцзи. Его организм был слишком слаб для этого, но он чувствовал слабые колебания пространства вокруг себя и над гуцинем. Из последних сил мужчина коснулся струн, даже не зная, что конкретно хотел спросить. Но в следующий миг те запели против его воли.              Последние слова надолго отпечатались в голове Лань Ванцзи.              «Все люди совершают ошибки, ты — не исключение. Не кори себя за то, что уже не исправить. Проси прощения через поступки. Стремись защищать невинных и слабых, как и обещал. И спасибо за А-Юаня. Он — часть Вэй Ина, даже если не по крови… И раз малыш все еще жив и находится в руках у человека, что будет его искренне любить, значит я наконец могу отправиться на отдых. Прощай, маленький Лань».              И женский силуэт померк. Растворился, превратившись в десятки маленьких белоснежных сгустков, покинувших цзинши за пару мяо через приоткрытое окно. Привязанная более пятнадцати лет к этому миру душа наконец отправилась на перерождение.                     По бледной щеке скатилась одинокая слеза. Лань Ванцзи снова коснулся струн, но сыгранная последовательность нот осталась без ответа. Больше ни одна душа не пришла.              Мужчина в конце концов рухнул на инструмент и закашлялся, выплевывая сгустки крови. Вэнь Юань подскочил на месте и потянулся к Лань Ванцзи, продолжая ронять слезы. В больших глазах отражался страх за своего опекуна, перемешанный с ноткой печали. Несмотря на свой совсем маленький возраст, ребенок прекрасно понял, что та женщина, которую он видел всего несколько фэней назад, покинула этот мир навсегда. Он знал, что будет по ней скучать.              Мальчик потянулся ко лбу Лань Ванцзи, укладывая вспотевшую ладошку на усеянную бисеринками пота кожу, и подставил свой рукав, чтобы вытереть окровавленные синюшные губы. С приоткрытых губ сорвалось тихое, очень испуганное и при этом неуверенное:              — Отец…              Двери цзинши распахнулись, и Глава Ордена, совсем позабыв о всех правилах, влетел в покои брата. За ним спешили Лань Цзюмин со своими помощниками и едва закончивший занятия Лань Цижэнь. Все они оказались здесь не случайно — как только по территории Гусу Лань раздался знакомый звук Ванцзи, посвященные в ситуацию догадались — второй нефрит больше не находится в постели, а значит ситуация в цзинши в любом случае крайне опасная.              Представшая им картина была одновременно пугающей и шокирующей. Все застыли на мгновение, уставившись на второго нефрита огромными глазами. В комнате повисла тишина, прерываемая лишь сбитым от бега дыханием.              Лань Сичэнь, совершенно не похожий на самого себя, вдруг вышел из ступора и кинулся к брату, дрожащими руками осторожно касаясь перепачканной в крови нижней рубашки. Голос его был переполнен болью, граничащей с отчаянием.               — А-Чжань! Боже, А-Чжань, что же ты наделал…       Весь прогресс был сведен к нулю. Лань Ванцзи не приходил в сознание в течение двух недель, и только передача львиной доли духовной энергии от Лань Сичэня, Лань Цижэня и Лань Сюэчэна вместе с сильнейшими во всех четырех Великих Орденах лечебными настоями и мазями помогли выдернуть почти сломленный окончательно организм второго нефрита из тяжелого беспамятства. С тех пор ни одно требование старейшин о дальнейшем отказе от лечения Лань Ванцзи даже не было рассмотрено на собраниях.              В то тяжелое время сердце Лань Сичэня было насквозь пропитано неприязнью к одному конкретному человеку. Стирая пот с серого лица младшего брата, он всем своим естеством пожелал только одного:              — Не смей возвращаться, Вэй Усянь. Как ты в пещере тогда посмел ему сказать?.. Ах, да. Проваливай. Навсегда. Пусть Небеса услышат искреннюю мольбу этого недостойного и исполнят ее.       Для всего мира Орден Гусу Лань объявил, что Лань Ванцзи отправился в уединенную медитацию для совершенствования тела и духа. Было бы позором признать правду и открыть её всему свету на потеху толпе заклинателей. В тот же год Вэнь Юань был официально принят в клан и получил фамилию Лань.              А в Призрачном городе совсем скоро появился новый житель.