Пепел прошлых сожалений

***

             — Ты снова забыл верхнее одеяние. Так стремишься в очередной раз простудиться?              Расслабленно лежащий на крыше Вэй Усянь лениво скосил глаза, мазнув несколько удивленным взглядом по невероятно красивому, словно вылепленному из драгоценного нефрита лицу. Не то чтобы он не ожидал увидеть этого человека перед собой — в конце концов, дней, в которые они были отделены друг от друга, было едва ли больше, чем лет Вэнь Юаню, а он, между прочим, уже успел получить вежливое имя и собственный духовный меч. Нет, дело было вовсе не в этом.              Вэй Усяня сильно удивляла скорость чужого появления. Он едва успел вольготно разлечься на нагретой крыше и схватиться за винный сосуд, но стоило начать его распечатывать — так вот, пожалуйста, знакомое лицо тут как тут!              Ах, этот мужчина не переставал его поражать даже после стольких лет, проведенных бок о бок.              Действительно ли его обоняние было настолько сильным, что он мог учуять пленительный запах вина до того, как с горлышка сосуда слетела печать? Вэй Усянь озорно сверкнул глазами; в его чертах отразилось захватившее разум и сердце воодушевление. Что ж, однажды он просто обязан проверить эту теорию.              Склонив голову набок, Вэй Усянь снисходительно махнул рукой в приглашающем жесте и перевел внезапно ставший чересчур довольным взгляд с мужчины, стоявшего у порога небольшого дома, на закатное небо. Одним небожителям известно, как тяжело ему было сдерживаться, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость прямо в тот же миг.       — Я очень тронут твоим беспокойством, но мой иммунитет с недавних пор вернулся к стандарту моей молодости, тебе ли не знать. Так активно помогал.              Вэнь Кэсин хмыкнул и сощурил ониксовые глаза, на пару мгновений отразившие ярко-розовые всполохи небесного полотна. Он, не отрываясь, смотрел на расслабленного Вэй Усяня, разморенного прощальными лучами уходящего солнца и сладким запахом только что открытого грушевого вина. Обычно такие непослушные волосы цвета воронова крыла привлекательно рассыпались веером по черепице и блестели от недавно нанесенного на них масла. Вэнь Кэсин не сомневался в приятной мягкости длинных прядей: в конце концов, он самостоятельно расчесывал их каждую ночь.              Немного вьющиеся на концах волосы обрамляли смуглое, но чертовски красивое лицо с вишневыми губами и необыкновенными глазами, чья радужка в моменты удовольствия отливала чистым серебром. В эти глаза хотелось смотреть, в этих зрачках, полных неизведанных теней, отражаться, этих губ нежно касаться в сладкой ласке.              Взгляд Вэнь Кэсина за несколько мяо стал столь интенсивным, что Вэй Усянь, недавно отвернувший от него голову, почувствовал, как даньтянь начало затапливать неконтролируемым жаром. Это чувство было таким знакомым и таким желанным, что он нетерпеливо заерзал и прижался к винному сосуду, позволяя жидкости смочить мгновенно пересохшие губы и свободно политься в горло.              Но разлившемуся меж двоих напряжению было не суждено привести к чему-то большему. По крайней мере, не сейчас.              Спустя мгновение Вэнь Кэсин моргнул, словно сбрасывая с себя внезапное наваждение, и глубоко вздохнул еще по-летнему теплый осенний воздух. Он медленно покачал головой и нравоучительно произнес, прижимая гарду белоснежного веера, всё это время удерживаемого в руках, к подбородку:              — То, что в твоих меридианах снова есть духовная энергия, не значит, что иммунитет вдруг стал безупречным. Кроме того, где твои манеры? Я стремился вбить их в тебя в течение стольких лет, и ты все усваивал, по крайней мере в предыдущий лунный цикл. Но вот мы здесь, и что я вижу? Ах, что же поделать, похоже, я просто обязан вмешаться снова. Позволить тебе так расхаживать перед стольким количеством бесстыжих глаз — это преступление против самого себя.              Вэй Усянь оторвался от столь спасительной жидкости, полной привычной сладости, и, надув губы, ворчливо заявил, не иначе как с огромным волевым усилием прорываясь через приятную истому:              — Вэнь-гэгэ, ты переобщался с Цин-цзе. Тон ваших нотаций становится идентичным. Я в ужасе! Второй Вэнь Цин мое бедное больное сердце не выдержит, и вот тогда уже точно ничто не спасет, особенно лишний слой одежды.              — В отличие от нее я не собираюсь протыкать тебя иглами. Хотя нет. Собираюсь. В метафорическом смысле. Такой вариант А-Цин недоступен.              Подобное бесстыдство легко слетало с улыбающихся губ Вэнь Кэсина по несколько раз на дню вне зависимости от наличия или отсутствия поблизости невольных слушателей, и это было так привычно, что Вэй Усянь, искренне наслаждаясь, счастливо рассмеялся, прикрыв сверкающие весельем глаза и закинув руки за голову.              Вторые шансы действительно могли в конечном итоге привести к счастью, даже если ты изначально в это не верил.              Вэнь Кэсин развел руки в стороны и, оттолкнувшись от земли, через мгновение приземлился недалеко от развалившегося в свое удовольствие Вэй Усяня. Тот мгновенно открыл глаза и уставился на своего гостя немигающим взглядом. Хотя лицо Вэй Усяня казалось невозмутимым, как водная гладь лотосовых озер в теплые ночи, лишенные дождливой погоды, уголки его губ предательски подрагивали, грозясь в любой момент превратиться в широкую улыбку.              Казалось, будто они не виделись вечность, хотя на самом деле прошел лишь один неполный день с последней встречи.              Степенно пройдя пару шагов по чёрному козырьку крыши, подобно качественно образованному господину дворянских кровей, Вэнь Кэсин опустился рядом с ним, спрятав белоснежный веер в рукав, и с удовольствием вытянул ноги. Забросив одну из них на бедро Вэй Усяня, он нагло пробежался глазами по очертаниям подтянутого заклинательского тела, скрытого за слоями ханьфу, и многозначительно уставился в серые глаза.              — А-Ин.              Вэй Усянь очень довольно, подобно коту, накормленному вкуснейшей сметаной, протянул в ответ, игриво взмахнув ресницами:              — Чего хочет Вэнь-гэгэ? Может, вина?              Вэнь Кэсин опасно сощурился и хлопнул ладонью по чужому бедру, заставив Вэй Усяня тихо ойкнуть. Наклонившись к чужому уху, он прошептал:              — Что это за вид?              — А что с ним не так?              — Наличие тысячи пар глаз на тренировочной площади.              Глаза Вэй Усяня загорелись знакомым озорным огоньком.              — Ах, Вэнь-гэгэ! Мои уши меня не обманывают? Невероятно! Тебе в самом деле вина не нужно — ты уже и так проглотил целый бочонок уксуса! Как же я тогда могу помочь?              — А-Ин, — Вэнь Кэсин плотоядно ухмыльнулся и подхватил длинную черную прядь кончиками пальцев, желая намотать ее на одну из фаланг. — Еще немного, и я проглочу тебя целиком прямо в Главном зале. На глазах у всего этого отребья.              Внезапно Вэй Усянь отставил винный сосуд в сторону и, подняв ногу Вэнь Кэсина, выбрался из-под него. Тот только и успел непонимающе моргнуть, а со следующим взмахом ресниц вдруг оказался прижатым к теплой от солнца кровле чужим телом.              Вэй Усянь хищно улыбнулся, склоняясь над невероятно красивым лицом, окрашенным благодаря закатному небу в бледно-розовый оттенок. Уставившись в ониксовые глаза, отражавшие саму бездну, глубокую и бескрайнюю, он медленно произнес:              — Помнится мне, что, согласно нашему уговору, роль супруги в этот раз должна была быть твоей. Или моя жена отказывается исполнять свой супружеский долг? Неужели мы больше не пара сплетенных в любовном танце журавлей?              Взгляд Вэнь Кэсина, обычно такой холодный для всех вокруг, в особенности для собственных подчиненных, в тот момент казался таким же обжигающим, какими могут быть только раскаленные угли под босыми стопами.              Он вцепился в плечи Вэй Усяня крепкой хваткой и прижался к подтянутому телу теснее, фривольно закинув ноги на чужую поясницу. Их поза была настолько бесстыдно откровенной и непристойной, что подобное зрелище однозначно могло стать причиной чьего-нибудь обморока.              — Этот муж так груб к своей бедной жене. Ходит в неподобающем виде перед таким количеством людей, вынуждая жену мучиться от тоски и беспокойства, а после смеет нагло и совершенно бессовестно утверждать, что она больше его не любит. Как возмутительно, где возмещение моих тяжелых страданий?              Приблизившись почти вплотную к чужим губам, Вэй Усянь рвано выдохнул, опаляя горячим дыханием сухие нежно-розовые губы Вэнь Кэсина:              — И как же жена хочет, чтобы этот бессовестный муж загладил свою вину?              Вэнь Кэсин ослепительно улыбнулся, явно натянув на себя маску, привычную уличному артисту, и, облизнув губы, прижался к чужой скуле в намеке на нежный поцелуй. Несмотря на притворное выражение лица, сохраняемое очень искусно, в разверзнутой бездне на дне черных зрачков не прекращали очевидно полыхать несколько фэней назад вспыхнувшие страсть и похоть. Оникс был настолько пропитан тьмой, что, казалось, поглощал любой оставшийся свет.              Белоснежные зубы слабо прикусили нежную кожу левой щеки, и Вэй Усянь едва не закатил глаза от прострельнувшего всё тело желания. Он стал невероятно чувствительным за всё время, что они провели вместе, и если раньше это в некоторой степени пугало, то сейчас, пройдя через все преграды из теней прошлого вместе с человеком под ним, Вэй Усянь осознавал: любые сомнения меркнут по сравнению с тем удовольствем, что он может получить.              Понизив голос, Вэнь Кэсин доверительно прошептал:              — М-м… Этому мужу следовало бы наконец рассказать любимой супруге всю правду. Тогда он хотя бы на сотую часть загладит свою вину.              Вэй Усянь заинтригованно поднял бровь и немного приподнялся, поудобнее устраиваясь меж разведенных ног.              — Правду? Какую правду?              — О твоей жизни в Призрачном городе до моего появления, например.              О, так вот о чем пойдет разговор. Вэнь Кэсин действительно был мелочным, когда хотел, и это качество было единственным, что могло немного охладить его страстную натуру. Вэй Усянь, посмеиваясь, коснулся нежно-розовых губ, оставив на них короткий поцелуй, а после мило улыбнулся и медленно захлопал ресницами, подобно юной госпоже, что встретилась в поздний час за бамбуковой рощей с тем, к кому тянулось мягкое сердце.              — Гэгэ, ты что, серьезно хочешь поговорить об этом прямо сейчас?              С самым что ни на есть оскорбленным видом Вэнь Кэсин стукнул пяткой по чужой пояснице и, выбив слабый стон боли из Вэй Усяня, с каким-то темным удовлетворением поинтересовался:              — А когда ещё?              Вэй Усянь надул губы и отстранился от мужчины, потянувшись за кувшином с грушевым вином. Спустя фэнь он отбросил пустой сосуд в сторону и вернулся в прежнее положение, вытирая рукавом тонкую струйку пролившейся мимо рта жидкости. Вэй Усянь состроил несчастный вид, пытаясь разжалобить хмурого Вэнь Кэсина:              — Почему ты так настаивашь? Разве мы не были заняты более… интересными вещами?              — У нас впереди ещё очень много времени, чтобы вернуться к ним.              — Тц. Упертый, словно бык.              — Нечего винить эту бедную, лишенную сна от недосказанности супругу. Ты сам виноват.              Возмущенно ахнув, Вэй Усянь недоверчиво протянул:              — Причем тут я? Моя супруга действительно безжалостна! Обвиняет на пустом месте.              Вэнь Кэсин хитро сощурился, крепко схватившись за чужую шею. Притянув Вэй Усяня снова как можно ближе к себе, он впился в переливающееся серебро жадным взглядом и осведомился:              — Как же это на пустом? Даже А-Юань знает эти твои истории в форме сказок с детства, разве это справедливо? Я слышу о твоих веселых приключениях из уст ребенка! Это так нечестно, А-Ин, душа моя, так грубо по отношению к раненному сердцу за вот этой самой клеткой из ребер, — для пущей убедительности Вэнь Кэсин ткнул себе пальцем в грудь и печально вздохнул, отвернув голову в сторону. Казалось, он действительно в крайней степени расстроен.              Вэй Усянь мог поклясться: в глазах мужчины стояли чертовы слезы, грозившие пролиться в любой миг.              Его актерский талант заслуживал уважения, если не поклонения.              Некогда устрашающий Старейшина Илина, повелевавший мертвецами с помощью опасной черной флейты и способный убить тысячу человек за одну ночь, очень тяжело вздохнул и, коснувшись пальцами чужого подбородка, медленно повернул голову Вэнь Кэсина обратно. Снова припав к его губам собственными на несколько мяо, Вэй Усянь пробормотал с мрачной убежденностью:              — Ты правда переплюнул меня в бесстыдности. С ума сойти. Лань Чжань бы посе…              — Тихо, — Вэнь Кэсин зажал чужой рот рукой и очаровательно улыбнулся, но его губы в тот миг скорее напоминали заточенный кинжал, чем мягкие чувственные изгибы. В ониксовых глазах всколыхнулось что-то темное, отличное от предыдущего вихря страстных эмоций. — Никаких Лань Ванцзи, если ты не хочешь провести эту ночь в роли связанной жены.              Вэй Усянь послушно замолчал, но не удержался от шалости и игриво провел языком по внутренней стороне узкой ладони.              Вэнь Кэсин опасно сверкнул глазами.              — А-Ин.              Довольное мычание не заставило себя долго ждать.              — Вэнь-гэгэ.              Неодобрительно покачав головой, Вэнь Кэсин всё же опустил руку и оставил, словно извиняясь, слабый поцелуй на родинке под вишневой губой.              — Ладно, ладно, ты победил, — Вэй Усянь мягко приподнялся и, выпутавшись из длинных ног Вэнь Кэсина, плюхнулся под его бок. Всего за фэнь руки нашли неоткупоренный винный сосуд, и Вэй Усянь небрежно сорвал печать, после протянув Вэнь Кэсину вино. — Попробуй, гэгэ.              Вэнь Кэсин чуть принюхался и, удовлетворившись приятным грушевым ароматом, припал к горлышку. Янтарная жидкость непрерывным потоком стекала в пищевод, согревая немного прохладное от природы тело изнутри.              С теплой улыбкой наблюдая за Вэнь Кэсином, Вэй Усянь глубоко вздохнул и прикрыл на миг глаза, в собственном сознании возвращаясь назад, в темные гавани прошлого. Теплый ветер всколыхнул его распущенные волосы и нежно коснулся покрывшейся мурашками кожи на шее.              Спустя мгновение чернота зрачков снова отразила раскрашенное в нежно-розовый небо, и Вэй Усянь, тряхнув головой и отогнав пропитанные неожиданной тоской мысли, произнёс:              — Что ж, если тебе так интересно… Следует начинать рассказ с самого начала.       

***

Воспоминание. Первый год Вэй Усяня в посмертии.

             Величественные просторы Пристани Лотоса постепенно скрылись в темноте ночного горизонта, тишина тяжелым пуховым одеялом накрыла окрестности обычно шумного Юньмэна, и приятный запах лотосовых бутонов больше не тревожил. Верхушки объемных крон деревьев совсем не двигались, лишенные даже слабого дуновения ветра. Сверчки затихли в гуще молодой изумрудной травы, словно объявив протест, и только слабый шорох белоснежных сапог, раздававшийся при каждом соприкосновении красивого молодого мужчины в большой соломенной шляпе с усыпанной камнями дорогой, разбавлял неуютную тишину.              Небесное полотно привычно окрасилось в иссиня-черный, горячее солнце сменилось холодным полумесяцем, верным, но суровым стражником. Мириады рассыпавшихся по небу звезд в эту ночь впервые за долгое время не переливались подобно перламутру. Природа была всё также невероятно красива, но печальна и меланхолична, словно вмиг растеряла привычные краски и присущий ей блеск. Казалось, она тосковала по кому-то нежно-любимому, драгоценному, необходимому этому бренному миру, но несправедливо отвергнутому и оклеветанному лицемерными людьми.              Се Лянь глубоко вздохнул, наполняя легкие чересчур прохладным для летнего периода воздухом, и невольно потер длинный палец, обернутый тонкой, но прочной красной нитью, ярко выделявшейся на фоне белоснежных монашеских одеяний. Все, кто достаточно хорошо его знал, могли бы сразу понять лишь по одному подобному жесту — наследный принц чувствовал себя неуютно и подсознательно делал всё, чтобы вернуть себе необходимый комфорт.              Прошедший день был необычайно интересным и местами даже веселым, если он будет честен. Рынок Юньмэна действительно был не зря так известен в каждом, даже самом захудалом углу цзянху: такое неисчисляемое количество торговцев и уличных артистов не представлялось возможным встретить где-либо еще. Потенциальных покупателей было еще больше; пестрые фиолетовые, синие, нежно-голубые, малиновые, серо-зеленые, белоснежные ханьфу бесконечно мелькали перед глазами с невероятной скоростью, того и гляди — закружится голова от такого разнообразного спектра и необычного сочетания.              Город дышал жизнью, расцветал так, как никогда не мог бы ни один, даже самый редкий и прекрасный цветок. Его очарование поражало и неизменно влекло. Веселые торговцы наперебой зазывали попробовать именно их, самый качественный и ценный товар на всю Поднебесную, особенно активно пытаясь привлечь внимание богатых заклинателей. Дети с громким смехом носились между рядами, каким-то неведомым образом не задевая взрослых, бродячие артисты раз в два кэ купались в лучах признания и одобрения посетителей рынка. Это было место, в котором за несколько фэней могла возникнуть крепкая дружба между теми, кто в обычной жизни никогда не должен был пересекаться: нищие, лишенные крова и гонимые в каждом сколько-нибудь крупном городишке, свободно перебрасывались колкостями со статными владельцами постоялых дворов, прекрасно зная, что их жизни или здоровью после этого ничего не будет грозить; бродячие собаки давным-давно перестали носить такой статус — жители подкармливали их каждый день и обеспечивали необходимые для существования будки из собственного денежного мешка, а у беспризорных детей почти всегда были неравнодушные покровители и хорошие знакомые из числа учеников одного Великого Ордена.              В эту непередаваемую атмосферу хотелось погружаться всё глубже, а оживленные улицы не покидать, как изначально планировалось, через несколько фэней, и Се Лянь не отказал себе в этом маленьком желании. Он провел в Юньмэне весь день, почти не останавливаясь на отдых и еду, — перед удивленными глазами цвета фундука промелькнули и яркие пьесы, воплощенные прямо среди разношерстной толпы талантливыми смертными, и широкие озера, которыми славилось это место, и пышные бутоны распустившихся лотосов, плавно качающиеся на водной глади, и добродушное население, легко готовое побыть сопровождающим для незнакомца, и за это не взималось ни ляна серебра, даже если Се Лянь очень настаивал. Главный город Великого Ордена Юньмэн Цзян действительно заслуживал всего, что о нем говорили.              И сердце Се Ляня было полно радости и удовлетворения от времени, что ему удалось провести в этом месте. По крайней мере, до одного происшествия.              Воодушевленный мужчина с мягкой улыбкой, украшавшей его пухлые губы, гулял по лесным тропам, совсем недалеко от границы резиденции ордена — Пристани Лотоса. Он уже представлял, как много сможет рассказать своему супругу, как только вернется, — и, конечно, обязательно возьмет с него обещание отправиться в следующий раз сюда вместе, возможно, совсем скоро, например, в начале осени. Они могли бы попробовать столько вкусных блюд, о которых ему успели рассказать дружелюбные близнецы Мин, случайно встреченные у постоялого двора!.. Даже если традиционная пища Юньмэна выглядела довольно тревожно из-за количества высыпанных специй, Се Лянь считал, что это лишь следствие местного колорита и нисколько не боялся. Он был уверен, что Хуа Чэн будет не против разделить с ним один из приемов пищи здесь, в конце концов, однажды Се Лянь переборщил с маслом чили, пытаясь приготовить одно из коронных блюд поваров дворца Сяньлэ, и его Сань Лан не выказал никаких признаков неудовольствия. Даже наоборот — искренне похвалил его стряпню и заявил, что промах наследного принца сделал это блюдо в сто тысяч раз вкуснее, чем оно должно было быть, так что, вероятно, ему очень нравилось острое?..              Размышления Се Ляня были прерваны довольно тихим, но ощутимым для острого слуха небожителя вскриком. Мужчина тут же бросился в направлении звука, и, вероятно, только скорость его реакции смогла помочь бедной душе не рассыпаться на части.              Се Лянь выскочил на небольшую поляну, и его глаза удивленно расширились от представшей картины. Перед ним был мужчина, довольно молодой и привлекательный, но слишком бледный, чтобы в действительности сойти за человека. Он всеми силами пытался противостоять агрессивной атаке со стороны большого фиолетового купола, издалека напоминавшего форму еще не до конца распустившегося лотосового бутона. И хотя эта сцена в некоторым смысле захватывала дух, отчего присутствовал большой соблазн просто встать неподалеку и наблюдать, ожидая развязки, было ясно, что призрак не сможет продержаться больше, чем пару фэней, и Се Лянь ни в коем случае не был циничным человеком, способным проигнорировать ситуацию, в которой, очевидно, кому-то нужна была помощь.              Наспех возведенные защитные барьеры вокруг незнакомца совсем скоро обратились в пыль, а призрачное тело свело судорогой от очередного удара светлой ци, и он мешком свалился на грязную землю, отчаянно хватаясь за обожженный бок. Громовой раскат тут же сотряс землю, и щупальца белоснежно-фиолетового цвета, подобно разъяренным змеям, устремились вперед, к ногам ослабленного призрака, собираясь притянуть свою жертву ближе и испепелить его на стыке защитного купола и границы Пристани Лотоса. Фиолетовый барьер грозно искрил множественными разрядами молний, вплетенные в заклинание сигилы горели глубоким красным, а от шипения щупалец при соприкосновении с созданием из энергии инь можно было оглохнуть.              Форма призрака начала беспорядочно мерцать, грозясь рассеяться в любой момент. Се Лянь не думал дважды — Жое слетела с предплечья в тот же миг, бросившись в сторону разбушевавшегося барьера, а с тонких длинных пальцев наследного принца сорвались искры светлой ци, и спустя пару мяо вокруг слабо сияющего сгустка энергии образовалась золотая решетка, нежно поддерживающая поврежденную душу. Сколько бы ей пришлось восстанавливаться, если бы он не оказался здесь? Превратиться даже в маленький, слабо различимый огонек довольно трудно после такой сильной атаки, а уж вырасти из него до полупрозрачной формы призрака… Прошло бы не меньше десятка лет, если подразумевать, что несчастная душа перед ним — самая обычная, и это при условии, что её не отловили бы раньше особо ретивые демоны.              Се Лянь изящно махнул рукой в сторону Жое, и всего мяо назад сверкавшее защитное поле тотчас же погасло, столкнувшись с минимальным количеством его ци.              Мужчина осторожно коснулся вынужденной клетки подушечками пальцев. Слабый огонь души отражался в темноте его зрачков, а фундуковая радужка Се Ляня была пропитана сочувствием.       — Прошу простить меня за столь грубое решение, но времени выбирать не было. Тебе сильно досталось, не так ли? Ах. Я сожалею. Но не беспокойся. Мы найдем более комфортное убежище для тебя.              Что ж, его странствия никогда не проходили спокойно, как бы он не старался, и на это, как ему удалось убедиться сегодня, не могла повлиять даже переданная Хуа Чэном удача. Мысли о супруге немного развеяли тяжелую дымку неприятных воспоминаний, и уголки губ Се Ляня приподнялись вверх в намеке на слабую улыбку. Длинные белоснежные рукава красиво сверкнули в темноте неосвещенной звездами и полумесяцем тропы, и бледная ладонь коснулась немного потрепанного временем каркаса бумажного фонаря. За плотной бумагой тут же вспыхнул небольшой огонёк, повинуясь импульсу светлой ци, и Се Лянь скорее почувствовал, чем увидел, как до предела выжатая душа слабо дернулась в ответ. Ее движения были совсем медленными, словно неохотными, но на самом деле она отчаянно пыталась освободиться от морока усталости, дотянуться до теплых ладоней живого человека и показать, что его усилия не были напрасными. Она не рассеялась.              Спустя пару мяо мужчина медленно выдохнул, даже не заметив, когда успел задержать дыхание, и произнес, не сводя глаз с фонаря, по счастливой случайности найденного недалеко от задней границы Пристани Лотоса:              — Что ж. Худшее теперь позади. Надеюсь, тебе комфортно здесь, молодой господин. Готов к путешествиям? Я отнесу тебя туда, где будет безопасно.              Бледных ладоней внезапно коснулось что-то холодное, но это ощущение не было неприятным. Из верхней части фонаря вырвался столп искр, не причинивший наследному принцу никакого вреда, но довольно неожиданный, если вспомнить, в какой ситуации они оказались. Се Ляню на мгновение показалось, что он услышал тихий, подобный шелесту листьев на ветру, голос и признательное «спасибо». Принц, удивившись, смог лишь безмолвно покачать головой с легкой улыбкой.              Душа, скрытая в потрепанном бумажном фонаре, однозначно не принадлежала кому-то заурядному.       

***

             Впервые Вэй Усянь ступил на территорию Призрачного города спустя год после собственной бесславной смерти. Точнее, формально это сделал не он, а Се Лянь, Его Высочество Наследный принц Сяньлэ. И не ступил вовсе, а был занесен вместе с бумажным фонарем не самой приятной расцветки — смесь чистого золота с вековой ржавчиной. Не то чтобы кто-то искренне интересовался его мнением в тот момент, да и если бы и спросили — совсем не смогли бы получить хоть сколько-нибудь вразумительный ответ. В конце концов, тогда он настолько растратил собственные силы, что стал лишь небольшим и очень слабым сгустком энергии, безобиднее и в то же время бесполезнее самого крошечного младенца.              В общем и целом, ему было грешно жаловаться, будучи спасенным подобно молодой несмышленной госпоже сильнейшим богом всех трех миров при таких постыдных обстоятельствах. Да простят его запятнанную душу за мимолетное недовольство Небеса и все небожители, их населявшие.              Призрачный город в тот день привычно купался в бордовых тканях и искрил своеобразным весельем. Это место всегда имело какое-то неуловимое очарование, особенную потустороннюю красоту, которая была яркой, но в то же время совсем лишенной вульгарности, подобно иноземной госпоже с изящным ликом, поцелованным бледными лучами величественной луны. Оно совсем не соответствовало манящим своей чистотой и достоинством просторам горных вершин, среди которых обычно царило безмолвие, за исключением иногда раздававшихся криков диких птиц, нашедших в их объятьях собственное пристанище, да пленящих звуков журчания родников, шума близлежайших водопадов и свиста смелых порывов ветра. Отличалось оно и от царственной и гордой Небесной столицы, где все залы и дворцы блистали холодной неземной красотой, такой далекой и чуждой простому человеку, а выглядевшие столь эфирно и грациозно боги носили несколько высокомерные выражения на вылепленных, словно из драгоценного нефрита, лицах. Равнины людского мира не могли похвастаться наличием хоть сколько-нибудь привлекательного вида, который в малой степени был бы способен подарить столь же неизгладимое впечатление, какое легко производил Призрачный город, стоило лишь посмотреть на него.              Даже Пристань Лотоса, которой Се Лянь восхищался всего несколько шичэней назад, не могла сравниться с особым шармом Призрачного города, несмотря на всю её красоту и изящество.              Призрачный город тоже был полон жизни, как бы не казалось это забавным и парадоксальным для места, что буквально кишило нечистью. Во владения знаменитого и устрашающего Собирателя Цветов под Кровавым Дождем, однажды попав, хотелось вернуться, чтобы еще хоть одним глазком увидеть его в лучах развязное величие и необычные и внушающие трепет здания, утонувшие в дорогих тканях различных оттенков красного. И хотя это было совершенно иррациональным желанием, в конце концов, этот город никогда не был дружелюбным, не стоило обманываться, его жители — порождения тьмы, любящие полакомиться совсем не обычной пищей, которых весь праведный мир пытался изничтожить, противостоять ему, казалось, невозможно. Потому и начисто лишенные инстинкта самосохранения люди и заклинатели непрекращающим потоком стекались к воротам Призрачного царства, словно мотыльки тянулись к такому опасному для собственной жизни свету.              Конечно, причиной этому часто было даже не стремление увидеть чарующую магию столь тревожного и грязного для праведников места, а распространенные слухи о возможном выполнении собственных желаний в том, что зовется Игорным домом, и о наличии на рынках Призрачного города самых разных, необычных и совсем не безобидных вещиц. Души, скрытые за ветвями ребер (не имеет значения — человеческих или нет), были склонны очерняться, и где, как не во владениях Хуа Чэнчжу, можно было испытать удачу и по итогу либо победить, пойдя на поводу у собственных неприглядных качеств и порочных мечтаний, либо проиграть и окончательно затеряться на пыльных страницах истории.              Но, так или иначе, Призрачный город было трудно не запомнить и не испытать в отношении него робкого восхищения, хотя бы на краткий миг. И это не могли отрицать даже нетерпевшие всё, что было связано с нечистью, небожители.              Хуа Чэн действительно создал шедевр. В очередной раз. Даже если он был эпицентром тьмы.              В воздухе у самых ворот города разливалась привычная для обитатей, но такая незнакомая для странников смесь сладковато-горьковатых запахов; несмотря на очевидную обильность, их благоухание было легким, чем-то похожим на неуловимый аромат иноземных цветков. Мало кто знал, из чего конкретно составлялась смесь, секретом обладал лишь Инь Юй да мадам масштабного борделя дальше по улице, но это и не было важным. Свою цель она выполняла на все сто — запахи разложения и гниения, смешанный с удушающим запахом железа от пролившейся крови, можно было учуять только на расстоянии в три чжана от торговых лавок.              Несколько уличных артистов бродило по необыкновенно длинной, словно лишенной конца улице, не переставая радовать уже искушенную нечисть и изредка мелькавших заклинателей новыми диковинными представлениями. Они работали небольшими группами, трое-четверо существ на каждое, неизменно громкое и яркое действо. Одна из таких компаний недалеко от знаменитой лавки мясника Чжу громогласно зазывала праздных зевак и завсегдатаев питейных заведений, уже изрядно подпивших, обещая самые незабываемые впечатления и эмоции от их новой выдумки.              Призрак бросился в разношерстную толпу, двигавшуюся в разные стороны по главной улице Призрачного города, и, безумно расхохотавшись, прокричал, толкая каждого, кто попадётся на пути:              — Эй вы, достопочтенные черти! Сотрите со своих постных рож следы дешевой косметики, все равно она не скроет вашу гнильцу, и внимайте нашему, мать его, таланту! Прямо здесь и сейчас, перед всем нечестивым сбродом, я и мои братья заставят вас от страха помолодеть сразу на двести лет!              Его товарищи весело поддакнули:              — Так точно, заставим!              — На пути по мосту Найхэ к супу Мэн-по вас не то, что родная мать, даже Сопроводитель душ не узнает! Ну же, ублюдки неблагодарные, уделите свое гребаное внимание! На ваших грязных душах столько дерьма, неужто скинуть его перед перерождением и избежать мук не хочется?! Ха! Да чепуха!              Вслед за словами зазывалы в скрытое за сотнями бумажных фонарей небо взметнулись пожелтевшие от времени бумажки очень конкретной формы. Стопка в воздухе достигла невидимой границы, едва мазнув линию горизонта, а после рассыпалась белоснежными хлопьями, медленно опадая вниз. На пару мяо могло показаться, что перед тысячью пар глаз внезапно начался обильный снегопад.              Бумажные ритуальные деньги издалека действительно напоминали снежинки, и только их размер и слабый шелест от соприкосновения между собой убеждал — это лишь игра воображения и удачное стечение обстоятельств.              «Братья» громко забили ногами по земле, пытаясь заработать себе авторитета побольше, и как один вскинули руки вверх, хлопая в ладоши и надрывно крича. Понять, что именно, было трудно — какафония возмущенных и насмешливых голосов перекрывала чужие потуги. От криков и топота уличных «артистов» стол под руками мясника Чжу задергался и хрипло застонал, грозясь развалиться в любой момент, отчего вепрь едва не разрубил собственную конечность заместо лежащей перед ним голени.              Яростно опустив тесак на разделочную доску, мясник грубо зарычал, плескаясь слюной:              — Что за вопли! Проблем давно не было? А ну растворились в толпе, пока я ваши ублюдочные туши не разрубил на этом столе и не приготовил из них рагу. Чертовы, мать его, таланты!              Толпа одобрительно загадлела:              — Мясник Чжу, как всегда, не в бровь, а в глаз!              — Вот уж правда — разрубить их на мелкие кусочки, горлопаны несчастные!              — А эти братья, видно, талантливы совсем в другом — в поиске второй смерти для себя!              Веселый смех разнесся над улицей, и спустя пару фэней началась очередная драка между подвыпившим заклинателем и горластым парнем-зазывалой.              Медленно шествовавший по улице Се Лянь покачал головой с ностальгической улыбкой. Это место… действительно никогда не менялось. Он, надо признаться, невероятно скучал по этой особенной, крайне дружелюбной атмосфере.              Его вдруг настигли далекие воспоминания о старых временах. Когда Се Лянь впервые посетил Призрачный город и, пройдя первую сотню чжанов по сухой земле, узрел всю его самобытность и причудливость, то испытал довольно странное воодушевление вместо типичного для небожителя отвращения. Он словно снова оказался в теле ребенка; хотелось изучить все диковинное, что попадалось под его светившийся интересом взгляд, возможно, даже завести аккуратное и ни к чему не обязывающее знакомство с представителями нечисти да разузнать от них побольше о нетипичных для людей развлечениях. Его любопытство в тот момент победило и здравый смысл, и вскормленную собственным трудом сдержанность, отчего первая встреча с тем же самым мясником Чжу была не самой… приятной. В конце концов, тот вполне мог выйти из-за своего прилавка и разобраться с глазеющим принцем излюбленными методами жителей Призрачного города. Конечно, он не представлял для Се Ляня реальной угрозы, но это не значит, что ему на самом деле хотелось бороться со знаменитым мясником. Се Лянь всегда предпочитал загладить конфликт до его непосредственного начала.              И проходя по тем же улочкам вновь спустя два столетия, впитывая в себя привычную атмосферу необузданного веселья и жажды кровавых зрелищ, Се Лянь ощущал поразительное и давно забытое, как ему казалось, чувство (по крайней мере если речь шла про любое другое место, кроме Храма Водных Каштанов).              Он будто вернулся домой.              Улыбка из ностальгической превратилась в теплую. Се Лянь глубоко вдохнул, позволяя осесть смеси разношерстных запахов на дне своих легких, и, придерживая двумя руками бумажный фонарь, легко проплыл мимо кучки драчунов в виде четверки худых призраков, чьи конечности по толщине походили на куриные лапы, и одного разъяренного заклинателя.              За пару фэней наследный принц узнал у бесновавшейся толпы, где находился его горячо любимый супруг, выслушал около сотни на разный лад сказанных «старший дядюшка почтил нас своим присутствием!» и едва избежал крепких объятий от особенно тронутых его возвращением призраков.              Его здесь любили почти так же сильно, как Хуа Чэна, и это иногда даже пугало.              Пройдя через все мыслимые и немыслимые приветствия с половиной жителей города, Се Лянь наконец приблизился к ступеням Храма Тысячи Фонарей и почти сразу позволил своим губам сложиться в мягкую улыбку. Храм сиял так ярко, что, казалось, мог ослепить, но Се Лянь не боялся пострадать.              Он снова глубоко вдохнул и улыбнулся шире, занося ногу над первой ступенью. Как вдруг в поле его зрения попала очаровательная серебряная бабочка. Мужчина замер, а после медленно опустил ногу и отошел на пару шагов от нефритовой поверхности. Глаза цвета фундука с интересом уставились на неожиданную гостью.              Помощница Хуа Чэна выглядела как всегда очень хрупко; казалось, она может рассыпаться на сотни тысяч крупиц в любой момент, стоит только ночному ветру усилиться. Что, конечно, совсем не было правдой — повредить её и ей подобных было очень сложно, одни только крылья бабочек внушали трепет и буквально дышали смертью. Их края были столь острыми и опасными, что любое неосторожное касание могло породить реки крови и случайно отрубленную конечность. Неспроста даже жители Призрачного города всегда стремились скрыться с их пути, лишь бы не познакомиться с посланницами своего господина слишком близко. О врагах Хуа Чэнчжу и вовсе не следовало упоминать.              Мужчина аккуратно перехватил бумажный фонарь другой рукой и протянул изящные пальцы в сторону бабочки. Сияющие крылья быстро затрепетали, выбивая в воздух яркие искры, словно безмолвное приглашение вызвало в сотканной из духовной энергии посланнице небывалое воодушевление и восторг, и спустя мяо тонкие лапки коснулись костяшек, а после спрыгнули вниз и приземлились на тыльную сторону ладони наследного принца. Казалось, бабочка очень внимательно изучала чужое лицо, пытаясь найти хотя бы намек на дискомфорт, и в груди Се Ляня мгновенно разлилось тепло.              Хуа Чэн всегда был невероятно заботлив, когда дело касалось его супруга.              Наследный принц поднес ладонь к своей груди и тихо позвал, обращаясь к бабочке:              — Сань Лан?              Долго ответа ждать не пришлось. Всего за считанные мяо за спиной Се Ляня вспыхнуло ослепительное сияние, и целый рой бабочек, хаотично закружившись, превратился в высокую статную фигуру непревзойденного. Черные, как смоль, волосы красиво переливались под лунными лучами, единственный глаз с невероятным удовлетворением, перекрывшим океан тоски, изучал изящную спину принца, а губы дергались в попытке скрыть очевидную радость своего обладателя. Богатые кленово-красные одежды лениво развевались на ветру, походя на всполохи пламени от погребальных костров.              Над ухом наследного принца раздался знакомый глубокий голос. Обычно преисполненный насмешки и легкого пренебрежения ко всем вокруг, в этот раз он прозвучал очень мягко, с очевидной любовью:              — Его Высочество звал меня?              Се Лянь мгновенно развернулся. Наследный принц буквально расцвел на глазах, будто прекрасный лотосовый бутон, стремящийся к палящему солнцу, стоило ему только узреть, что за спиной действительно был Хуа Чэн, с неизменно лукавым выражением лица и притаившейся в уголках губ искренней улыбкой. Лицо Се Ляня в мягком свете плавающих у уличных лавочек фонарей, казалось, сияло изнутри, подобно жемчужине в устричной раковине. Радужка цвета фундука посветлела, и в ней промелькнули золотые искры, а зрачки, отразив облик Князя, радостно расширились. И хотя Се Лянь и Хуа Чэн виделись не так давно, не прошло и половины лунного цикла со звездной ночи у ступеней Храма Водных Каштанов, наследный принц действительно очень скучал. В последнее время его душа так непреодолимо тянулась к супругу, что любые странствия, к которым он успел пропитаться какой-то особенной любовью за долгое тысячелетие, теряли столь приятные ранее краски без присутствия рядом Хуа Чэна.              Взгляд Се Ляня наполнился нежностью, которая так и грозилась перелиться через края, стоит помедлить еще немного, и наследный принц уверенно шагнул вперед, почти сразу ощутив плотное кольцо из прохладных рук на своей талии.              Бабочка вспорхнула с его ладони и затерялась в каштановых прядях. Хуа Чэн нежно коснулся теплой щеки принца костяшкой указательного пальца и с очаровательной улыбкой прошептал:              — Его Высочество стал еще прекраснее с момента нашей последней встречи. Если бы сердце этого преданного верующего всё еще билось, оно непременно не выдержало бы такой ошепломляющей своим великолепием картины. Увидеть твой облик перед кончиной — разве это не подарок судьбы?              Особенный тон голоса Хуа Чэна, который использовался обычно только тогда, когда они были наедине, вызвал у Се Ляня мурашки и нестерпимый жар в районе ушей и скул. Вероятно, только многолетний опыт и привитая более девятисот лет назад выдержка смогли удержать его от потери контроля над собой и мгновенного желания сдаться без боя в заботливые руки супруга. Се Лянь, чудом сохранив спокойствие и вернув собственным ногам способность ровно стоять, обнял Хуа Чэна одной рукой за шею и коснулся легким поцелуем соблазнительно изогнутых губ.              — Не говори так, Сань Лан. Никаких больше смертей.              Вокруг глаза Хуа Чэна появились морщинки, как только он прищурился. С наслаждением вглядываясь в каждую, уже не единожды отложенную в сознании черту дорогого лица, мужчина крепче прижал к себе Се Ляня, с тихим смешком на удивление легко соглашаясь.              — Как скажешь, гэгэ. Больше никаких смертей.              Ну, по крайней мере он больше не собирался умирать — оставить его личное божество снова было выше сил этого почтенного господина. За несчастную же жизнь остальных жителей трех миров Хуа Чэн не ручался.              В следующее мгновение Хуа Чэн накрыл персиковые губы Се Ляня своими, наконец приветствуя его должным образом. Глаза Се Ляня сразу же закрылись, ореховая радужка скрылась за пышными ресницами. По телу сладкой патокой разлилось истинное удовольствие, и мужчина невольно потянулся выше, приподнимаясь на носочки, и прижался еще плотнее к телу Хуа Чэна, будто пытаясь слиться с супругом, стать одним целым. Касание холодных и сухих губ против теплых и влажных, облизанных в самый последний момент, нежное, но твердое руководство Хуа Чэна, вкус его губ, обычно слегка солоноватый, но теперь больше похожий на сахарный сироп с тангулу (было ли это правдой или лишь игра воображения наследного принца?)… Сознание Се Ляня собиралось с минуты на минуту взорваться от ошеломляющего контраста.              Хуа Чэн целовал его так, что тело внезапно казалось невесомым, подобным пушинке, словно того и гляди удастся взлететь на встречу сияющим мириадами звезд небесам. Связь с реальностью была потеряна почти сразу, и только периодические прикусывания нижней губы и следующая за ними по пятам слабая боль возвращали на бренную землю. Се Лянь крепко вцепился в чужой воротник, отзывчиво склоняя голову и позволяя Хуа Чэну пройтись своим невозможно длинным языком по кромке десен, а после сплестись в страстном танце с языком принца. Внезапно все вокруг них больше не имело смысла: переполненные улицы растворились в круговороте наводнивших эмоций, стихли любые крики и музыка, и все пространство засверкало белоснежным полотном где-то за пределами сознания. Важно было лишь одно — ощущение прикосновений самого дорогого человека.              Серебряные бабочки по собственной воле вырвались из серебряных наручей и, вспыхнув ярким светом, довольно закружились в воздухе, образуя вокруг сплетенной в поцелуе пары мягкий ореол. Хуа Чэн этого даже не заметил, полностью сосредоточившись на Се Ляне в своих руках.              Всего в нескольких чжанах от только что воссоединившихся супругов замерло три десятка демониц и призраков, с совершенно необъяснимым удовольствием и небывалым воодушевлением наблюдавших разворачивающуюся перед ними сцену, словно это была постановка нашумевшей любовной пьесы, а не их устрашающий градоначальник с любовью всей его жизни (и смерти) собственной персоной. Нечисть шепталась между собой, кто-то радостно притоптывал, во все глаза следя за объятиями двух фигур в просветах между порхающими бабочками, да восхищенно вздыхал, никак не нарадуясь счастью почти что родного отца всех жителей Призрачного города.              В первых рядах импровизированной толпы зрителей монстр со свиной головой довольно потряс двумя винными сосудами, повисшими на его копыте.              — Наконец наш старший дядюшка вернулся, Чэнчжу совсем уж без него заскучал, едва не извелся от беспощадной силы любви!              Демоницы, знавшие по долгу службы на собственном опыте, что такое эта любовь, с чем ее едят и как без нее плохо, с важным видом закивали головами, а молодая призрачная дева, совсем недавно вступившая в ряды распорядительниц Игорного дома, совсем еще зеленая и несмышленная, но уже проявившая себя как истинный романтик, заахала с полными слез глазами:              — Они так хорошо смотрятся вместе! Просто созданы друг для друга! Нить судьбы ведет их по жизненному пути, никогда не даст расстаться навсегда, разве это не прекрасно? Какая история любви! Ах, мне так повезло наблюдать её собственными глазами, я самая счастливая. Но как жаль, что не всем такое предстоит испытать!..              Рядом стоявший демон с маленькой головой и тучным телом протянул деве в основном окровавленный, но кое-где всё еще чистый платок, участливо пробормотав:              — Ну-ну, красавица, не лей драгоценные слезы, всё ведь хорошо, тут надо улыбаться и восхищаться, а не сырость разводить! Будет и на твоей улице праздник.              Одна из демониц, вышедшая из питейного заведения всего пару фэней назад и одетая слишком фривольно даже для работницы борделя, обняла молодую деву и ткнула ее лицо в свою пышную грудь. Мужчины в тот же миг досадливо поцокали языками — как безродной девчонке свезло, в таком положении не мечтал оказаться только полный идиот!.. И их градоначальник, но у того было, очевидно, оправдание.              Она изрекла поучительным тоном, игнорируя слабые попытки призрака вырваться из удушающих объятий:              — Эх, малышка-малышка! Ты так не обольщайся, жизнь и посмертие не всегда и не для всех радужные! Вот даже взять нашего Чэнчжу. Его история любви тоже, знаешь ли, не самая простая… Столько лет искал нашего старшего дядюшку, ты и представить не можешь, ты до стольки и считать не умеешь! Ходил весь такой злой и несчастный, даже если и прикрывался вечными насмешками и жестокостью, ну мы то, женщины, всё видим! Как он страдал без него, а как искал! Даже господин Черновод помогать ему бросился, лишь бы только Чэнчжу так не печалился… Ах, дружба… А что, если бы не нашли? Как знать, как сложилась бы жизнь всего Призрачного города? Градоначальник, он, конечно, невероятно сильный и за свою территорию порвет, даже если делает частенько вид, что ему на нас наплевать, но всё же сердце то насколько долго смогло бы терпеть разлуку с любимым? Айя, как нам всем повезло, что все закончилось так хорошо!              Подруга говорившей, И Фэнь, тяжело вздохнула и скрестила руки на груди, поджав окрашенные в малиново-черный пухлые губы. Она бесконечно уважала Чэнчжу всем своим прогнившим сердцем и радовалась за его счастье, но в то же время вкус предательства был ей столь знаком, что было просто невозможно промолчать и не внести свою лепту, добавить ложку дегтя в бочку с медом.              — Чжэньли-цзе права, молодой призрак, она в чужих эмоциях так много смыслит! Читает всех очень просто, за это ее и любят у нас, и от клиентов всегда отбоя нет. Настоящую любовь найти трудно, а уж человека, который ее в последующем не испоганит, тем более, это уже я тебе как бывалая заявляю! Они все, знаешь, до поры, до времени хорошие, а потом… Не смотри на меня так, свиное рыло, всё, что говорю — чистая правда! … И не смей мне своим копытом угрожать, ишь, грозный какой, я натуру кобеля издалека вижу, не отвертишься, мать твою!.. И твою тоже, грязный пройдоха, — изящная ладонь с недюженной силой приземлилась на чужой затылок, отчего один из возмущавшихся призраков с диким визгом распластался на земле, проехав и без того гниющим носом пару цуней вперед. Женщина невозмутимо продолжила, отряхнув руку и поправив ярко-золотой рукав. — Так вот, девочка, слушай лучше внимательно цзецзе, и запоминай: если когда-нибудь найдешь себе призрака или демоненка, в которого без памяти влюбишься, а ты обязательно найдешь, чувствую я своим дохлым нутром, приводи его к ней — она всю правду из него выбьет, оголит все постыдные секреты в два счета!              Аккурат во время этой речи гордо стоявший около питейного заведения в одиночестве призрак сморщился и окинул пару супругов неприязненным взглядом, на миг задержавшись на потрепанном фонаре. Его лицо исказилось в презрительной гримасе, и мужчина пробормотал еле слышно, сложив руки на груди:              — Отвратительно, обрезанные рукава… Как их только земля носит. Будь моя воля…              Тело призрака на мяо осветилось слабым золотым сиянием, и он почти сразу отвернулся, лихо сплюнув на сухую землю. Поплотнее стянув верхнее ханьфу на своей груди и случайно коснувшись небольшого куска собственной оголенной кожи, усеянной неприятными язвами, мужчина сморщился и брезгливо встряхнул рукавами, размашистым шагом отдаляясь от площади.              — Вот же пёс!.. Надеюсь, мертвецы тебя разодрали, не оставив ни одной кости.              Последняя фраза потонула в одобрительном гудении толпы, что с очевидным удовольствием наблюдала теперь не только за парой хозяев Призрачного города, но и за униженным призраком, избитым И Фэнь. Всё-таки грань между почти семейным объединением в особые времена и бесконечным противостоянием в самые обычные будни здесь была как никогда тонкой, почти незаметной, и потому любое событие города могло легко превратиться в масштабную драку, океан насилия, и, в то же время, очень веселое представление для особо заскучавших.              Вероятно, вечер мог бы закончиться очень кроваво, если налитые яростью глаза только что поднявшегося призрака говорили о чем-то. Но на счастье будущего проигравшего, кем бы он ни был, случилось что-то, что привлекло всеобщее внимание и заставило позабыть о любых причинах зарождающейся драки.              Се Лянь внезапно прикусил губу Хуа Чэна сильнее, чем этого желал, пуская кровь, и тихо замычал, тут же оторвавшись от мужа. Его затуманенный взгляд каким-то чудом все же смог сосредоточиться на левой руке, боль в которой и перекрыла любое наслаждение от столь приятной встречи.              Обжигающий холод исходил от фонаря, всё еще удерживаемого пострадавшей рукой Се Ляня. Душа, укрытая за бумажными стенками, отчаянно трепетала, подобно подневольной птице в золотой клетке. Ее огонек то возмущенно мерцал, то с затаенной печалью и сожалением гас, теряя привычные очертания. Буйные метания от противоречивых эмоций в скором времени грозились стать причиной разрыва хлипкой бумаги.              Это выглядело так, будто… Будто пострадавшая душа не могла решить — извиняться за причиненный вред или мстить самой себе за слабость и внезапную потерю контроля.       — Гэгэ? — Хуа Чэн обеспокоенно вгляделся в немного исказившееся от дискомфорта лицо наследного принца, сжимая руки на его талии. Длинный язык скользнул по нижней губе, слизывая остатки слюны, теперь смешанной с типичным привкусом железа. — В чём дело?              Губа его не особо волновала; в конце концов, всего-то небольшая рана, заживет в два счета. Другое дело его драгоценный супруг.              Призраки тоже забеспокоились, пытаясь рассмотреть на таком расстоянии, что же случилось. Слишком рано прервались! Разве можно останавливаться на поцелуях после разлуки?!       — Ну никуда не годится! Чэнчжу не может взять и закончить на этом, где это видано! А как же самое главное? Неужели… у них проблемы по этой части?..              — Так, это самое, у нас же есть, к кому с таким обратиться, чего стесняться — мы ведь все тут как одна семья!              Ша Чжэньли возмущенно зарычала и отвесила оплеухи особо говорливым.               — Да вы что, мать его, оборзели совсем?! Слышите хоть, что брешете и о ком? Да вас за подобные рассуждения четвертовать надо, а после разорвать на части и души, чтоб больше свет не видел такого позора!       Нестройные перешептывания нечисти, конечно же, сразу были услышаны Хуа Чэном. Тот недовольно сверкнул глазом, распространив вокруг себя убийственную ауру, и уставился на неудачно повернувшуюся в тот же момент демоницу, несколько фэней назад рассуждавшую о поганой натуре всех мужчин.              «Вот же сброд, совсем не пекутся о сохранности своих голов», пронеслось в голове Хуа Чэна, и он склонил голову набок, неприятно ухмыльнувшись.              Послышалось тихое бульканье, и головы трех призраков спустя пару мяо взорвались изнутри, окропив лицо и скрытую за тонкими шифоновыми тканями пышную грудь Ша Чжэньли. Та даже не вздрогнула, покорно опустив взгляд. Заслужили.              И Фэнь в тот же миг залепетала, обращая на себя внимание всей шокированной толпы:              — Чэнчжу, Чэнчжу, не гневайтесь! Мы ничего дурного не хотели, только что сказанного не поддерживаем, в вас не сомневаемся!              К концу последнего предложения озноб пробил уже всё нечеловеческое тело, и И Фэнь спешно бросилась на колени перед градоначальником, коснувшись лбом испачканной земли.              За ней мигом повторили и все остальные, моля о прощении и помиловании своего «честного и справедливого Чэнчжу». Лица склонившихся призраков и демонов были неестественно зелеными от страха.              Всей толпе, еще мяо назад веселившейся, теперь было совсем не смешно; им даже показалось, что этот день будет последним в их посмертии.              С губ Хуа Чэна слетело лишь одно единственное слово, громогласное и полное негодования с обещанием будущей расправы:              — Исчезните.              Приказ Хуа Чэнчжу еще никогда не исполнялся так быстро.              Наследный принц, казалось, всё это время ни на что не реагировал, даже не ответив Хуа Чэну на его вопрос, только развернулся в чужих объятьях и схватился обеими руками за фонарь, подняв его выше, на уровень глаз. Духовная энергия принца полилась бурным потоком, оплетая хлипкую бумагу золотистым барьером.              «Это должно сработать, как срабатывало на всем пути до Призрачного города», подумал Се Лянь.              Должно. Но не всегда всё идет так, как должно, не так ли?              Зрачки наследного принца вдруг расширились от беспокойства, почти затопив столь прекрасную в своем оттенке радужку, и он выдохнул в неверии:               — Нет… Почему?              Хуа Чэн проследил за взглядом Се Ляня и прищурился, мгновенно сосредоточившись на потрепанном фонаре, о котором его супруг, очевидно, невероятно переживал. В черном глазу на мгновение отразилась луна, но, в отличие от настоящей, расположившейся в небе, окрашенная в кроваво-красный.              Ручка бумажного фонаря почти расплавилась от сильной концентрации негодования, оставив на нежной коже изящной ладони темно-розовый след. Деревянный каркас заскрипел от давления изнутри, и сквозь щели потрепанного фонаря потекли тусклые серые нити духовной энергии. Се Лянь направил ци через одну из таких щелей и прикрыл глаза, силясь связать собственное сознание с только мяо назад метавшейся душой. Если бы он только нашел ее след…              Но душа продолжала ускользать; она неумолимо уменьшалась, словно в последний момент отказавшись бороться. Жизнь из нее утекала непозволительно быстро, подобно крохотным песчинкам, проскальзывающим через пальцы.              Еще пару мгновений, и она рассеется без следа!              — Сань Лан, — голос Се Ляня звучал очень взволнованно и прекрасно передавал всю срочность просьбы. — Я принес в этом фонаре пострадавшую душу, найденную сегодня в очень опасной ситуации. Хотел оставить ее здесь, позволить восстановиться… Но она с минуты на минуту обратится в пыль, и я не знаю, как это остановить. Пожалуйста, ты можешь помочь?              Хуа Чэн уверенно кивнул и, достав одной рукой кости, другой крепко прижал к себе наследного принца. Серебряные бабочки окружили фонарь и мгновенно проскользнули через бумагу на встречу слабому огоньку, не оставив при этом ни единого пореза.              — Пойдем домой, гэгэ. Здесь не лучшее место для этого.                     

***

             Главный зал Дома Блаженства на протяжении двухсот лет с момента первой встречи Се Ляня и Хуа Чэна оставался прежним. Занавески на входе всё также слабо звенели, жемчужины, нанизанные на длинные серебристые нити, переливались перламутром и, подгоняемые редкими потоками ветра, издавали при столкновении с себе подобными слабый звон. Нефритовый пол до сих пор был покрыт большой шкурой с густым, белоснежно-черным мехом убитого в давние времена диковинного зверя. Среди жителей Призрачного города в отношении столь необычного предмета интерьера с давних времен ходил один преинтересный слух — будто животное, ранее растерзанное знаменитой саблей Хуа Чэна и ныне приятно греющее ледяные стопы в одном из центральных помещений Дома Блаженства, по внешнему виду и исключительной мощи когда-то сильно напоминало Белого тигра из четверки Божественных созданий. Никто не знал, насколько это было правдой — заставшие тот бой загадочно молчали, предпочитая хранить интригу, а Хуа Чэнчжу просто игнорировал всё, что для него не представляло ценности, особенно подобные вопросы.              Излюбленный Хуа Чэном красный цвет во всех его оттенках привлекательно украшал стены и потолки, такого же цвета фонари мягко освещали обширную площадь зала, отражаясь причудливыми полукруглыми отблесками на поверхности глянцевых черных ступеней перед массивным возвышением. Бархатные пологи скрывали большую часть пространства в дальнем конце помещения, но каждое дуновение ветра позволяло приоткрыть завесу тайны и хотя бы одним глазком заглянуть за дорогую ткань.              На возвышении стояла широкая кушетка из черного нефрита, поблескивающая в свете ближайших бумажных фонарей. Своим сиянием она, казалось, завлекала к прохладные объятья уставших путников, ставших случайными гостями Дома Блаженства. Несмотря на удивительные объемы, способные уместить больше десяти человек, кушетка напоминала своим величием больше трон, нежели уютное ложе.              В тот миг за красиво заколыхавшимся от сплетенных вместе потоков прохладного вечернего воздуха и духовных сил непревзойденного бархатом перед кушеткой показались два силуэта. Серебряная бабочка медленно высунулась из-под каштановых прядей и, получив строгий приказ от хозяина, взмыла в сторону внутренних помещений Дома Блаженства. За ней нестройным потоком выпорхнули еще три посланницы, сорвавшись с серебряных наручей.              Коснувшись указательным пальцем виска, Хуа Чэн на миг прикрыл глаз и подключился к сети духовного общения. Его тон был необычно суровым.              «Инь Юй».              «Да, господин?», тихий и немного удивленный голос Инь Юя тут же раздался в голове Хуа Чэна.              «Принеси мне из оружейной ту вещицу, что ты нашёл около двух столетий назад у реки рядом с горным перевалом Баньюэ».              И без того бледное лицо сделалось еще бледнее. Инь Юй помолчал пару мгновений, пытаясь переварить просьбу Чэнчжу, но в конце концов покорно отозвался, не задавая лишних вопросов: «Слушаюсь».              Отняв палец от виска и с комфортом усевшись на нефритовую кушетку, Хуа Чэн в приглашающем жесте протянул руку Се Ляню.              — Гэгэ, сядь напротив меня и поставь фонарь сюда.              Наследный принц, с беспокойством осмотрев попеременно вспыхивающий изнутри серо-белыми огнями фонарь в собственных руках, повторил позу Хуа Чэна, не растеряв при этом присущего ему изящества и степенности. Осторожно опустив фонарь на холодную поверхность, Се Лянь поднял взгляд на супруга, внимательно следя за его движениями.              — Сань Лан… Что теперь?              Взяв обе руки Его Высочества в собственные, Хуа Чэн мягко сжал их. Уголок его губ приподнялся, искажая призрачное лицо в кривой усмешке.               — Я попрошу тебя кое-что сделать, гэгэ, но кроме этого — больше ни во что не вмешиваться, что бы ты ни увидел.              Се Лянь удивленно замер:               — Что? Что ты собрался делать?              Крайне безрадостно Хуа Чэн произнес, окинув недовольным взглядом хлипкий фонарь, из которого потихоньку стали выбираться серебряные бабочки:              — Спасать душу этого несчастного единственным доступным способом.              Наследный принц приподнял брови и открыл рот, чтобы уточнить, каким таким подозрительным способом Хуа Чэн собрался спасать пострадавший призрачный огонек, но внезапно массивные двери в Главный зал распахнулись. На пороге показался чересчур бледный и немного нервный Инь Юй в окружении ранее отосланных посланниц.              В его руках лежало что-то не особо понятное для озадаченного Се Ляня, завернутое плотной черной тканью, поверх которой крепился десяток талисманов, горевших неприветливым темно-красным огнём.              «Они были написаны кровью», сразу же осознал наследный принц, и это открытие совсем его не порадовало.              Что вообще происходит?              Ещё больше забеспокоившись, Се Лянь нахмурился и впервые не поприветствовал Инь Юя должным образом, лишь молча кивнул и обернулся к Хуа Чэну, пристально рассматривая ставшее вмиг серьезным лицо супруга. Надо сказать, Инь Юй, несмотря на вышколенные манеры и безграничное уважение, большую часть времени выказываемое Его Высочеству, тоже позабыл о формальностях, и, повторив жест наследного принца, быстрым шагом добрался до Хуа Чэна.              Серебряная бабочка коснулась ладони Се Ляня и опустила на неё небольшой предмет, приятно холодивший кожу. Застигнутый врасплох, мужчина вытянул руку вперед и пригляделся. Что это… Светло-карие глаза едва заметно расширились. Колокольчик?              В выгравированных на талии колокольчика сигилах безошибочно угадывалось защитное заклинание, окрашенное в небесно-голубой. От язычка исходили приятно-прохладные волны мощной духовной энергии, которая легко ощущалась даже на расстоянии в десяток чжанов. Должно быть, создал подобную вещицу действительно искусный мастер и невероятно сильный заклинатель, если вовсе не бессмертный.              Пока Се Лянь с удивлением рассматривал зачарованный серебряный колокольчик, в устье переливавшийся перламутром, Инь Юй склонился перед Хуа Чэном в уважительном поклоне и медленно протянул в его сторону запрошенный артефакт.              Вокруг ткани будто собралась темная дымка, которую кое-как сдерживали облепившие вещицу талисманы, не позволяя ей ринуться в сторону ближайшего сосредоточения энергии ян и начать чинить беспорядки.              Хуа Чэн брезгливо сморщился, едва завидев ту самую вещь. Честно говоря, несмотря на всю обширную любовь к необычным артефактам и магическим предметам, он терпеть не мог конкретно этот, хотя его свойства по истине были удивительными и в других обстоятельствах, не став причиной смерти целой вереницы поселений, он вполне был способен занять вершину в списке самых желанных лекарями амулетов. Прекрасно осознавая, что тянуть дальше нельзя, иначе можно опоздать, Князь принял протянутый предмет, положив его рядом с деревянным каркасом фонаря.              Инь Юй нарушил напряженное молчание, встав почти вплотную к кушетке и наклонившись к уху своего господина. Его голос был очень тихим, но впервые настолько очевидно обеспокоенным:              — Чэнчжу, вы же знаете, камень, скрытый в этом артефакте, слишком пропитался обиженной энергией, и уже ни одно столетие обладает исключительно паразитарными свойствами вместо должной защиты от стихии. Простите этого подчиненного за отказ от молчаливого наблюдения и грубость, но это чересчур опасно. Для чего бы вы его не захотели использовать… Может, я смогу помочь найти другой способ?              Хмыкнув, Хуа Чэн прищурил глаз и повернул голову в сторону Инь Юя, заставив того поспешно отстраниться.              — Сомневаешься ли ты в моей силе?              Тон Князя был острым, словно лезвие прикрепленного к поясу ятагана.              Инь Юй даже не успел открыть рот, как Хуа Чэн недовольно сверкнул глазами, на корню обрубая любые начинания. Без зазрения совести он продолжил:              — У нас, к сожалению или к счастью, нет времени ни на что другое. Выполни свою часть работы, остальное оставь мне.              Покорно склонив голову, Инь Юй отступил. Что он мог противопоставить против редкого уперства своего господина, кроме здравого смысла? Верно, ничего. И если даже он не мог заставить Чэнчжу передумать, то следовало только смириться.              Уже занеся ладонь над тканью, Хуа Чэн на мгновение замер и поднял голову, серьезно посмотрев на супруга.              — Гэгэ?              Се Лянь тут же оторвал взгляд от колокола. В черных зрачках, обрамляемых радужкой цвета фундука, легко угадывался вопрос.              — Послушай меня внимательно. Как только я уничтожу талисманы, произойдет бурный всплеск энергии. Инь Юй знает, как с ней бороться, так что не стоит переживать, но не кидайся ему помогать. Твоя задача совсем в другом. Едва увидишь, что мои руки неконтролируемо дрожат и начинают чернеть, а через вены словно заряды молнии проходят — звони что есть силы в этот колокольчик. Хорошо?              Ошеломленный совсем не радужным окончанием напутствия Хуа Чэна, Се Лянь не сразу смог собраться с мыслями и с полным искреннего беспокойства сердцем спросить:              — Ах… Это звучит так опасно, Сань Лан. Ты уверен? Как… Как ещё я могу помочь?              Хуа Чэн едва заметно улыбнулся, узрев чужое волнение, и покачал головой. В груди ожидаемо разлились теплые волны от невероятной силы испытываемых чувств, приятно окутавшие заледеневшие сердце и душу, и мужчина непривычно мягким тоном произнес:              — Его Высочеству нет смысла переживать. Главное — сохрани свою жизнь, гэгэ. Эта вещь для тебя в тысячу раз опаснее, чем для меня. Я справлюсь.              И спустя фэнь всё погрузилось в хаос.       

***

                           У него снова не было тела, только слабый сгусток серовато-белой энергии, именуемый душой.              Вернуться в подобное состояние было утомительно и освежающе одновременно.              Несмотря на первоначальное малодушное желание больше не жить, отпустить этот мир раз и навсегда, утонув в водах забвения, иными словами, получить покой, которое охватило его через секунду после того, как многострадальное и израненное сердце за грудной клеткой перестало биться, в конечном итоге его бренная душа всё же хваталась за призрачный шанс остаться рядом с дорогими для неё людьми и по-настоящему не стремилась рассеяться. Скорее, затаилась, пытаясь восстановить причиненный страданиями и потрясениями последних лет ущерб. Даже если подобное недосуществование, как называл это в собственной голове много позже Вэй Усянь, причиняло невероятную боль и ошеломляющее своей тяжестью раскаяние.              Возможно, причиной подобного изменения послужило постороннее вмешательство двух бесплотных духов, но Вэй Усянь, если говорить начистоту, в том состоянии, в котором его настигла сама госпожа Смерть, даже не был способен это заметить.              И потому со временем, словно смирившись с тем, что его давнее обещание Вэнь Чао о «возвращении свирепым призраком» просто обязано претвориться в жизнь, Вэй Усянь потихоньку начал набирать силу, скитаясь по закоулкам людского мира — там, где его точно не могла достать ни одна из многочисленных мелодий призыва. Это не было обязательным — в конце концов, несмотря на серьезные повреждения и значительный раскол души, намерение Вэй Усяня, пропитанное очевидной ненавистью к лицемерным заклинательским орденам и их политике и унесенное за собой в посмертное небытие в тот миг, когда он решил покончить с собой, было столь сильным, что ни один из ныне живущих светлых заклинателей, как бы он ни был хорош, не смог бы призвать его душу против воли. Но даже зная это… Путешествовать небольшим огоньком за пределами заклинательского мира было как-то спокойнее, даже если в те моменты он еще не мог в достаточной степени себя осознавать.              Вэй Усянь хотел именно этого. Чертового спокойствия хотя бы в существовании после физической смерти, если уж обстоятельства не позволили ему отправиться в цикл реинкарнаций.              Осознание себя, своей новой сущности и превращение из небольшого сгустка энергии в полупрозрачный силуэт призрака шло непросто даже при всех уникальных знаниях, полученных при жизни. Его душу словно разрывало изнутри концентратом противоречивых чувств, и любые успехи могли к следующему лунному затмению обратиться в пепел неудачи совсем легко, будто полет пожелтевшего листка, оторвавшегося от статной кроны дуба.              И потому очутиться снова в состоянии крохотного, поврежденного защитными заклинаниями огонька было крайне утомительно. Вэй Усяню не привыкать начинать всё с начала, разве не этим он занимался всю свою недолгую жизнь? Но это не значит, что подобные обстоятельства наполняли его призрачное тело и подернутое пеленой забвения сознание невероятной радостью.              Что же здесь освежающего?              Во-первых, всё случившееся на Пристани Лотоса — вызов. Вызов неукротимому уму Вэй Усяня и его лишенной спокойствия натуре, всегда желающей познать, изучить, исследовать. Столкнувшись с неожиданным и внезапно опасным для его существования нововведением, внутри Вэй Усянь загорелся подобно спичке. На его памяти Цзян Ваньинь никогда не делал нечто подобное, и не из-за отсутствия таланта, а, скорее, от простого нежелания развивать базовые навыки создания барьеров и талисманов. И Вэй Усянь впервые за долгое время почувствовал, как в нем загорается соревновательный дух. Как быстро он бы смог обойти эту защиту?              Во-вторых, Вэй Усянь, если быть честным, иногда уставал бороться. Вся его жизнь, начиная со смерти родителей, была такой — не прекращавшейся борьбой за каждый новый день в мире, а не под землей, выживанием среди непригодных или жестоких условий. И умерев, ему тоже приходилось продолжать бесконечно бороться, пусть и врагами в этом случае были демоны и призраки, питавшиеся слабыми духами, а не собаки и озлобленный люд. На поддержание призрачного облика, а в последующем и вполне себе ощутимого тела, походившего на человеческое, уходило колоссальное количество энергии, и пусть и таким неприятным и грубым способом, но Вэй Усяню, как бы точнее выразиться… Дали шанс отпустить, обрести тот самый пресловутый покой в несущемся в никуда течении реки.              Мысленно Вэй Усянь даже посмеялся с собственной аналогии. Хотя любой другой на его месте должен был заливаться слезами от досады. Сколько времени придется потратить на достижение того же уровня… По крайней мере в случае Вэй Усяня, чья душа пропиталась муками совести и постоянно кровила в немой тоске по утраченному, и чему он, на самом-то деле, не особо противостоял, предпочитая как обычно игнорировать проблему, пока есть возможность.              Кроме того, молодой даос, спасший его и подаривший немного хлипкий, но всё же достаточно комфортный сосуд в виде временного убежища, действительно позволил решить сразу две проблемы: обеспечил ему безопасность от особо ретивых призраков, питающихся собственными собратьями и в то же время нашел для него место, где тот действительно мог восстановиться, склеить свою суть, так неловко поврежденную барьером его бывшего дома.              Честно говоря, Вэй Усянь, никогда не умевший просить помощи, если она нужна лично ему, был немного смущен от незнакомого чувства и в то же время невероятно благодарен. Он не хотел никого обременять собой, но его возмущения никто бы и не услышал. Еще бы, попробуй говорить, когда душа горит в агонии боли. Вэй Усянь, думавший, что знает все её виды, в этот раз был неприятно удивлен.              Так что тот самый незнакомец в белом, решив самостоятельно позаботиться о его несчастной душе, без всяких просьб и лишних слов, сломал хрупкий лед, окруживший сердце Вэй Усяня, и автоматически заслужил его уважение и расположение.              И в странствии по незнакомому пути к городу, полному призраков и другой нечисти, Вэй Усянь действительно чувствовал себя неплохо. Едва не рассеявшаяся душа Вэй Усяня бесконтрольно плыла по несущему её течению, не ощущая ничего конкретного вокруг, кроме большого количества следов такой знакомой энергии инь и слабых проблесков светлой ци, где-то в сознании темного заклинателя сиявшей чистым золотом, искрящим добротой своего хозяина. Насильно рассеченные кусочки души потихоньку сплетались воедино, выстраивали новые связи с помощью чужой теплой энергии, медленно возвращали Вэй Усяню возможность чувствовать себя собой, а не бесполезным шаровым сгустком.              А потом случилось это.              Чужеродные отблески желтого, до отвращения знакомые, сплетенные с концентрированной обидой, всколыхнули не до конца высвободившиеся из слабой оболочки души потоки агрессивных фиолетовых молний. И Вэй Усянь почувствовал, как вместо легкого заплыва по немного быстрому потоку он начал стремительно погружаться на дно, придавливаемый будто тысячью цзиней.              И бездна внутри него хищно оскалилась, пробуждая, казалось, оставленные в прошлой жизни первобытный гнев и темную, словно смоль, ярость.              Ты…              Деревянный каркас фонаря треснул, и руку Се Ляня обожгло колким холодом, заставив его оторваться от поцелуя.              Скромное вместилище потрепанной души больше не могло сдерживать бесконтрольное давление ненависти, и достигнутый ранее прогресс превратился в ничто.       

***

2WEI, Edda Hayes — Survivor

              Хуа Чэн не собирался находиться в этом подобии Диюя дольше, чем это необходимо. В конце концов, ему еще предстояло провести время с Его Высочеством, по которому он так сильно соскучился за период разлуки, и никакая душа, откуда бы ее не принес его горячо любимый муж, не могла помешать мгновенно сформировавшимся планам.              Отправляясь к чужому сознанию, Хуа Чэн и не подозревал, что это будет так… невероятно долго и трудно. Особенно выбивало из колеи последнее. Знаменитый Собиратель Цветов под Кровавым дождем давным-давно позабыл, что означает это слово.              Едва ступив на окрашенный в темно-бордовый мост (у кого-то неплохой вкус, нехотя заметил Князь), ведущий к призрачному силуэту, восседающему в самом его конце, Хуа Чэн почувствовал неприятное стеснение в районе сердца. Тысяча эмоций бесконтрольно терзала его естество, подобно хищным рыбам из черных вод, заботливо вскормленным духовной энергией Хэ Сюаня. Здесь было место всему: грузному сожалению, давившему изнутри на легкие, невыносимой скорби, способной пробить даже самого безэмоционального человека на слезы, горячей ярости, от которой полыхали вены и меридианы, безграничной усталости, от которой подгибались ноги и против воли закрывались глаза. Ни одна из эмоций не была положительной, даже отдаленно — только глубокое и непроходимое болото из тьмы и порожденных ей эмоций.              Он знал, что весь этот невероятно тяжелый спектр чувств не принадлежал лично ему — в конце концов, Хуа Чэн мог с точностью до мгновения указать, когда он в последний раз испытывал столь жгучую ненависть и всепоглощающую ярость, способную сжечь собой все вокруг (в самом деле такое и через две сотни лет было невозможно забыть — искаженное в гневе лицо Цзюнь У и его, к большому сожалению, не отрубленные конечности, остервенело впечатывающие Се Ляня в горную породу). Но от осознания не становилось легче. На Хуа Чэна мало что могло повлиять в достаточной степени, чтобы он испытал хотя бы легкий укол боли, но эмоции некогда призрачного огонька, спрятанного в потрепанном временем и непогодой фонаре, с каждой секундой все больше ломали любые преграды на пути к его собственной душе.              И если к этому прибавить дурное влияние амулета, что неминуемо проявится во всей красе, стоит только пройти пару кэ, то вывод можно сделать один: Хуа Чэну придется сильно постараться, чтобы восстановиться хотя бы в половину так же быстро, как это должно быть в случае непревзойденного. Иначе Се Лянь будет чувствовать себя чересчур виноватым, что совершенно недопустимо.              Темно-серые потоки энергии в хаотичном порядке плыли по воздуху, превращаясь в горящие малиновым пламенем стрелы, как только их настигала аура хмурого Князя. Сопровождаемые чьим-то диким хохотом, смешанные сгустки из светлой и темной ци пытались ранить мужчину, вонзаясь точно в районе сердца и шеи и прошибая проекцию чужого духа насквозь. Но Хуа Чэн упрямо шел вперед, полностью игнорируя любые преграды. Энергия этого призрака была еще слишком слабой, чтобы действительно причинить вред знаменитому Хуа Чэнчжу, хотя и потенциал, как сразу же подметил мужчина, вполне присутствовал.              Сосредоточившись на одном, единственном верном ориентире в виде периодически мелькавших грозовых разрядов, Хуа Чэн в скором времени вышел из-за пределов непонятного маслянистого облака, мешавшего наконец разглядеть лицо пострадавшего. Черный зрачок со сдержанным интересом уставился на образ мужчины с крайне тусклой от истощения аурой.              Лицо Хуа Чэна в реальности исказилось в насмешливой ухмылке, отражая эмоции души, пребывающей в чужом сознании. Усиленно смотревший на супруга Се Лянь, пытавшийся поймать любой признак дискомфорта, удивленно приподнял брови. О, он знал это выражение лица мужа, оно посещало его крайне часто, когда он бродил по Призрачному городу. И это было на самом деле… Тревожно. В душе Се Ляня на мгновение вспыхнуло опасение за сохранность призрачного огонька, защищенного им пару шичэней назад.              «Вот как. Придется применить излюбленный метод», подумал Хуа Чэн и еще раз обвел взглядом мужчину, сидевшего в позе лотоса.              Края его тела мерцали подобно лунным лучам, отражавшимся на зеркальной поверхности, а форма потихоньку становилась всё более прозрачной. Из его груди нескончаемым потоком струилось множество рубиновых нитей, похожих на тонкие, но прочные веревки, окропленные венозной кровью. Они обвивали всё тело призрака едва заметными путами, оставляя в покое лишь голову и столь прекрасное в своей меланхолии лицо; вгрызались в нежную плоть, словно отчаявшиеся от голода волки, пачкая ее красивыми алыми росчерками.              Вся шея мужчины была испещрена тысячами шрамов, будто ее обладателя долгое время пытали, стремясь устроить из на тот момент живой игрушки отличную приманку для хищников. В районе кадыка угадывалось несколько явно нечеловеческих укусов; едва заметная сукровица на ранах и множественные кровоподтеки всё еще насыщенного красного цвета отчетливо говорили: мужчина умер почти сразу, его тело даже не успело попытаться заживить поврежденный участок. Поперек шеи пролегала длинная кленово-красная линия, и, если присмотреться, можно было заметить ту самую рубиновую нить, блестевшую подобно стали поверх нее. Она была затянута вокруг тонкой шеи крепко, и, казалось, в любой момент грозилась отрезать чужую голову.              При каждом движении мужчины нити натягивались, и, если бы он всё еще имел настоящее тело, подобное тому, что оставил Хуа Чэн всего несколько фэней назад, под ним непременно образовалась бы очень обширная лужа из собственной крови.              Мертвенно-бледное лицо было мрачным и хмурым. Брови сошлись на переносице, образовав почти сплошную тёмную черту, вишневые губы упрямо поджались, лишившись естественного блеска и привлекательности, а скулы заострились, подобно только что наточенной сабле. Казалось, стоит их коснуться совсем легко, одними подушечками пальцев, и нежная кожа мгновенно повредится, открыв путь красноватой жидкости.              В некогда полностью серых, поражавших своей безжизненностью глазах мелькали редкие всполохи горячего и удивляющего своей дикостью пламени.              Поразительный контраст между выражением лица и общим состоянием призрачной оболочки.              И хотя от плеч призрака продолжали исходить остаточные искры природных молний, что пытались его уничтожить, Хуа Чэн ощутил слабое удовлетворение. Их было так ничтожно мало в сравнении с тем, что он видел ранее через своих бабочек, и это ли не прогресс, которого хотел его драгоценный супруг?              По крайней мере теперь природная ци, будучи методично вытянутой принесенным Инь Юем амулетом, не будет влиять на потрепанную душу и пытаться ее разрушить извне. Оставалось — самое сложное.              Убрать внутренние причины, которых, как заметил наметанный глаз Хуа Чэна, было в избытке.              Ну, Хуа Чэн, честно говоря, не собирался больше церемониться.              Приблизившись за пару мяо к мерцающему силуэту, из которого продолжала медленно вытекать вся энергия, Хуа Чэн уселся напротив, повторив позу Вэй Усяня и лениво осведомился, уложив подбородок на руку:              — Чего ты хочешь?              Вэй Усянь, отчетливо ощущая, сколь тяжело его призрачное тело, постепенно лишающееся последних крупиц силы, поднял голову не сразу. Спустя фэнь он исподлобья оглядел безразличным взглядом незнакомца, и только выдохнул хриплое, полное смятения:              — Что?              Лишенное живого блеска серебро встретилось с черным омутом напротив. Глаз Хуа Чэна казался отражением недосягаемых глубин океана, куда не попадали даже крохи небесного света и где легко можно было затеряться, сгинуть, не оставив после себя даже небольшого напоминания. Плавный переход зрачка в радужку завораживал и удивлял.              Взгляд мужчины обладал невероятной магнетической силой, и нельзя было уклониться от столь прямого внимания. Он глубоко проникал в душу, с точностью одного очень знаменитого лекаря вскрывая незажившие раны снова и снова, не желая останавливаться. Он подсвечивал все, что скрывалось, давил на слабые места, совсем не прилагая для этого усилий, выворачивал наизнанку, заставляя испытывать неописуемую боль. Таким взглядом можно было убивать без сожаления, применяя печально известное линчи, и легко склонять к земле, завоевывая все три мира разом. Казалось, незнакомец знал всё, что хранилось внутри Вэй Усяня тяжелым грузом, и для этого знания хватило лишь одного беглого взгляда. Несмотря на внешнюю незаинтересованность и безразличие, выражаемые каждым медленным движением, глаза Вэй Усяня сузились, а плечи напряглись.              Не отрываясь от внезапно ставшего слишком пристальным взгляда, Вэй Усянь с подозрением спросил:              — Кто ты?              Хуа Чэн хмыкнул и выпрямился, а после потянулся вперед, упершись ладонями в колени. Оказавшись близко к лицу Вэй Усяня, мужчина позволил губам насмешливо изогнуться и спокойно произнес:              — Нет смысла представляться перед дважды мертвецом. Я не занимаюсь бессмысленными вещами, в отличие от тебя. Так сделай что-то стоящее в последних минутах посмертия и удовлетвори мое любопытство до того, как обратишься пеплом. Чего ты хочешь?              Тело Хуа Чэна было расслабленным, совсем лишенным напряжения: весь его вид отражал полную уверенность в себе и своих силах, даже несмотря на факт нахождения на территории чужого сознания. Но полный непроглядной тьмы глаз на пару мяо блеснул вполне очевидной угрозой, смешанной с легким нетерпением. Вэй Усянь невольно втянул в нос воздух, но отказался вздрагивать, даже если его призрачное тело похолодело от столь разбирающего на косточки взгляда.              Проигнорировав завуалированный намек на грядущую смерть, Вэй Усянь все же сказал мертвым голосом:              — Хочу защитить.              «… И отпустить», осталось невысказанным.              Хуа Чэн прищурился и хмыкнул, неотрывно наблюдая за постепенно проявляющимся вихрем эмоций на дне потемневших серых глаз. Его губы растянулись чуть больше, легкая насмешка заменилась оскалом, и мужчина внезапно вытянул руки вперед, цепляя черным ногтем одну из рубиновых нитей. Послышался громкий треск, которому вторили несколько разрядов молний прежде, чем полностью исчезнуть. Вэй Усянь едва заметно дернулся, с удивлением чувствуя, как чужеродная энергия проникает в его и без того ослабленное призрачное тело и колет вены изнутри, да так больно, подобно крохотным осколкам разбитого стекла. Стиснув зубы, Вэй Усянь постарался отстраниться, но его движения были слишком медленными и слабыми, чтобы добиться хоть сколько-нибудь значительного сдвига.              — Идиот. Меня не интересует твое посмертное желание. Его ты все равно, как я вижу, решил не исполнять. Слабак. Чего ты хочешь прямо сейчас?              Не дав смятенному Вэй Усяню раскрыть и рта, Хуа Чэн тут же продолжил:              — У меня нет желания проводить тут больше времени, чем требуется, изучая глубинные причины твоих эмоций, да и мне это, честно сказать, совершенно безразлично. А потому запомни — еще раз ответишь неверно и придется пожалеть, что тебя спасли.              Дернувшись от дискомфорта, порождаемого присутствием чужой духовной отметки в своих мертвых еще при жизни, как бы забавно это не звучало, меридианах, Вэй Усянь всё же изволил задуматься. Почему-то сопротивляться сидящему перед ним незнакомцу он не спешил, хотя и видел его впервые. Продолжать разговор с тем, кого ты даже не знал, было рискованно, но Вэй Усянь всегда слушал интуицию в таких вопросах, и в этот раз она подозрительно молчала.              Снова нахмурившись, он повел головой, чуть опустив ее вниз, и уставился на собственные руки, покрытые тонкими, едва заметными шрамами. Их история смешивала в себе самые драгоценные и самые презираемые Вэй Усянем воспоминания, и он тяжело выдохнул, чувствуя, как и без того объемный клубок эмоций стал еще больше. Он совершенно терялся в них и, казалось, никак не мог найти выхода.              Что он чувствовал? Почему? Почему всего так много и сразу? Да еще и так противоречиво? Сознание разрывало на части от невысказанных вопросов.              Мотнув головой, Вэй Усянь прикрыл глаза, яростно игнорируя колыхавшиеся где-то внутри себя бутоны ненависти, неизвестно к кому испытываемые, и устало пробормотал:              — Я… Я хочу покоя.              «Слабак», тут же про себя повторил Хуа Чэн и едва удержался, чтобы неодобрительно не прищелкнуть языком. Почему Его Высочество спас именно его, в самом деле… Скукота.       Хуа Чэн не был благодетелем от слова совсем. Он не пытался помочь бездомным детям в редкие вылазки на людские земли, не отговаривал забредших заклинателей и простых крестьян от их безумных и отвратительных ставок, не обладал жгучим желанием спасти весь мир. Откровенно говоря, ему не было дела до всех, кто не являлся Его Высочеством. Или почти всех, но Хуа Чэн никогда бы в этом не признался.              Ему было сложно понять, почему Его Высочество хотел спасти именно эту душу. На первый взгляд в ней не было ничего исключительного, да и на второй особенного не угадывалось ни в одной тусклой черте. Да, молодой мужчина перед ним, бесспорно, был красив, но ему явно не хватало стремления. И понимания самого себя, если на то пошло. Довольно удивительным был сам факт его существования в посмертии — в конце концов, с таким плотно смотанным клубком эмоций и, как следствие от этого, малой силой как призрачной единицы, его должны были давным-давно сожрать.              Следовательно, что-то в нем всё же было, если, конечно, он не обладал феноменальной удачей, и все его существование не объяснялось случайностью. Но, будь он столь удачлив, вряд ли сидел бы прямо сейчас перед Хуа Чэном, не так ли?              Все эти рассуждения были пустыми и бесполезными. Хуа Чэн устало вздохнул. Если Се Лянь хотел, чтобы эта душа была спасена — так и быть, он это сделает. А большее его не должно интересовать.               Внезапно вытянув руки вперед, Хуа Чэн схватился за чужой затылок и прижал свой лоб ко лбу Вэй Усяня. Его глаз злобно сверкнул, будто намекая на грядущее насилие, и Хуа Чэн недовольно протянул:              — Врать — нехорошо. Я предупреждал.              Подушечки пальцев Хуа Чэна загорелись серебристым сиянием, и Вэй Усянь почувствовал, как его затылок начинает нестерпимо жечь. Боль была столь сильной, что рот темного заклинателя раскрылся в немом крике. Последним, что Вэй Усянь увидел перед тем, как сознание поглотила непроглядная тьма, был широкий оскал.              В голове мгновенно вспыхнула тысяча различных голосов, и их гул был так похож на тот, что сопровождал Вэй Усяня в течение последних трех лет жизни, что и без того измученное тело пробило мелкой дрожью.              — Отомстить, отомстить, отомстить, защитить, отомстить, отпустить, выполнить ее просьбу, отомстить, отомстить, отомстить, отпустить, отомстить…              Из закрытых глаз Вэй Усяня внезапно брызнули слезы, пропитывая пышные ресницы и стекая по мертвенно-бледной коже. Полностью алые и невероятно жаркие, способные прожечь даже самый надежный металл, слезы покрывали острые скулы и впалые щеки, полностью застилая любой свободный участок.              Грудь мужчины бешено вздымалась, будто он и в самом деле всё еще жил и имел необходимость дышать, а руки бесконтрольно дрожали, пока не вцепились в колени Хуа Чэна, сжимая их до хруста костей.              С бледных губ, когда-то привлекательно блестящих подобно вишне, сорвалось хриплое, полное боли и отчаяния:              — Хватит…              Хуа Чэн проигнорировал его просьбу и позволил своей ци течь еще большим потоком в чужой разум. Пробуждение никогда не было приятным процессом, и с этим стоило только смириться. Обычно оно происходило гораздо раньше, в течение месяца после первого осознания собственной смерти, но этот призрак явно пожелал выделиться и оттого только добавил себе проблем и боли. А теперь более подходящего варианта не существовало — не сделай Хуа Чэн это сейчас, спустя несколько кэ душа перед ним от давления противоречивых эмоций просто обратилась бы в пыль.              Отсчитав пару фэней, Хуа Чэн прикрыл глаз и позволил себе отпустить контроль над собственной призрачной оболочкой. Его душа плавно перекочевала в чужое сознание, полностью проникая в него и видя все, что вспоминал темный заклинатель.              Перед его взором тут же замелькали обрывки разговоров на повышенных тонах, живописные пейзажи различных мест из заклинательских земель, сцены жестоких пыток и кровавых боев. Фиолетовые одежды сменялись бело-красными, то сияющими от чистоты, то испачканными грязью, пылью и рвотными массами; где-то на задворках сознания вспыхивали обрывки памяти, полные белоснежных вихрей, оставленных невероятно искусным на первый взгляд мечом в больших руках с ярко-выраженными венами на тыльной стороне ладоней. Здесь было место и маленькому, счастливо улыбающемуся ребенку лет четырех, чьи щеки были запачканы сажей и грязью, и нежно выглядящей женщине с теплыми руками и кроткой улыбкой, и чересчур хмурому, но красному от смущения молодому мужчине с закрепленным на голове гуанем главы клана. И даже исхудавшей от тяжелых времен, но не утратившей свою солнечную красоту молодой девушке с опущенными уголками губ и опасными на вид серебряными иглами, стоявшей рядом с мертвецки бледным и полным раскаяния юношей в потрепанных бело-красных одеждах.              Здесь была вся жизнь Вэй Усяня, и все то, что сделало его тем, кем он в конечном итоге стал.              На пару мгновений перед Хуа Чэном, смотрящим в небольшой омут, представляющий сознание Вэй Усяня, проявилось одно из самых ярких и болезненных воспоминаний. Князь проигнорировал повторное стеснение в груди и все же окунулся в него, желая узнать, почему именно оно продолжало так ярко гореть и в то же время нестерпимо жечь в районе сердца. Теперь он чувствовал, что испытывал и сам Вэй Усянь, стоявший с другой стороны от омута, в отношении этого обрывка памяти — бессильную злость и ярость, и скрытую за ними печаль.              Золото было везде. Сотни лучников во главе с высокомерно держащимся господином, лицо которого было перекошено от испытываемой ненависти и возмущения, явно не были настроены на дружелюбный диалог. Количество заклинателей, поднявших свое оружие, явно превышало количество стоящих на широкой тропе. У них даже не было видимого оружия, насколько смог разглядеть Хуа Чэн. Кроме, разве что, черной флейты с красной кисточкой в руках молодого мужчины, смутно похожего на представшего перед ним призрака. Но флейта не может защитить от шальной стрелы, даже если от нее буквально несет обиженной энергией.              В черном глазу Хуа Чэна на мгновение промелькнуло удивление. Обиженная энергия, управляемая черной флейтой. Он что-то упускал, что-то, что почти вертелось на кончике языка, но всё никак не могло сорваться… Что же это было?              Стремительное развитие событий из воспоминания же не останавливалось; вот облаченный в бело-золотые одежды с вышитым на груди пионом редкого сорта мужчина выкрикнул обвинения в сторону темного заклинателя, а спустя всего пару мгновений стоявший около нынешнего призрака мертвец (и как Хуа Чэн сразу этого не заметил?) бросился защищать своего господина, почти играючи отбивая каждую из летящих в его направлении стрел.              Радужка Вэй Усяня попеременно горела то темно-серым, почти грозовым, то насыщенным красным; обиженная энергия внутри хрупкого тела некогда пышущего силой заклинателя бунтовалась и стремилась вырваться наружу, расквитаться с нелепыми обвинениями и заткнуть одного зазнавшегося представителя отвратительного до скрежета зубов ордена раз и навсегда.              Его призрачный двойник из будущего застыл, подобно каменному изваянию, а руки дрожали. Видеть все это снова было отвратительно и в некоторой степени разрушающе, но в то же время бледное лицо приобрело слабый оттенок осознания. Он начинал понимать, почему всплыла именно эта сцена. Вэй Усянь ведь чувствовал именно этот след.              Безжизненность тут же сменилась гневом, и серое вспыхнуло красным.       И Хуа Чэн осознал, что наконец нашел недостающий пазл, как только в воспоминаниях появилось новое действующее лицо, отдаленно похожее на кричавшего с возвышения высокомерного господина.              Мертвец пробил грудь какого-то Цзинь Цзысюаня, если он правильно расслышал, кулаком, разливая реки крови и пачкая и без того не радужное будущее своего хозяина новым грехом, и мужчина, в тот момент невероятно похожий на тусклый облик себя призрачного, окончательно потерял рассудок. Обиженная энергия в предвкушении запела сотней озлобленных голосов.              «Убей, убей, убей ещё».              — СТАРЕЙШИНА ИЛИНА, ВЭЙ УСЯНЬ!!! ТЫ ОТВЕТИШЬ ЗА СМЕРТЬ МОЕГО ДВОЮРОДНОГО БРАТА!              Всё встало на свои места. Да, теперь Хуа Чэн понимал. Призрачная черная флейта, мертвец с пробужденным сознанием, обиженная энергия, добровольно отдавшая контроль человеку, даже если он был невероятно хрупок. И пропитанные кровью глаза, словно у того демона, которого, к своему неудовольствию, знал Хуа Чэн.              Перед ним была новая скверна мира праведников, о которой боялись шептаться даже в призрачном мире.              Ну, здесь даже Собиратель Цветов под Кровавым дождем был несколько удивлен. Подумать только, какие причуды судьбы. Тот, кто пугал одним своим видом и присущей самоуверенностью при жизни, при смерти же обратился в противоречивый сгусток энергии, едва не убивший сам себя. Князь впервые не знал, смеяться ему или плакать.              Внезапно Хуа Чэна вышвырнуло из чужого сознания против воли, и он, сцепив зубы от резкой боли, тут же напомнившей об ограниченном времени, что давал темный амулет, оторвал пальцы от затылка Вэй Усяня, позволив рукам свободно упасть на колени. Черный зрачок всё еще не утратил внушительный отпечаток удивления, что дало Князю его неожиданное открытие.              Вэй Усянь же, широко раскрыв глаза, радужка которых окрасилась в темно-красный, с наконец вырвавшейся откуда-то из глубины первобытной яростью прошипел, повторяя:              — Хватит.              Взгляд, который дал ему Хуа Чэн, был довольно противоречивым, будто мужчина впервые и не знал, что сказать, но Вэй Усянь проигнорировал это. Его сознание, наконец, стало как никогда чистым, словно все мысли, что прежде его населяли, рассеялись в один миг, уступив место одной, самой яркой эмоции. Отстранившись от слишком близко сидящего Князя, Вэй Усянь, взяв себя в руки, медленно и очень плавно поднялся, невольно возвышаясь над Хуа Чэном.              Смотря в тут же прищуренный в подозрении глаз, Вэй Усянь недобро усмехнулся. Волосы цвета воронова крыла, некогда спутанные и торчащие в разные стороны, внезапно распрямились и засияли, будто их только что смазали питательным маслом. Рубиновые нити, до этого сдерживающие любые движения, заледенели и покрылись множеством трещин, и спустя всего мяо хрустнули, обратившись почти незаметной глазу пылью. В тот миг он был невероятно похож на себя из прошлого, того самого Старейшину Илина, что мог за одну ночь устроить кровавую баню, освободив несколько тысяч душ от бремени служения ордену Цишань Вэнь.              Призрачное лицо исказилось в полной ненависти гримасе, форма ушей заострилась, утратив человеческий вид, а ставшие краснее крови ногти, казалось, походили на лезвие хорошо наточенного заклинательского меча.              И Вэй Усянь, совсем не похожий на самого себя, утробно зарычал, подобно дикому животному, чьих сородичей убили прямо на его глазах, а после холодно бросил:              — Я хочу отомстить ему. И я это сделаю, спасибо за напоминание. А теперь убирайся.              Мгновенно разозленный последней фразой Хуа Чэн резко поднялся на ноги и вскинул руку в попытке коснуться чужой шеи.              «Вот же отродье, кем он себя возомнил…».              Внезапно в его голове прозвучал беспокойный звон колокольчика и полный тревоги голос наследного принца. Окутанный теплым золотым светом, Хуа Чэн исчез, оставив пылающего праведным гневом Вэй Усяня одного.              Спустя три фэня его душа в хлипком бумажном фонаре окончательно собралась воедино, и Инь Юй мгновенно запечатал амулет трясущимися от волнения руками, пока Се Лянь пытался поделиться с разозленным супругом духовной энергией и удалить ужасные черные метки на тыльной стороне его ладоней.              Это был первый из череды более безумных, чем ранее, вечеров в Призрачном городе.              Небесам оставалось лишь надеяться, что больше никогда не появится кто-то столь же пугающий своим потенциалом, как Вэй Усянь.              Но, как известно, их надеждам было не суждено сбыться, ведь спустя почти десятилетие тропу в Призрачный город отыскал и Вэнь Кэсин.

***

                    В тот же день, спустя пару шичэней после импровизированного спасения находки наследного принца, Хуа Чэн, лежа в собственной спальне, окруженный вниманием обеспокоенного супруга, тоном, полным неверия, произнес в пустоту:              — Когда эта поседевшая неприятность успела обзавестись потомками, да еще и такими раздражающими?              Ошеломленный Се Лянь даже оторвался на мгновение от очистки мокрой тряпицы в глубокой чаше и с замешательством посмотрел на супруга.              — Сань Лан? Ты о ком?              Хуа Чэн тяжело вздохнул и тут же прикрыл глаза, аккуратно пододвигаясь ближе к Се Ляню. Раздраженно цокнув языком, мужчина положил уже свободную от тяжести голову на колени наследного принца, и схватив его за руку, пробормотал в сгиб чужого локтя:              — Та душа, что ты принес. Редкостное бедствие. Я узнал его духовный след, точнее, его часть. Твоя давняя знакомая, гэгэ. Ну, та самая, которая докучала моим бабочкам.              Се Ляня тут же посетила догадка. Осторожно коснувшись бледного лица Хуа Чэна, наследный принц не смог сдержать небольшой улыбки. Пробежавшись пальцами по чужим щекам, мужчина тихо заключил, где-то в глубине души посмеиваясь с выражения, исказившего черты супруга:              — Ах, Сань Лан, вероятно, вам суждено быть друзьями. Не могу знать, с кем из них конкретно, но судьба вряд ли сталкивает тебя с ее родословной просто так.              Негодование легко читалось в черном, как ночь, глазу Хуа Чэна.              — Гэгэ, — серьезно предостерег его Князь, — прекрати над этим смеяться. Это ты его сюда притащил, а не судьба.              Се Лянь с притворным спокойствием заметил, стараясь контролировать уголки губ:              — Однако удача, которая помогла мне его отыскать, была именно твоей.              Если бы Хуа Чэн был менее гордым и пребывал в тот момент в личине маленького мальчика с румяным личиком, он бы однозначно завыл. Разве он недостаточно страдал восемьсот лет, проведенных в поисках Его Высочества? Черт возьми, он собирался выкинуть этого призрака из Призрачного города, как только встанет с кровати, а после с абсолютно искренним выражением лица сказать Се Ляню, что тот отбыл по своей воле.              Идеальный план, что вообще может пойти не так?