Судьбы, сплетённые твоей кровью

«Все маски когда-нибудь спадут, являя миру твоё истинное лицо».

***

      Лютые морозы сменились прохладой предвещающую скорую весну. Дни становились длиннее и длиннее, а ночи короче. Всё чаще в лесу можно было услышать пение первых прилетевших птиц, что спешили сообщить друг другу все заморские вести и погоготать с тех, кто всю зиму провёл в спячке или прятался в своём дупле, лишь ночью выбираясь на охоту. Ах, как бы Эшли хотела с ними поговорить, хотя бы минуточку. Узнать, как там живут люди, другие птицы. Какое оно, небо над морем? Девушка протянула ладонь из окна вверх к облакам, раскрыла пальцы, ловя потоки всё ещё холодного горного ветра. Вскоре рука задрожала, и Эшли поспешно опустила её. Принялась сжимать и разжимать кулак, в попытке успокоить навсегда поврежденные мышцы и сухожилия. Взгляд то и дело цеплялся за уродливые шрамы на предплечье, которые были заметны не только визуально. Эшли пробежалась пальцами другой руки по выемкам и бугоркам, витиеватым полосам и только-только зажившим кусках кожи, на которых ещё несколько недель назад не было ни единого живого места. Больше она не сможет вышивать или долго писать, а потому учится осваивать левую руку. Пока получается нелепо и криво… Хотя, всяко лучше, чем Леон пишет правой. Девушка хихикнула. Да, определённо лучше. Эшли развернулась и прислонилась спиной к небольшому столику, который она забрала из одной из пустующих комнат. Её обиталище в принципе стало очень уютным и таким своим. На полу лежал невероятной красоты ковёр, с множеством узоров и причудливых завитушек, такие обычно привозили в деревню немногочисленные купцы. Совсем недавно Эшли нашла его свёрнутым и запыленным в небольшой кладовке возле библиотеки. Несколько дней потратила, чтобы привести его в порядок, ибо одной рукой ужасно сложно вычистить всю эту вековую грязь, но зато результат её более чем радовал. Так же девушка разобрала шкаф, нашла там очень много всего интересного, что теперь украшало комнату. Ленты она повесила над камином, не забыв прикрепить на них заколки и гребешки. Некоторые уж очень старые платья смогли стать прекрасными шторами, не слишком аккуратно сделанными, но от того не менее уютными. Кровать была застелена новой тёплой шкурой. Эшли подошла ближе и провела по ней ладонью. Мягкая шерсть подарила секунду нежности. Леон принёс её неделю назад, без единого слова оставил на краешке кровати и ушёл. Большая и тёплая она спасала от ночного холода гораздо лучше, чем её предшественница. Благодарность, однако, мужчина не принял. Бросил что-то вроде «У меня ещё много забот» и скрылся за дверью библиотеки. Вдруг живот громко заурчал, и как по команде в голове раздался голос.       «Эшли, завтрак на столе!»       Она вздохнула и надела платье с длинными рукавами. Подумать только, раньше она носила такое для того, чтобы прятать нож и защитить себя от «упыря», а теперь, чтобы скрыть «уродство» от своих глаз и глаз своего спасителя, того самого чудища, которого она так сильно боялась и презирала. Как давно в своей голове Эшли начала называть его по имени? Наверное, с того самого утра на лесной поляне. Леон рискнул своей жизнью, спасая, по сути свою еду, которую, при желании, он мог заменить столько раз, сколько угодно. Но он спас. И выхаживал все эти недели, был рядом, когда она в бреду продолжала плакать и звать родителей, когда она кричала от боли, как только отвары переставали действовать. Возможно, это всё, потому что она нужна ему живой. Девушка не могла знать точно. Однако где-то глубоко в груди поселилось что-то неожиданно тёплое и трепетное, что с каждым днём росло всё больше. Что-то, что Эшли никогда раньше не испытывала.       «Смертная, останешься без еды!»       — Иду-иду!       Девушка поднялась с кровати и пошла к двери. Небольшая хромота — ещё одно напоминание, которое оставил после себя зверь.       Просторная комната встретила теплом камина. На столе стояла корзинка со свежеиспечённым хлебом, небольшая сливочница с маслом, травяной чай и открытая банка варенья из лесных ягод. Эшли слегка присвистнула.       — Ого, а сегодня праздник какой-то?       Леон открыл рот, чтобы ответить, но его прервала вошедшая Адалинда.       — Это я его попросила достать что-нибудь сладкое.       Если Эшли становилось лучше, то пожилая женщина заметно увядала. Теперь она ходила с тростью, и редко когда можно было заметить её бодрой и активной. Некогда густые кудрявые волосы очень сильно поредели, теперь Адалинда прикрывает их шёлковым платком. Леон помог ей занять своё место. Под его глазами залегли огромные мешки — кровью он не питался уже очень и очень давно, к тому же бесконечно сидел в библиотеке. Эшли с готовностью закасала рукав.       — Господин, позавтракайте тоже. Вы совсем без сил.       Адалинда закатила глаза, Леон в этот момент смазывал вареньем кусок её хлеба. Мужчина качнул головой.       — Я в порядке.       — Почему же, милый, выпей, раз уж зайчонок сам предлагает.       — Эшли ещё не поправилась, это может навредить.       — Господин, я хорошо себя чувствую! К тому же я вам обязана.       — Ты мне ничем-!       — Хватит!       Адалинда подскочила со своего места, но её качнуло и она упала обратно на стул.       Мужчина тут же взволнованно бросился к ней.       — Прекратите разводить шум. Леон, отведи меня в покои.       Он кивнул и помог подняться.       — Эшли, поставь это всё на поднос и принеси в комнату госпожи. Девушка открыла рот чтобы ответить, но мужчина уже развернулся спиной и повёл Адалинду к выходу из столовой. Как только дверь за ним закрылась, Эшли уронила лицо в ладони и протяжно застонала.       «Глупая, глупая, глупая, глупая!»        От досады она стукнула кулаком по столу, тут же вскрикнув от боли.       — Что я творю? Совсем уже из ума выжила, дурочка… Плотно стиснув зубы, она поставила чай и получившиеся бутерброды на поднос. Что за чувства её одоляют? Почему все мгновения рядом с ним стали такими сладостными? Почему его забота о другом человеке вызывает злобу? Эшли тряхнула головой, прогоняя мысли, к которым она до смерти боялась найти ответ.       — Я просто скучаю по семье. Я просто скучаю по семье. Я просто…       Бормотала она, пока осторожно шла, в попытках не расплескать чай. Стены замка больше не казались неприступной холодной ловушкой, заточение в которой приносит лишь муки и страдания. Каменный пол приветливо озвучивал каждый шаг Эшли, как старая подруга, что без устали щебечет о своих приключениях. Картины, книги, мебель — всё ощущалось как дом. Единственное, что отчаянно отказывалось её принимать было крыло замка, в котором жила Адалинда. Тут даже звуки шагов будто бы стыдливо глохли, не желая приветствовать хоть кого-то кроме хозяев. Тут будто бы был свой собственный отдельный мир. Красные полотна повсюду, богато расшитые скатерти… Как только Эшли начала исследовать пустующие комнаты на предмет того, что можно забрать себе Леон твёрдо и строго запретил даже думать о том, чтобы взять хоть что-нибудь из крыла Адалинды. Пригрозил откусить руку, и девушка сомневалась, что он шутил. С каждым своим визитом сюда, будто бы становилось всё холоднее и холоднее, и вовсе не из-за погоды. Эшли кожей ощущала неприязнь, что источала хозяйка этих покоев. На душе скребли кошки, потому что девушка никак не могла понять в чём причина. Стена между ней и госпожой росла с каждым днём, всё больше напоминая непроходимую бездну. Куда делась та женщина, что позаботилась о ней в первую ночь тут? Та женщина, с которой интересно было поговорить. Та женщина, что несмотря на свой почтенный возраст была примером элегантности и какой-то железной стойкости. Сейчас же Эшли может поклясться, если бы у Адалинды была возможность, то она бы при первом же удобном случае перерезала ей глотку. От этого было ужасно не по себе, но девушка всё списывала на прогрессирующую болезнь.       Шаг, шаг. Ещё шаг. Вот заветная дверь. Эшли делает глубокий вдох и уже собирается заходить, но её останавливает внезапная нерешимость. Пальцы крепче сжимают поднос. Нужно ли сказать что-то? Или просто молча оставить поднос и уйти? Или всё же стоит остаться? Или подождать снаружи, пока…       — Леон, я устала.       Голос вырывает девушку из размышлений и заставляет прислушаться.       — Простите. Я стараюсь найти решение.       — Ты прекрасно знаешь, как мне помочь.       Мужчина вздыхает. Голос приглушён, будто он прикрыл рот ладонью.       — Ещё не время. Ничего не получится.       Всхлип, дрожащий голос. Быстрые шаги и шорох ткани. Леон заговорил необычно нежно и впервые на памяти Эшли обратился к госпоже на «ты».       — Ты должна продержаться до летнего солнцестояния, слышишь?       — Не знаю или смогу.       — Сможешь. Я не позволю тебе меня покинуть.       Эшли стало ужасно неловко подслушивать дальше. Резким движением она открыла дверь и, не поднимая глаз, оставила поднос на столике у кровати. Она резко дёрнулась назад, пытаясь убежать как можно быстрее, но сдавленный тихий голос заставил её застыть.       — Зайчонок, останься.       На лбу Леона залегла складка.       — А ты иди, милый, у тебя ещё много дел.       Голос Госпожи звучал твёрдо, тон не терпел возражений. По спине Эшли бегали мурашки. Зачем она понадобилась Адалинде?       Мужчина перевел взгляд с одной на другую, молча поправил подушку за спиной пожилой леди и вышел за дверь. В комнате повисла гнетущая тишина. Эшли кожей ощущала каждый вздох женщины, будто бы он касался её затылка, бежал сквозь волосы, натягиваясь как струна. В горле пересохло, не получалось сглотнуть слюну, она как лезвием царапала глотку.       — Подай мне гребень.       Женщина указала на туалетный столик с левой стороны от себя. Эшли кивнула и мигом исполнила просьбу.       — Сядь ко мне ближе, спиной.       — Госпожа?       — Сядь, говорю. Не бойся, я не кусаюсь. Теперь.       Хоть женщина и была практически при смерти, стать и элегантность остались звучать в её тоне и манере вести разговор. Кто же она, черт возьми, такая? Гребень покорился Адалинде не сразу. Дрожащие пальцы то и дело выпускали его, роняя на шёлковые простыни, но сжав губы в тонкую линию она его поднимала. Эшли не смела двигаться. Наконец, совладав с тремором, женщина принялась на удивление лаково и осторожно расчёсывать слегка отросшие светлые волосы девушки.       — Как тебе живётся у нас, зайчик?       — Хорошо, госпожа.       Гребень грубо проехался по коже головы, заставляя непроизвольно шикнуть.       — Правду говори, дева.       — Это правда, госпожа!       Пальцы снова стали ласковыми.       — Что же тебе так нравится здесь, а, милая?       Эшли прикусила внутреннюю сторону щеки. Она сама себе боялась ответить на этот вопрос.       — Чего же молчишь, дева?       Эшли набрала воздуха и выпалила на одном дыхании:       — Как бы оно не звучало, но мне нравится свобода. Я могу читать, что хочу, украшать комнату как хочу, носить, что мне вздумается… Да, я должна выполнять различную работу вроде уборки или готовки, но в отчем доме мне и это было запрещено делать. Мне нравится лес, снег, горы. Мне нравится, что в логове «чудовища», меня… Нижняя губа задрожала, а в уголках глаз собрались кристаллики слёз.       -…меня любят больше, чем дома.       Последние слова сорвались совсем тихо. Будто бы писк мышки где-то в погребе. Адалинда опустила гребень.       — Почему ты так думаешь?       — Отец обещал меня спасти, но так и не пришёл за мной. Никому до меня не было дела прежде. Родная сестра издевалась надо мной, но никто ничего не сделал. Только болтали, что меня такую никто замуж не возьмёт, не то, что Элли, красавицу, умницу… А теперь я ко всему прочему калека. Хромая. С ужасными шрамами. Даже если заберут меня, никому я не буду нужна такая, но тут, в этом замке… Я… Я чувствую себя наконец-то нужной.       Эшли не могла видеть лица Адалинды, но почувствовала дрожь её ресниц.       — Ты любишь его.       — Что?       Эшли не расслышала, что прошептали пересохшие губы. Адалинда попыталась встать, и девушка поспешила ей помочь.       — Куда же вы? Вам положено лежать!       Женщина отмахнулась и, покрепче держась за предплечье Эшли, босыми ногами дошла до шкафа. Морщинистые руки еле-еле открыли дверцы и Эшли захлебнулась от открывшегося вида. Тонны платьев, брюк, блузок жилеток — всё это расшито самыми дорогими драгоценными камнями, которые только можно вообразить. Раньше Эшли думала, что шкаф в её комнате таит бессметные богатства, но это… Это поразило даже её собственные границы воображения.       — Милостивые Боги…       Пока Эшли не могла оторвать взора от прекрасных нарядов, Адалинда уже во всю копошилась внутри, без жалости выбрасывая на пол по истине произведения искусства.       — Где же оно?!       Спустя долгие минуты поисков, уже изрядно выбившаяся из сил Адалинда, вытащила элегантное бордовое платье, довольно открытое, на вкус Эшли, ведь декольте и рукава были практическими голыми, лишь жемчужная нить обвевала эти части платья. Юбка стремилась в пол, однако её от верхней части бедра до самого низа разделял абсолютно бесстыдный вырез. Эшли покраснела только от одного взгляда на платье. Не может быть чтобы знатная госпожа могла позволить себе такое надеть! Где-то на подкорке сознания появилось чувство дежавю, но девушка не успела об этом подумать.       — Вот, надевай.       — Что? Нет!       — Это приказ!       — Госпожа, позвольте, э-это слишком… Оно же… Я же буду практически голая!       Эшли рефлекторно коснулась руки, изуродованной шрамом. Адалинда закатила глаза.       — Оно ничем не отличается от ночной сорочки!       Женщина вытащила из шкафа первую попавшуюся накидку и бросила в Эшли.       — Вот, раз так стесняешься.       Девушка перестала хоть что-нибудь понимать.       — Н-но зачем?..       Ада улыбнулась краешком губ, большим пальцем потрепала щеку Эшли, пробегаясь взглядом. Что-то нехорошее было в этом взгляде, будто бы она смотрела не на саму Эшли, а на черты её лица.       — Делай как я скажу. Точка. А затем иди помогать Леону.

***

      Приказ-то госпожа приказала, но не уточнила как именно его исполнять. Под низ Эшли всё равно ухитрилась на деть блузу, что завалялась уже в её шкафу, а также нашла пару нижних юбок. Только когда она убедилась, что её кожа плотно закрыта тканью, она позволила себе выйти из комнаты.       — Ты долго. Как там госпожа?       Леон по своему обыкновению сидел в кресле по уши завалившись свитками и книгами. Он даже не поднял глаз, когда девушка вошла в маленькую библиотеку.       — Она отказалась есть, но отвар выпила.       Мужчина вздохнул.       — Упрямая… Ладно, принимайся за дело. Я отложил в отдельную стопку книги. Там закладками пометил, что тебе следует перечитать. Если рука не устанет, то…       Он повернулся ко входу, где неловко мялась Эшли. Его ледяные глаза испуганно уставились на платье.       — Ты… Ты где его.?       Девушка замахала руками.       — Клянусь всеми Богами, я не брала без спроса! Госпожа приказала его надеть!       — Приказала, значит…       Его челюсти плотно сжались, показывая нарастающую злобу.       — В отместку поиздеваться надо мной захотела…       Эшли, принявшая слова на свой счет, упала на колени.       — Господин, клянусь, нет моей вины!       Сердце ужасно ныло, от того, что в глубине души, хотела, чтобы он посчитал наряд красивым, но ему не было дела до неё в этом платье. Будто само платье было инородным и интересовало бы его куда больше, будь оно на ком-то другом.       — Да знаю я!       Раздраженно выдохнул и устало потёр переносицу.       — Пойдём в столовую. Я хочу выпить чай.

***

      Несколько часов безрезультатного труда, однако, в компании быстро опустошаемого чайника, тянулись как свежая карамель. Столовую наполнил запах старых книг, кое-где на полу были разлиты, неспокойной левой рукой, чернила. Голова Эшли лежала на локтях, взгляд, подобный совиному на рассвете, приклеился к мужчине, что не давал себе никакого продыху. Злость будто бы заставляла его трудиться усерднее, но быстро тратила его и так немногочисленные силы. Хотела бы Эшли, чтобы ради неё кто-то так себя изводил.       — Господин?       Он не отреагировал.       — Господи-и-ин!       — М?       Он поднял свои уставшие глаза на девушку.       — Вам нужно отвлечься. Вы же так себя совсем угробите!       Он откинулся на спинку стула и провёл ладонями по бледному лицу.       — Я должен.       — И много вы пользы принесёте, если помрёте? Не думаю, что госпожа этому обрадуется.       Эти слова будто бы его отрезвили.       — И что ты предлагаешь?       Эшли поднялась со своего места и вышла в центр столовой.       — Подойдите ко мне.       — Это зачем ещё?       — Ну, подойдите! Давайте!       Мужчина скептически на неё посмотрел, но всё же поднялся со своего места и несмело приблизился.       — И?       Эшли поставила свои руки на бока, перепрыгнула с пятки на носок и хлопнула в ладоши.       — У нас в деревне есть такая традиция: на праздниках и ярмарках в конце дня мы обязательно исполняем этот танец. Считается, что он задабривает Богов и бла-бла-бла, но главное, что он помогает отвлечься! Повторяйте за мной!       Она ещё раз показала движения.       — Ну, нет…       Леон сделал шаг назад, но Эшли поймала его за рукав.       — Пожалуйста, господин. Потанцуйте со мной.       Он закатил глаза, мол, ладно-ладно, показывай свой танец. Девушка лучезарно улыбнулась.       — Здорово!       Она перепрыгнула из стороны в сторону, хлопнула ещё раз, взяла Леона под локоть и поменялась с ним местами.       — Теперь ещё раз точно так же!       По началу Леон лениво перебирал конечностями, но потом его лицо будто бы смягчилось. В глазах появилось ясность. Улыбка обнажила клыки, он прошептал:       — Я… Я его помню…       В миг в голове Эшли зазвучал оркестр. Гармонь, балалайка, скрипка, гусли… Будто бы вот она пляшет посреди площади, а музыканты задорно ей наигрывают. Леон подхватил ритм, взял девушку за руки и хохоча поскакал вокруг столовой.       — Я помню! Я всё ещё помню!       Эшли перестала понимать, где она. Перед глазами была лишь родная деревня, голоса местных жителей, смех детей, и кто-то с кем она так счастливо танцевала. По сердцу разливалась тепло, ноги плясали и плясали, юбка только и успевала нестись вслед за хозяйкой. А Леон… Он будто бы ожил, будто краски вернулись к его лицу, будто не было этих клыков вовсе! А как он смеялся, каков был его голос, наполненный безграничной почти детской радостью!       Эшли не поняла в какой момент она остановилась. В какой момент её ладони накрыли его щеки, а губы прижались к губам напротив. Опомнилась она, когда её с силой оттолкнули, а в дверях послышался горький стон боли и безнадёжности:       — Я знала…       Леон тяжело дышал, прижимая рукав к губам. Он был ужасно напуган, а вой за дверью только усилил его отчаяние.       — Что же ты наделала, Эшли?!       Его рёв остался звоном в ушах, а сам мужчина в мгновение ока оказался за дверью.       Плач Адалинды эхом отражался от так резко поледеневших стен.       Эшли держалась за спинку стула, практически не дышала. Щеки были мокрые от слез, но она ничего не чувствовала. Совсем ничего. Ничего, когда она со всей возможной силой опрокинула стул. Ничего, когда смела книги с поверхности стола. Ничего, когда пальцы впились в волосы, с болью вырывая клочки. Что-то, когда с рыком было сорвано полотно с портрета, стоявшего за креслом.       Грудь вздымалась от прерывистого дыхания, а глаза впились в наряд прекрасной женщины с картины. Наряд, который был на самой Эшли прямо сейчас.       — Как… Как это…       Девушка отшатнулась, ухватилась за край камина, но рука провалилась куда-то вглубь, щелчок, и пустой книжный шкаф, что стоял рядом с сервизом, с которого, казалось, уже вечность назад Эшли украла нож для масла, отъехал в сторону, открывая проход во тьму.       — Ч-что?..       Эшли подожгла от камина канделябр и осторожно осветила тайный проход. Страха не было. Только безудержное желание докопаться, до правды.       Внутри пахло сыростью и смертью. Ступени были покрыты мхом, слышались писк и шуршание здешних обитателей, а дорога вела всё глубже и ниже, запутывая и угрожая. Дыхание эхом отскакивало от древних стен, всё тело покрылось гусиной кожей. Эшли чувствовала, что это уже близко. Что «это»? Погибель или спасение? Надежда или безысходность? Не могла найти ответа. Уставшая держать канделябр, девушка плотнее обхватила его. В другую руку переложить возможности нет, а потому нужно идти дальше.       Мрачный и практически бесконечный коридор привёл её в просторное помещение, от одного взгляда на которое из груди вырвался вскрик ужаса. Левая от входа стена сверху до низу была заставлена бесчисленным множеством наскоро сколоченных гробов. Некоторые были неплотно закрыты и оттуда выглядывали почерневшие от времени кости. Человеческие кости. Запах стоял отвратительный, за неимением окон помещение никогда не проветривалось, и Эшли вывернуло прямо у порога.       — Это девушки… Они… Они все мертвы…        На полу темные засохшие пятна походили на круг с рунами, которые девушка уже видела в библиотечных книгах. Остатки свечей были разбросаны рядом. Хотелось бежать что есть мочи наверх, но Эшли заставила себя пройти вглубь. За стеклом, в шкафу, что на первый взгляд казался совершенно пустым, лежала огромная толстая книга, кольцо и что-то ещё заброшенное в дальний угол. На вид книга была старше, чем все ныне живущие существа на земле, даже старше могучих Богов, сотворителей мира. Подрагивающими пальцами Эшли зацепила переплётную крышку и принялась листать, практически не дыша, чтобы не нарушить покой хрупких страниц. Текст состоял из рун, иллюстрации были пугающими. От всего этого веяло какой-то тёмной, всепоглощающей силой. Примерно на середине появились неаккуратные пометки с переводом и сердце рухнуло куда-то вниз, когда Эшли узнала почерк Леона. Название гласило:       

«ПРОКЛЯТИЯ. РАЗДЕЛ НОМЕР ВОСЕМЬ: РИТУАЛ ВОЗВРАТА ДУШИ»

      Позади послышался шорох, и девушка резко обернулась. Никого. Снова вернулась к книге и начала судорожно водить указательным пальцем по строкам. Кровь… Солнце делит ночь и день по полам… Смерть… Жизнь… Жертва… Сосуд… Сосуд. Эшли снова заглянула в шкаф и схватила кольцо.       — Где же я его видела… Где…       В голове мелькнули локоны кудрявых женских волос и сияющие голубые глаза. Дрогнув всем телом, пальцы повернули украшение так, чтобы можно было увидеть гравировку.       «М. Э.»       В памяти появилось задорное девичье веснушчатое лицо, что было навсегда омрачено жребием. Нежные руки сжимающие помолвочное кольцо.       — Мария Эфрон… Избранница прошлого года… О, Боги!       Бах! И перед глазами старая немощная жещина с поредевшими кудрями и чёрными, с янтарной каёмочкой, глазами совсем как на прекрасном портрете в гостинной.       Слабость накрыла резко и болезненно. Девушка упала на колени тяжело и прерывисто дыша. Отчаянно хотелось вопить и рыдать, но от шока и осознания всего происходящего безумия получалось лишь жалко скулить.       — Я следующая… Моё тело следующее…       Через время всё же заставила себя встать и заглянуть в шкаф ещё раз. Пустые глаза нашли ещё одну маленькую книжечку, а пальцы без воли хозяйки вытащили её. Сдув пыль, Эшли открыла.       «Мне так тебя не хватает. Я ненавижу каждое своё мгновение, проведённое без тебя. Я пишу это, стараясь держать перо так, как ты меня учила, но без твоего ласкового голоса всё тщетно. Пишу, чтобы окончательно не сойти с ума. Я верну тебя. Я весь мир сотру в порошок, но верну тебя. Я почти смог, слышишь? Я обязательно смогу. Я верну тебя, любовь моя. Я верну тебя, моя милая Ада».

***

      Я помню, что в тот день солнце пекло невероятно. Я вытирал пот рукавом рабочей рубахи, когда отходил от пылающей жаром печи. С фартука осыпалась мука. До сих пор помню вкус собственного хлеба.       — Леон! Леон!       Девчонка бесцеремонно ввалилась в небольшую пекарню, где я работал.       — Чего тебе, Клэр? Видишь же, что занят я.       О, Клэр, моя милая сестрица. Кровью мы не были связаны, однако росли в одном доме детей. Там все друг другу семья.       Она взволнованно взяла меня за руку.       — Скажи, ты не видел Криса? Со вчерашней ночи домой не являлся. Я переживаю ужасно… У портнихи и кухарки вчера мужья пропали.       — Не может быть, чтобы Ведьма. Неделю назад же пятерых мужиков забирала.       — Леон, а вдруг снова? Ни Крис, ни ты ещё не были в её замке, а вдруг она… она…       Я крепко обнял её, а у самого от волнения потемнели глаза.       — Пожалуйста, не тревожься! Ты же знаешь Криса. С ним точно всё будет в порядке.        На улице раздался шум возни и крайнего переполоха. Мы немедля вышли наружу. Посреди площади стоял бледный как смерть Крис и ещё двое чуть живых мужчин. Вскрикнув Клэр тут же бросилась к брату. На его шее всё ещё кровоточили следы от укусов. Я осторожно подхватил друга. Его губы слабо прошептали:       — Ведьма…она…       Жена одного из мужчин рыдая запричитала.       — Да когда же это проклятие кончится?! Когда Ведьма всех наших мужей изведёт?!       — Так живы же все, не кричи ты так, дура! Услышит ещё! — прошипел какой-то старик.       — Кто бы осмелился ей кол в сердце вогнать! Изгнать эту падаль отсюда!       Мои ещё совсем юные голубые глаза, жаждущие геройских приключений, сверкнули небывалой решительностью. Я оглянулся на своих близких друзей. Рука твёрдо поднялась вверх.       Ох, пишу и смеюсь сам себе. Ведьма. Так тебя называли. По ночам из деревни пропадали мужчины, а к утру возвращались почти без крови. Уходили все в замок на горе почти по своей воле, затуманенные твоими речами. Я же, мальчишка-пекарь, захотел прийти к тебе, чтобы убить.