Автобиография

Беллатриса Лестрейндж в жизни ненавидела несколько вещей. Во-первых, жалких грязнокровок, отравляющих воздух своим дыханием, во-вторых, отвратительных полукровок – причины очевидны и говорить не стоит – в-третьих, своего муженька, не имеющего инициативы ровным счётом ни в чем, а на четвёртом месте особняком стояла её матка. Давайте разберёмся поподробнее с каждым пунктом. Про первые две причины, повторюсь, и говорить не стоит. Грязнокровки и иже с ними были чем-то вроде назойливых мух в прекрасный жаркий летний день, а мухам лучше всего быть мёртвыми. Почётный пьедестал, сотканный из презрения, упрёков и, как очевидно, ненависти, тоже был понятен для Беллатрисы. Замуж для сохранения и прославления чистоты крови – конечно да. Нежные таинства любви, робкие ласки и властные поцелуи, встречающиеся в семье её сестрички Нарциссы, не интересовали темноволосую красавицу, хотя во власти она разбиралась получше многих. И, наконец, её собственная родимая матка. Белла всё никак не могла взять в толк, как то, что она благоразумно воспевала, чтила и перед чем, не стоит скрывать, благоговела, могло приносить столько боли. Это мы о крови, конечно. О той самой чистой, первородной и, не побоюсь этого слова, святой крови, текущей по её венам. Она не понимала, чем заслужила это наказание, но в возрасте двенадцати лет юная девушка узнала, что уж один раз в месяц, но жизнь точно будет проверять её на прочность. И каждый месяц, далеко не в один и тот же день и час, но всё же каждый месяц Беллатриса мечтала вспороть низ своего живота острым ножичком, который носила в лифчике, чтобы эффектно пугать недругов, и вытащить свою чёртову матку наружу, потому что, кажется, это было единственное, что могло помочь ей прекратить испытывать адские муки. Но даже в двенадцать, тринадцать и тем более в двадцать, а уж что говорить о других годах в её арсенале, женщина понимала, что этот план имеет слабые места. Подозрения подтвердились на практике – маглорожденная волшебница умерла раньше, чем Беллатриса успела завершить свой эксперимент. Конечно, можно было бы предположить, что грязнокровки, как отбросы общества, возможно, устроены иначе, но проверять не хотелось – уж больно неэстетично выглядело вспоротое брюхо. И, очищая платье от следов крови, Беллатриса думала, как же несправедливо обошлась с ней жизнь. Ведь это не она предательница крови, жалкая шлюшка, связавшая свою жизнь с никчёмным грязнокровкой, недостойным жить в прекрасной Волшебной Англии. Почему её поганая сестричка Андромеда счастливо переживала возможность быть женщиной, в то время как самая преданная почитательница чистоты крови в лице вышеупомянутой Беллатрисы Лестрейндж сгрызала ногти на руках, чтобы хоть чуть-чуть отвлечься от всепоглощающей, разрывающей боли? Обезболивающие зелья стали завсегдатаями на её туалетном столике с двенадцати лет. С течением времени разные вещи побывали на нём: заколки в виде сверкающих змеек, прозрачный блеск для губ, фотокарточка с улыбающимся капитаном команды по квиддичу Фабиусом Уоткинсом с его же автографом, заляпанный пергамент, отравляющие зелья, множество духов от цветочных до пряных с глубокой ноткой железа, подвеска с секретом, а точнее с портретом Тёмного Лорда, изумрудные кольца, ломающие пальцы под своим весом – но неизменно на туалетном столике стоял флакончик с обезболивающим зельем, руку к которому Беллатриса протягивала каждый месяц. Целители отмахивались и в силу молодого возраста обещали скорейшее излечение болезни само собой. В эти моменты Беллатриса мечтала пульнуть в этих псевдо-знатоков Круцио просто в отместку за недостаточно серьёзный подход к её проблеме, но на приёмах обычно рядом сидела мать, поэтому некоторые порывы приходилось сдерживать. Один даже осмелился предложить юной семнадцатилетней красавице, грезящей о всевластии и готической любви, поскорее родить. Что ж, летучемышиный сглаз Беллатриса освоила ещё в десять лет, когда брала отцовскую палочку побаловаться, и грех было не продемонстрировать столь компетентному целителю, что ещё у неё есть в рукаве в семнадцать лет, помимо органов, которые можно оплодотворить. Да и от кого, скажите на милость, она должна была родить? От Родольфуса? Не смешите честной народ! Его внешность была лучше любых противозачаточных зелий в мире. Беллатрисе хватало одного взгляда в сторону мужа, чтобы остановить овуляцию. К тому же в её жизни наконец-то появился мужчина, которому она готова была отдаться со всей страстью. Но, вот незадача, его томящаяся в любви Беллатриса не интересовала. И её матка вновь оказалась не у дел. Её восхищало в нём всё: острый ум, безжалостность, жестокость, гениальные планы порабощения Волшебного мира теми, кому тот и должен принадлежать по праву рождения. О, его изящные бледные пальцы, сжимающие палочку, из которой вылетало заклятие смерти. Возбуждение всегда поражало её молнией в такие моменты. И Беллатриса до конца не могла себе ответить, чем именно он вынудил её вожделеть себя: властью, которую он держал и растил в своих руках, своей незаурядной внешностью или безразличием к её способностям деторождения. Она почувствовала это впервые – трепетание нежных лепестков внутри, о существовании которых она даже не знала. Но хватало его властного и тихого Империо, чтобы в области живота прорастало поле маков, колышущихся на ветру. А, когда он говорил на парселтанге, её ноги безвольно раздвигались под натиском прохладной волны мурашек. С появлением его в жизни Беллатрисы секс с мужем стал практически невыполнимой обязанностью. Нет, ни в коем случае не подумайте, что ей и раньше нравилось быть с ним наедине в одной постели, но тогда был только долг перед родителями и всем родом – сохранить чистоту крови, продолжить великое наследие. Теперь же ей хотелось утолить не только жажду рода, но и свою собственную. В первый год брака с Родольфусом они, гонимые натиском родителей, не оставляли попыток осчастливить друг друга рождением наследника. Первый год брака с Рудольфусом был настоящим адом на прекрасной земле. Изнурённая тёмными знаниями и тренировками с тем, кому в ближайшем будущем она подарит своё сердце, Беллатриса возвращалась в мрачный дом в ненужные ей объятия. Они ложились в холодную постель, и она училась терпению следующие десять минут. Секс – это сплошное мучение, поняла она тогда. Но родители ждали рождения чуда, случавшегося между супругами, поэтому не оставляли попыток заставить чад одуматься и сделать то, ради чего был создан их брак. Слишком настырная мать Родольфуса даже хотела поприсутствовать на соитии двух молодожёнов, чтобы поведать новоиспечённым супругам, как создавать таинство жизни. Беллатриса обожала свою свекровь за безумство, которое та преподносила как норму. Помнится, на это предложение новоявленная Лестрейндж смеялась так громко и неистово, что утопила кончики своих волос в бокале вина. Так секс с мужем стал осточертевшей повинностью, которую они оба покорно несли весь первый год. Но подчиняться правилам не в характере Беллатрисы, поэтому с течением времени и всё ещё не поселившимся внутри неё ребёнком она стала игнорировать слабые попытки мужа пригласить её в кровать на жалкую несколькоминутную встречу с его членом. Она отдала себя в руки того, кому хотела принадлежать безгранично. Да, пока лишь в Тёмной магии, но, когда он касался своей рукой её, чтобы поправить палочку, внутри неё просыпалось всё, что спало. Но вернёмся к матке и ежемесячной боли как напоминании в самом жестоком виде о том, что она всё ещё являлась женщиной и всё ещё не беременной. Последнее очень быстро перестало огорчать и начало скорее приносить тихую радость. Подумайте сами: кем бы она была, понеся ребёнка от мужчины, который ей совершенно безразличен и в некотором смысле даже отвратителен? Уж что-что, но тут с маткой у них было достигнуто полное взаимопонимание. Если бы только он – её прекрасный могущественный Господин – хоть раз позвал Беллатрису в свои покои, маня бледным пальчиком. Это было бы соитие двух душ, в котором рождаются чудеса. Беллатриса была уверена, что смогла бы понести наследника от одной ночи любви с ним. Но мы опять отвлеклись на чарующие мечты о невозможном. Беллатриса ненавидела менструацию. Каждый месяц её же собственная матка, качающая столь благородную кровь, применяла на ней Круцио, да-да, поверьте. Ей хотелось выть, как самому поганому оборотню, чесать руки до боли и сжимать кулаки, впиваясь ногтями в мягкие ладони, чтобы хоть на секундочку отвлечься от затапливающей волны, раздирающей изнутри. Как же она мечтала в эти часы быть мёртвой и больше никогда не испытывать боль. Беллатриса знала всё о видах боли: от лёгкого покалывания в правом яичнике, сгибающего её напополам всего на пару секунд, до натянутых струнами сухожилий и, если быть честными, до бурного потока, склоняющего её к земле, но не помогающего этим облегчить выпавшие на её долю страдания. Она знала, о том, какие твёрдые стены для её нежных кулачков; о том, какая на вкус её кожа, и что, если впиться зубами в плечо, то останутся следы; о том, как сильно можно оттягивать кожу на руках, и как бессмысленно долго можно бить пуховую перину под собой, но вызвать лишь новый спазм. О да, Беллатриса Лестрейндж знала всё о тазовых болях, но, к её трагическому сожалению, совершенно не знала, что с этим делать. К прискорбию, убийства магглов не помогали – она просто не могла встать с кровати в эти дни, а только терроризировала домовиков. В эти дни она готова была продать весь маггловский, да что уж там, и волшебный мир тоже, если бы это только могло помочь. Она сохранила бы жизнь только себе и ему. И, может быть, он смирился бы с её беспомощностью в менструальные дни так же, как это сделала она в двенадцать лет. Она смотрела на любимое лицо Господина и мечтала, как однажды он обратит на неё внимание, не только как на потрясающую волшебницу, но и как, не осмелюсь поспорить, настоящую женщину. Всё было в нём прекрасно, но всë-таки отсутствие носа совсем чуть-чуть ухудшало её позитивный настрой. Ведь всем в округе испокон веков было известно, что длинный мужской нос – манна небесная для оральных утех. Но ничего, она переживёт и это, как пережила все эти годы выпадания из жизни. Дальше – больше: он спас её, нашёл медика, который сделал то, что не смогли сделать другие. Безусловно, они держали в страхе всю Волшебную Англию, поэтому устанавливать сотрудничество становилось проще простого. Но целитель не пытался юлить, чтобы спасти себе жизнь, так неожиданно повиснувшей на тоненькой ниточке, и говорил ужасные вещи: – Боли с возрастом усилятся. ("Куда уж больше", – хотелось крикнуть ей в ответ). – Внутри полости матки разрастается ткань, которая не должна расти ("Так запрети ей", – молила мысленно она). – Клетки размножаются очень активно. ("Свекрови бы понравилось, что хоть что-то, связанное со мной, может активно размножаться", – ухмылялась она, заставляя целителя напротив покрываться липким потом). – Могут быть проблемы с зачатием. ("Уже! Посмотри на моего муженька", – плевалась ядом она). – Попьём зелья, которые вмешаются в ваш гормональный фон и, надеюсь, приведут заболевание к регрессии. ("Это поддаётся лечению? Что значит "надеюсь", мерлинова борода? – вскричала она, наставив на него палочку). – Госпожа Лестрейндж, прошу вас, у меня семья! ("Впервые в жизни я не собираюсь убивать", – не сказала вслух она). – К сожалению, это неизлечимо, но мы можем повысить качество вашей жизни. Пропьёте курс зелий и нужно будет вновь обследоваться, чтобы посмотреть, как среагировали очаги. ("Я буквально ходячий эксперимент", – подняла она бровь, но улыбнулась, потому что эксперименты она любила. Хотя целитель, кажется, всё равно испугался и сильнее вжался в кресло). – Начнёте принимать с первого дня менструации. ("В этом месяце с болью мы встретимся вновь", – недовольно поняла она). – В период приёма зелий месячных не будет, могут быть мажущие выделения, но от них тоже пропишем зелье. ("Месячных не будет!" – вскричала она в негодовании, подрываясь с места). Всю жизнь мечтающая избавиться от терроризирующей боли менструации, от дней, когда она превращалась в стенающий комок страданий, Беллатриса, столкнувшаяся с реальностью, предлагающей получить желаемое, не готова была его взять. Её не устраивала боль, но не сами выделения. И кем же она теперь будет – существом, запрещающим собственной матке делать то, ради чего та вообще была помещена в её тело? Будет ли любить её, не способную быть женщиной, он? Проклятье! Ох, оказалось, что матка Беллатрисы так же сильно её не любила, ну, либо кричала о помощи. Целитель, что удивительно, действительно остался жив, как и все члены его семьи. И, может быть, но ни в коем случае никому не говорите, она даже несколько проглядывала за благополучием этой семьи. Но только потому, что это был единственный способный целитель, который действительно услышал её, а не отмахнулся от жалоб, как остальные. Из этого она заключила, что он единственный, кто может ей помочь. Такие ценные кадры нельзя было пускать на корм Нагайне. На туалетном столике рядом с обезболивающим зельем появился новый красивый флакон с розоватой сверкающей жидкостью. Она смотрела на него и ждала месячных, мучаясь неизвестностью, как она будет жить следующие полгода. Кто же она теперь? Женщина, лишающая себя ежемесячного подтверждения своего здоровья, всё ещё оставалась женщиной? Оставят ли её боли или всё только ухудшится? Стоит ли ей вообще проходить эту терапию или ежемесячное соседство с болью так привычно и родно, что пока она готова с этим мириться? Готова ли она к такой плате быть женщиной? Они пришли ранним летний утром вместе с пениями птиц, оставляя красные следы на её бёдрах. И превозмогая такую знакомую тянущую боль, Беллатриса протянула руку к туалетному столику.