Моя жизнь - слабых душ наследство

Это просто комната. Одна из сотен других тесных и простых помещений, в которых мне пришлось побывать. Серые стены давят, я могу встать и подойти к той двери, которая стоит напротив. Но это опасно, если начать своевольничать, то далее будет наказание. Это больно. Дверь отворяется, заходит она- миссис Хейл. Ненавижу её. Хочу, чтобы она сгорела в огне Геенны, чтобы её отвратительная белая кожа слезла, быстро становясь красной. Хочу, чтобы её маленькие голубые глаза лопнули от удушающей жары. Чтобы её острый нос и подбородок сплавились и облезли, оголяя череп. Она указательным пальцем поправляет свои прямоугольный очки в чёрной оправе. Я думаю, что этот жест просто ужасен. В нем собралась вся ненависть к эту миру, к людям, к животным, ко мне. Вообще, все в ней ужасно, например, её одежда: мешковатая, тусклая, старая и непонятная. Она не одевается красиво, чтобы случайно не соблазнить священников и мужчин. Ха! А священники не мужчины? Они говорят, что нет. Но почему-то, они имеют такие же права, как эти мужланы. Они так же издеваются на другими, делают с женщинами «запретное». Я не знаю, что это значит, мне никто не говорит. Но я подозреваю, что скоро пойму, потому что мужчины странно на меня смотрят. Кажется, они хотят сделать «запретное». Но меня это не радует. Мне отвратительные их взгляды, будто пожирающие меня, придающие мне какую-то цену. Их зрачки, скользящие по мне, высматривающие моё тело, ищущие нагие участки. Но о чем это я? О миссис Хейл конечно. Она смотрит на меня свысока, пока я сижу на полу напротив неё. Она выглядывает мои синяки на руках и ссадины на щеках. Её лицо не меняется, но, я знаю, что мой вид приносит ей удовольствие. Прямо как жителям Иерусалима было приятно смотреть на распятие Иисуса. Хотя тот сам выбрал это, я вынуждена терпен побои только из-за своих, которые предались первородному греху и зачали меня. — Господь карает строптивых и своенравных, помни об этом, — её худощавая рука протягивается ко мне. Холод от её кожи оголяет мою щеку, влажную от слез. Длинные пальцы стирают каплю. Но это не забота- это особое унижение, — Ты попросила у Господа прощение за свои деяния? — Нет грехов в моей крови. Замираю и зажмуриваю глаза. Через мгновение чувствую сильное жжение на правой щеке, голова от удара резко отворачивается, щеки тонут в слезах, которые я так отчаено пытаюсь сдержать. Ком распирает горло, а зрение мутнеет из-за воды. — Кажется, ты не до конца покаялась, — она потирает ладонь, которой ещё секунду назад замахнулась на меня, — Отправляйся на кухню. Миссис Хейл отдаляется. Я именно так её и называю, другие зовут её «Матушкой». Но я для себя решила, что если хоть раз позову её так, то сразу буду в её власти. Она может заставить сделать меня все, но не может заставить называть её «Матушкой», потому что я слишком своевольна и непокорна. Я люблю Господа, но не люблю миссис и мистера Хейла. Они ведь ненавидят меня, так почему я должна уважать их? Встаю с места и выхожу в узкий тёмный коридор, освещенный только одной лампочкой. Поднимаюсь по деревянным ступенькам, которые неприятно скрипят под моим весом. Хотя каким ещё весом? Я не самый большой человек: рост где-то чуть выше двухлетней яблони, вес не больше тех мешков овса, которые лежат в подвале. Не знаю, высокий ли я человек или низкий, худой или толстый, я не видела других пятнадцатилетних девочек. В этом монастыре нас десять. Ой, то есть девять. В прошлом месяце одна девочка уехала, не знаю куда. Да и с ней я никогда не говорила, только видела издалека: немного вьющиеся белые волосы, такого же цвета кожа и розовые радужки. Она была очень красива, будто ребёнок розовой яблони. Наконец выхожу из подвала, как я и думала, уже стемнело. Неполная луна делится своим холодным светом с темно-синими облаками. Ветер неприятно щекочет кожу, поэтому, укрыв себя в своих объятиях, бегу в храм, а то ещё заболею, ведь на мне только такое же бесформенное серое платье. Громоздкое и старое здание монастыря возвышается над невысокими деревьями. Ну, вообще-то это бывшая гимназия для мальчиков, которое мистер и миссис Хейл превратили в свою церковную обитель. Так что вопреки ожиданиям, это просто трехэтажный дом с потрескавшейся штукатуркой, со треснувшими окнами, без отопления, без тёплой воды зимой. Открываю железную входную дверь, которую нужно было смазать ещё лет десять назад. В коридоре очень много рисунков с Иисусом, с Содомом и Гоморрой, с Марией. Меня тоже хотели назвать Марией, но решили, что дочь блудницы не имеет права носить столь чистое имя, поэтому сделали меня Мариамой. Нос улавливает неприятный кислый запах, захожу на кухню и понимаю, что он исходит от посуды, которая горой завалена в таз. В нашем монастыре её мою только я, но видимо, пока отсиживала свое наказание в подвале, посуда успела скопиться, а прилипшая еда протухнуть. Беру в руки железное ведро и подхожу к кранику, наполняя его ледяной водой. Раньше у нас была раковина, но та треснула, поэтому теперь приходиться мыть посуду в тазике. Прополаскиваю каждую тарелку водой, а поношенной тряпкой пытаюсь отмыть жир и кусочки еды. Это займёт много времени. — О, вернулась, — знакомый звонкий голос, принадлежащий одной из сестер- Агнес. Разговаривать с этой девушкой бессмысленно, мало того, что она все время ведёт себя как придворный шут, так я ещё её просто ненавижу, прямо как Понтия Пилата, судившего Христа. Она обвинила меня в воровстве кубиков сахара, хотя я это не делала, и Господь мне свидетель. — Завела друзей в подвале? — она хихикает, — Крыс там или тараканов. Хотя вряд ли они стали бы с тобой дружить. Кухня разгорается громким смехом, и чтобы заткнуть эту дьявольскую дочь, я бросаю в неё тряпку. Вонючая ткань свисает с её лица, и она, вскрикивая, отмахивает её от себя. — Дочь блудницы! — рассерженно кричит Агнес и выбегает из кухни. Ну ладно, бывали оскорбления и по хуже. Например тьмонеистовая шавка или затухшая блядина. Мне все равно, что произносят их лицемерные рты, днем читающие проповеди, а ночью промывающие кости. Слышу приближающиеся шаги. Медленные и спокойные, но по-своему высокомерные, такие бывают только у миссис Хейл. На пороге показывается её серый кардиган, который я бы узнала из тысячи других. Обношенная, выцветившаяся, местами порванная ткань бесформенно свисала с её тощих плеч. Видимо, она пришла убедиться, что я выполню свою работу. Так и есть, молча оценив посуду, она разворачивается к двери, но вдруг останавливается и через спину произносит: — Как закончишь, собирай свои вещи и приходи к главному входу. Что?! Нет! Они точно хотят убить меня. Я всегда показываю характер, я от грешной связи, на меня тратятся запасы зерна, я занимаю место в общей спальне. Ради всего святого, есть ли у них хоть одна разумная причина оставлять меня здесь?! Они расправятся со мной прямо как с моими родителями! Резкий электрический разряд проходит по коже, сердце начинает сокращаться быстрее. Бросаю тряпку в грязный таз и не разбирая ног бегу к миссис Хейл. Если хочу остаться в живых, мне нужно делать то, что нравится этой твари больше всего- просить, молить, будто я возвышаю её на одно место с моим Господом. Падаю на колени и хвастаюсь за её кардиган, сжимаю жёсткую ткань в своих мозолистых ладонях. — Миссис Хейл, прошу! Не убивайте меня! Я буду покорной, буду полезной! — глаза наполняются слезами, мокрота стекает из носа и попадает в рот. Через влажные глаза вижу её довольное лицо. Она не показывает своей радости, но ее чуть подняты уголки тонких губ выдают её настоящую суть. Ей нравится послушание, ей нравится, когда она единственный, кто может «спасти». Подобное тешит её гордыню. Да-да, эта шавка каждый день говорит о вреде грехах, но сама является живым воплощением гордыни по отношению ко мне, чревоугодия и жадности, когда никто не видит, как она переписывает на себя часть сбережений монастыря, выделяемых «ими», зависти, когда её лицемерные глаза скользят по молодым лицам сестёр, гнева, когда ей приходится выбирать мне наказание, лени во время общих работ, когда она отлынивает по блядским причинам, и наконец, похоти, когда ночь окутывает небо, и она уединяется с мистером Хейлом, я их не вижу, но зато видит мой Господь, который найдёт для них лучшее наказание. Она свысока глядит на меня, чуть улыбается, но потом её лицо становится таким же строгим и серьёзным. И я знаю, что будет дальше- удар. По той же щеке, той же ладонью. Жжение отдаёт в голову, такое чувство, будто она сейчас вообще расколется. — Не думай, что я передумаю, это твоё наказание. В голове промелькнула мысль назвать её «Матушкой». Кажется, я уже совсем лишилась рассудка. Она не смягчится никогда, так что обращаться к ней таким образом также глупо, как просить прощения за свои грехи в аду. Если они хотят меня убить, тогда и посуду быть я не буду, пусть сами вытирают с неё всю грязь. Лучше схожу и соберу вещи, хотя они наверняка их выбросят сразу после того, как Господь заберёт меня к себе. Иду по коридору, справа и слева потрескавшаяся белая краска на стенах и дверях, где-то сломана плитка на полу, имеющая непонятный цвет, наверное, если её хорошенько отмыть, то она будет бежевой. А вот и моя комната. Точнее наша. Здесь сплю я и Агнес. Ну почему именно она со мной? Отворяю скрипучую дверь, в небольшой комнатушке стоит две кровати и один шкаф, доверху наполненный всяким хламом, оставшимся от прошлых сестер. Достаю из него простое зелёное платье в мелкий белый цветочек. Оно с простым рисунком, не приталено, не имеет выреза, но даже несмотря на это очень красиво. Мне дала его одна монахиня из другой церкви, когда я сбежав, проходила мимо. Если бы миссис Хейл узнала бы, что у меня есть такая одежда, то разорвала бы платьишко в клочья, потому что нельзя ничего брать из рук других церковных служителей. Хотя ладно! Я прямо сейчас надену это платье им назло! Покажу, что я никогда не была в их власти, что всегда имела секреты. Пусть у них сводят зубы от злости, пусть их глаза наполняются кровью и горят красным. Ведь у них не такой одежды, так как наш монастырь отрёкся от большинства и стал по-своему толковать Ветхий и Новый Завет. А! Ещё я знаю, что у мистера и миссис Хейл какой-то контракт с «ними». Я не знаю, кто «они», никто про «них» не говорит, но все знают, то они есть. Всё, кроме меня, потому что я не хочу на собрания, не хочу слушать, как их двуличие прячется под маской праведности. Под кроватью много пыли, но именно там лежит мой дневник: толстая тетрадь в чёрном кожаном переплёте с старыми и жёлтыми страницами, пахнущими шоколадом и ещё чем-то кислым, помню, как нашла его где-то на чердаке, когда грешника миссис Хейл отправила меня убираться там. Беру его в руки, и иду вниз, там меня уже ждут. Спускаюсь по лестнице и выхожу во двор, чуть отдали миссис Хейл спокойно что-то говорит своему мужу, пока похожий на жука мистер Хейл стоит с огромными глазами и пытается думать. — Что ты этим хочешь сказать? В смысле не она? — Так и есть, верховный священник что-то перепутал, в ней не было её сердца. — Тогда в ком?.. Жукоподобный сразу видит меня, не успевая договорить. Ну, раз меня заметили, то надо подойти. — Ты долго, — жена жука с презрением смотрит на моё платье. Ее тонкие пальцы сжимаются в кулаки, а зубы стискиваются от злости. Мне это нравится, хочу, чтобы она смотрела на меня все время, не имея возможности унять свой гнев, — Идём. Она быстро шагает к чёрной машине, которую я даже не заметила. Открыв заднюю дверь, она жестом заставляет меня сесть, после чего громким хлопком закрывает её. Впереди сидит мужчина, точнее дедушка в белой рубашке. Его морщинистое лицо поворачивается ко мне и он улыбается. Не в силах сдержаться, неловко улыбаюсь в ответ. — Это все твои вещи, малышка? — он замечает, что у меня в руках только дневник. — Да. — Хорошо, тогда поехали. Он поворачивает ключ в замке зажигания, и мотор начинает пыхтеть. Плавно крутя руль в своих руках, дедушка выезжает на главную дорогу, и я все дальше от монастыря. Не знаю, куда я еду, да и как-то все равно, главное, что я подальше отсюда. Везде лучше чем здесь. Трехэтажное здание начинает пропадать из виду, и чем сильнее отдаляюсь, тем лучше чувствую, как монастырь отпускает меня, а внутренние кандары становятся более вялыми. Машину по-немному качает, как в колыбели. Веки все охотнее закрываются, а голова становится тяжелее, и я впадаю в дремоту.