Наедине со штормом

Узкий мост тёмных очков неприятно давит на переносицу, заставляя слегка заторможенную Лу недовольно поправлять его каждые несколько секунд, пока за прикрытыми веками горячими режущими дорожками собираются кровавые слёзы. Вокруг шумно; гудят невырубленные сирены «Скорой», не затыкаясь, перебивая друг друга, разговаривают люди, смешавшиеся для девушки в одно неопознаваемое месиво из любопытных зевак, врачей, сотрудников полиции и Корпуса и причитающих разодетых гостей; очередной юбилей очередного советника заканчивается помпезно, не успев толком начаться.  «Мартена так перестанут звать на все эти роскошные тусовки, — отстраненно думает Рид. — Будут за шкуры свои трястись. Что ни мероприятие — стрельба, да «смерть палачу». Хоть бы новые скрипты себе прописали».  На корне языка горчит привкус крови и анестетика, виски долбит цветными — красными — спазмами, хочется выпить или блевануть, а может всё сразу в любой последовательности.  Где-то рядом слышится холодный голос Иво, разрезающий общие шумы хлестким взмахом клинка; девушка невольно радуется, что его гнев направлен не на нее.  «Хотя нет, позовут как паиньки, — лениво развивается мысль. — Лучше перспектива схлопотать пулю в брюхо, чем со злым Приором связываться».  За опущенными веками спокойно; темнота будто прячет девушку от всей неразберихи вокруг, уже — почти — ставшей частью её рутины. Хочется нажать на кнопку перемотки, пропустить этап допросов, отчетов, восстановления, снова оказаться в знакомом кабинете, вдохнуть запах кофе и древесного парфюма, утонуть в мягком диване, обтянутом настоящей кожей. Смотреть украдкой, как тонкие мужские пальцы перебирают бумаги или порхают по клавиатуре планшета, как сосредоточенно темнеют на бледном лице карие глаза в обрамлении длинных ресниц, как белые губы слегка вытягиваются, произнося… — Лу, — тихий спокойной голос врывается в её навеянный обезболивающими транс колюще-режуще, заставляя вздрогнуть и в рефлексе распахнуть глаза, тут же щурясь, шипя от рези.   — Прошу прощения, что напугал, — произносит Иво мягко, и девушка заставляет себя поднять веки, промаргиваясь, загружая стройный высокий силуэт под сетчатку.  Волосы мужчины растрепанной косой спадают по плечу, очерчивая особенно бледное лицо, что кажется обыденно равнодушным, но она видит тени, затаившиеся в уголках губ; его эмоции все ещё остаются для нее тайной, ревностно охраняемой мистерией, но Лу учится — понимать, видеть, чувствовать. Он, кажется, беспокоится.  Кажется, о ней.  По крайней мере, в это отчаянно-глупо-неправильно хочется верить.  — Всё нормально, — говорит она, и язык кажется каким-то неповоротливым, слишком большим для полости рта. Снимает очки, ведет по глазам тыльной стороной ладони, размазывая кровь.  Вечерний ветер треплет её зацементированное лаком гнездо на голове, недавно бывшее аккуратным сплетением кудрей; склеенные спирали сосульками касаются мокрых щёк, мажут уши, в одном из которых не хватает кольца серьги, и так до одури хочется в душ. Смыть этот вечер, смыть эту кровь.  Обнаженное бедро фантомно ноет и горит.  — Едем в офис, — кидает Иво куда-то за спину девушки и, игнорируя ленивый протест, легко подхватывает её на руки. Плед, до этого заботливо укрывающий продрогшее тело, сползает с плеч, и Лу хватает чуть колючую ткань озябшими пальцами, прилипая расфокусированным взглядом к горлу мужчины. Невпопад проносится мысль о том, что он впервые обратился к ней по имени вне офиса — пусть едва слышно, так, чтобы лишь для нее, но сердце с запозданием ускоряет ритм, долбится о реберный каркас.  От Мартена пахнет парфюмом и дымом; сладковатый аромат древесины, сожженной до серого пепла. Лу делает глубокий вдох, впитывая тепло его обычно прохладного тела, убаюкивает себя уютом, окутавшим ее в пределах чужих рук. Он несет девушку к автомобилю бережно, как фарфоровую, а ей впервые не хочется с этим бороться — доказывать собственную силу, подпитывать неуместную гордость.  Лу ведет с анестетиков. Она знает это давно, ещё со времен интерната, когда местная медсестра, причитая, вкалывала ей какую-то разбодяженную дешевую дрянь после очередной драки, пока сама Рид вытирала с губ сопли, перемешанные с кровавой юшкой, и зажимала расквашенный нос. А в драки она влезала часто, и каждый раз её ждал отходняк от обезболивающих — когда хорошо и легко в моменте, но до тошноты мерзко и больно потом.  Йонас называл это демо-версией похмелья.  Лу посылала его к черту.  — Ты всегда пахнешь вкусно, — бормочет она, едва размыкая губы, неуверенная, что эти слова не выходят за границу её мыслей; но по чужой дрогнувшей грудной клетке понимает — сказала, надо же.  Анестетик хороший, отбивает нахер как боль, так и здравомыслие.  Иво негромко смеется; вибрация растекается под пальцами Лу, вызывает внутри сладкий трепет — почти нокаут. Она прикрывает глаза, пряча от себя удивленные напомаженные лица, стирая из головы мысли о том, что завтра вся городская элита будет шептаться не об очередном покушении на Главу Инквизиции, а об его трепетном отношении к любовнице.  Которой Лу не является.  К ее, пора признаться, большому сожалению.

*** 

В салоне автомобиля тепло и сухо, пахнет кожей и чем-то ненавязчиво свежим; Лу падает опускается на светлое кресло с видом, далёким от элегантности, и, мысленно матерясь, надеется, что швы не разойдутся. Жалко портить салон.  Иво садится вслед за ней, деликатно помогает ей расположить онемевшую ногу, обколотую до инородности; Рид проклинает анестетики за плывущее сознание и блокаду его прикосновений. Хочется прижаться к тонким пальцам, ощутить их раздраженной кожей, но Лу лишь прислоняется лбом к стеклу, за которым взлохмаченный Кей и сосредоточенная  Даниэль отдуваются за всю их команду перед прессой, полицией и мраморно-синим именинником. Замечает в отражении мазню из туши, кровавых корок и блесток на своих щеках, опускает голову в приступе немого отвращения. Взгляд невольно перетекает на дорогие плотные бинты, опоясывающие её голое бедро — в голове услужливо возникает картинка раскуроченного мяса, внутри которого обжигающей болью пульсирует пуля. В нос будто снова ударяет смрад крови, бензина и жженой резины. Очередная тусовка что надо, «Утконос» и рядом не стоит.  Память запускает произошедшее рваными фрагментами, как пленочное кино из старых видео-картин; Лу, думая, что интереснее фильма ей не предвидится, позволяет сознанию вновь окунуться в произошедшее, лениво прикрывая веки. 

***

В этот раз платье ей даже нравится — чёрное, из гладкой струящейся ткани, такой приятной на ощупь, что она ложится поверх кожи будто второй слой; полностью закрытое, оно, однако, оставляет обнаженным всю левую ногу, на которой паутинками смыкается украшение в виде множества тончайших колец. Волосы в этот раз ей оставили распущенными, зафиксировав их волнами на одной стороне — из зеркала на нее глядит строгая незнакомка с густо накрашенными ресницами и вуалью мелкозернистого глиттера на щеках, отражающего свет как диско-шар.  «Надо головой вертеть, если приставать начнут, — с усмешкой думает Рид. — Ослеплю красотой, может кавалеры отвалятся. А может и блестки». В приемной о чем-то тихо переговариваются Кей в украшенном такой же сияющей крошкой костюме и чуть хмурый Баретти, хотя он, как единственный, кому не требуется нахождение на этом мероприятии, по мнению Лу должен быть самым счастливым. Она не вмешивается, справедливо считая, что напарник сообщит ей при необходимости, и раздумывает выпить кофе; ночь предстоит длинная, а подъем в пять утра не способствует бодрости духа и тела.  — Прекрасно выглядите, мадемуазель Рид, — звучит глубокий голос за её спиной, от которого по позвонкам пробегает дрожь.  Иво красив. Всегда, черт побери, так раздражающе-возбуждающе великолепен со своими гладкими густыми волосами, сейчас заплетенными в тугую косу, безукоризненной одеждой и черными дырами, заменяющими ему глаза. Лу дарит Приору улыбку, отчего-то зная — это не просто дежурная фраза для галки в списке «Как быть хорошим начальником», он искренен в своих словах. Она честна в своих мыслях. Пусть они и содержат похабные сцены со вторым по значимости человеком в Нью-Пари в главной роли.  — Карета ждёт, — произносит Даниэль, вплывая в помещение, сопровождаемая стуком каблуков и лёгким ароматом мирры.  — Лишь бы в конце вечера она не превратилась в тыкву, — фыркает Рид негромко.

*** 

«Шутить меньше надо было, — думает она, наблюдая за тем, как за окном приходит в движение город, пролетая мимо, создавая иллюзию, что автомобиль стоит на месте, а все вокруг без устали несется вперед. — Крэп, тошнит».  Она поспешно отворачивается, тут уже упираясь взглядом в мужчину рядом, чьи глаза неотрывно следят за ней с уставшего бесцветного лица. Он нажимает кнопку рядом с дверной ручкой, и стекло, разделяющее пассажиров с водителем, приходит в движение, пряча их от человека за рулем, чья личность была идентифицирована Рид как «безопасная».  — Лу, — мягко зовет Приор, и его губы наделяют эти две буквы столь многим: строгостью, беспокойством, чем-то, слишком далеким — и одновременно пугающе близким — от её понимания.  — Иво? — несмело отвечает девушка. Она слишком расфокусирована, слишком под обезболивающими, чтобы попытаться предугадать его слова. Отругает, что подставилась? Так его инвизиторскую задницу прикрывала. Поблагодарит, что жизнь спасла? Это он любит, хотя девушка лишь неизменно повторяет, что ей за это платят. Хотя, конечно, вовсе не о зарплате или долге она думала, отрывая пси двери автомобилей, канализационные люки и все, за что уцепится взгляд, создавая вокруг Приора, Кея и Даниэль защитное кольцо, пока в них летели пули. Обстрел начался почти сразу, стоило им выйти из машины; благо, напарник успел среагировать и толкнуть Приора в сторону, когда мимо просвистел первый снаряд, а за ним и десятки других. Лу было не до собственной защиты; поэтому, когда красивые цепочки на бедре лопнули, с губ слетел задушенный вой, а по коже хлынула до одури обжигающая кровь, она совсем не удивилась. Даже отчасти порадовалась — пуля могла оказаться где-то в толще ее безрассудного мозга или болезненно колотящегося сердца. А это так, ерунда.  Издержки, мать её, профессии.  — Позволишь? — прерывает Приор неотсортированные мысли, протягивая руку к ее лицу. Лу кивает, не имея ни малейшего понятия, о чем мужчина просит, но готовая разрешить ему все что угодно.  Трогай, говори, бери…  Прохладные пальцы невесомо скользят по её скуле, ниже — едва ощутимое прикосновение к шраму над верхней губой; Рид прикрывает веки, чувствуя, как расслабляются одеревеневшие мышцы лица. Иво проводит линию по девичьему подбородку, щекам, наверняка пачкая ладони, а после касания исчезают, и Лу едва сдерживает стон разочарования. Она слышит какое-то шуршание, упорно не желая разлеплять так комфортно склеившиеся веки, а после звук бултыхающейся в пластмассе воды. Она смутно помнит, что в служебных автомобилях валяется чистая бутилированная, и ждёт, что Приор предложит ей глоток, однако вместо этого по ее лицу бережно мажет мокрая ткань. Вздрогнув от неожиданности, Рид непроизвольно открывает глаза и падает, расшибается о чужой взгляд — чёрный, манящий, от которого больно-хорошо-дурманяще тянет за грудиной. Белый платок красится ржаво-коричневым, грязно-черным от каждого соприкосновения с её кожей, портится приятная и наверняка дорогая ткань. — Почему не дала хилеру вытянуть все? — негромко спрашивает Иво, но вопрос все равно оглушает, бьет по задымленному сознанию.  Лу требуется несколько секунд, чтобы осмыслить его слова.  — Глубоко было, — она поживает плечами. — Парень и так с койки несколько месяцев не встанет, а на мне все как на псине заживает.  — Это его работа, — строго говорит Приор, игнорируя каламбур. Приподнимает её подбородок кончиками пальцев, не давая разорвать зрительный контакт. — А это — моя, — упрямо бормочет девушка, хмурясь. Чужая хватка становится крепче. — Могла укрыться, но выбрала более удобную позицию для телекинеза — сама подставилась. Не ему за меня расплачиваться.  — Лу, — чеканит Иво, и в его голосе — сталь, — я видел, что ты делала, и ценю твое стремление обеспечить как можно большую безопасность для меня, Стоуна и Вейсс, но я не потерплю пренебрежение собственной жизнью. Ты мой телохранитель, но не живой щит, понимаешь разницу?  «И заботится, и отчитывает, — думает девушка стыдливо. — Или отчитывает, потому что заботится?..» — Я… Я прошу прощения, — Лу не знает, как обратиться к нему — проглатывает имя, хочет отвести глаза, но он не дает, и она принимает игру — поддается вперед, идет напролом, выдыхает в сжатые губы: — Больше не повторится. Даю слово.  А ими она разбрасываться не привыкла.  Иво кивает — медленно, вдумчиво, — вглядываясь, анализируя. Рид чувствует себя как на хирургическом столе — с дыркой в голове, трепанация в самом разгаре, и её начальник с коловоротом* в руках с интересом заглядывает в её черепную коробку. Его лицо близко — слишком, так, что становится опасно. Разум кричит: код красный, отодвинься, Рид, акстись, пока не поздно — но она не слышит. Лу видит изгиб каждой ресницы, едва различимые росчерки светло-карего в общей черноте чужой радужки, сухие мелкие трещинки на губах — и неосознанно тянется вперед, не встречая сопротивления, опаляет дыханием бледную кожу — и в это мгновение автомобиль мягко тормозит на знакомой парковке.  Иво медленно убирает пальцы с её лица, отстраняясь словно неохотно, и Лу хочется взвыть — тело трясет изнутри, пульс долбит сосуды, и все ее существо жаждет этого мужчину, его взгляд, прикосновения, его рот.  — Я верю тебе, — говорит Мартен, и маска участливого спокойствия ложится на его лицо острыми тенями, сбрасывает эмоции до заводских настроек. — Нам пора.  Дверь открывается. Водитель — кажется, Зак — протягивает ей руку, желая помочь вылезти, однако Иво машет рукой, и мужчина отступает. Приор вылезает из машины, обходит с другой стороны и вновь берет девушку на руки, не обращая внимания на толпу вооруженной охраны, высыпавшейся из следовавших за ними автомобилей.  «К такому и привыкнуть можно», — думает Лу, с готовностью устраивая руки на крепких плечах.  Древесный аромат парфюма убаюкивает, и Рид устало закрывает глаза, чувствуя, как сквозняк гуляет по её обнаженной под остатками платья коже.  Хочется в душ, курить.  И Иво. 

*** 

В кабинете свет рассеянный, приглушенный, что для чувствительных глаз подобно глотку воды в пустыне; Лу слегка щурится, когда мужчина, вопреки её ожиданиям, не оставляет её разморенное тело на диване, а идет дальше, к прячущей дверь панели на стене.  «К себе несет», — со смесью восторга и ужаса думает Лу.  Иво преодолевает лестницу с ней на руках легко, словно так и должно быть, словно она принцесса в дурацких платьях с надутыми рукавами, а он — ее герой и спаситель, который просто отчего-то живет не в золотом дворце, а в стеклянной башне. Во всей этой истории Лу предпочла бы быть драконом — лежать на горе золота, развлекать себя кражей мотоциклов из ближайших деревень и ждать, пока какой-нибудь длинноволосый черноглазый красавец не решит скрасить ей вечерок, разглядев в теле рептилии вполне себе человеческую душу…  — Я думала, ты меня в мой блок отнесешь, — хрипит Лу, когда Приор опускает ее в кресло в своих апартаментах. В первый и прошлый раз, когда Лу была здесь, тащила его она — с карминными корками над верхней губой, белого, как полотно, с ещё одной тайной в копилку общей загадочности. Под напором этой мысли Рид добавляет:  — Намечается неутешительная тенденция, что я бываю здесь, когда кто-то из нас с кровью на лице и под препаратами.  Иво усмехается и — сердце Лу ударяется о грудину с силой кувалды — садится перед ней на колени. Она замирает, смотрит тяжело и загнанно, потому что так поступать с её воспаленным разумом и неудовлетворенным телом — просто нечестно. Когда она в последний раз позволяла кому-то ласкать себя? Лу не помнит. Случайные перепихоны в кабинках «Утконоса» замыливаются, сливаются в одну неоново пульсирующую полосу шатких воспоминаний с тех самых пор, когда она начала искать его черты в лицах смазливых одноразовых мальчиков — и не находила. Все было не то; слишком высокие голоса резали, острые удушающие запахи кожи вызывали тошноту, волосы — отвратительно короткие или жесткие — не создавали ни йоты желания их коснуться. Она обжигалась — раз за разом оставляла случайных парней наедине с их стояками, подгоняемая в спину отборными ругательствами. Пару раз даже ломала кому-то нос — просто потому что надо уметь принимать отказ, даже если в руке уже зажата женская грудь. Потом попытки прекратились вовсе; Лу довольствовалась собственными пальцами и образом начальника, въевшегося в её подкорку как едкий сигаретный дым, что не выстирать, не отмыть.  Не забыть.  Мужчина же, не видя чужих метаний, спокойно говорит:  — Нужно сменить повязку. Здесь удобнее.  С трудом отрывая взгляд от его лица и сметая эротические картины в урну мысленных сожалений, девушка наклоняет голову и, видя широкое красное пятно на бинтах, флегматично выдает:  — Крэп.  Мартен пропускает ругательство мимо ушей и осторожно тянет ее ногу на себя, медленно разматывая ткань; его пальцы почти сливаются с белым переплетением нитей там, куда не попала её кровь.  Швы наложены мастерски — узелок к узелку, почти узор, почти красиво.  «Шрам останется», — мелькает равнодушная мысль. Не первый и наверняка не последний.  Иво критически осматривает рану; на взгляд Лу, все неплохо, ну покровило слегка, несмертельно, но вслух она этого не говорит — отчего-то знает, он не оценит. Встав, Приор исчезает где-то за деревянной аркой, а Рид откидывает голову назад, ощущая острую необходимость в перегрузке — моральной и физической.  Снова накатывает тошнота, начинает ощущаться спрятавшаяся где-то в висках головная боль, и Лу, закрывая глаза, успевает осмыслить единственную связную мысль: «Поменяет бинты, и свалю к себе, иначе я за себя не ручаюсь, и одним трахнутым Приором на этой бренной земле станет больше…»  Темнота прохладным одеялом укрывает её уставший разум.  А на следующее утро Лу обнаруживает себя в незнакомой широкой постели — с сухой скрипящей глоткой, неподъемной, насмешливо пустой головой и ощущением чего-то в корне неправильного. В одном белье.