ты будешь со мной, обещаю

Снег шёл. Дорогу до дома Кейт они молчали. Не от напряжения, а потому что было нечем дышать — холод впивался в рассечённую губу Курта, а у Кейт в висках стучало от стыда за всю эту неприятную историю. На пороге Кейт сгребла в охапку все разбросанные Эмили ботинки и засунула их в шкаф, чтобы не споткнуться. В квартире пахло жареной картошкой с прошлого ужина и дешёвым освежителем воздуха «Хвоя». Мамин. — Мама до шести, — выдохнула Кейт, скидывая мокрые кеды. — Эмили на продлёнке. Курт стоял в прихожей, как непрошеный призрак, и оставлял на линолеуме мокрые следы. Он не знал, куда деть руки. Сунуть в карманы — как то не додумался. Скрестить на груди — больно. — Ванная там, — Кейт махнула рукой. Он прошёл, задев плечом косяк. Ванная была тесной, обложенной плиткой с жёлтыми разводами. На полочке над раковиной — три зубных щётки, тюбик пасты, выдавленный посередине, и баночка с закисшими кисточками для макияжа. Кейт рылась в шкафчике с криво налепленным зеркальцем. Оттуда посыпались пузырьки: перекись, йод, зелёнка в неудобном пузырьке, который всегда залипает. И пластыри. Одни — с мультяшными уточками, купленные когда-то для Эмили, другие — обычные, телесные, самые дешёвые. — Снимай куртку, — скомандовала она, набирая в тазик тёплой воды и пытаясь открыть зеленку. - Вот кто это придумал? Еще попробуй открыть! Он стянул куртку с трудом, зашипев, когда ткань задела запястья. Под курткой оказалась серая футболка с полустёршимся принтом какой-то группы. — И футболку, — сказала Кейт, не глядя, выжимая тряпку. — Чего? — Чтоб не мешала. Не стесняйся, — она бросила фразу так, будто это было самое обычное дело, хотя сама смотрела в стену. Он сгрёб футболку через голову и швырнул в угол. В тесном помещении стало видно всё: худоба, выпирающие ключицы, и эти самые шрамы — тонкие, белые, как царапины от кошки, только слишком ровные. И свежая рана — красная, воспалённая, с запёкшейся по краям кровью. Кейт намочила тряпку и без лишних слов приложила ему к разбитой губе. Он дёрнулся. — Не дёргайся. Щиплет? — Нет, — солгал он. — Врёшь, — она промокнула ссадину на скуле. Вода окрасилась в розоватый цвет. — Руки сам не трогай, я потом. Она работала молча, сосредоточенно, сжав губы. Вытерла грязь с шеи.Потом взяла его левую руку. Старые шрамы она уже видела краем глаза. Но слово, выведенное ножом, заставило её застыть от мерзости. Как будто кто-то написал похабный рисунок. — Позорище, — прошептала она, больше для себя. — Ага, — хрипло согллсился Курт, глядя в потолок, где в углу нарастала чёрная плесень. — Сейчас Йод возьму. Будет жечь. — Давай уже. Она наклонила пузырёк, и коричневая капля упала прямо в центр раны. Курт резко втянул воздух, мышцы на животе напряглись. Но не закричал. Стиснул зубы так, что заскрипели. — Герой, — безо всякой насмешки сказала Кейт и принялась аккуратно промокать рану ваткой, пока та не перестала пениться. Потом намазала её мазью с неприятным травяным запахом и заклеила сразу тремя пластырями, чтобы закрыть все буквы. Получилось криво и некрасиво. — Как будто я из аптеки сбежал, — усмехнулся он, разглядывая повязку. — Лучше, чем было. Она отступила на шаг, оглядывая свою работу. Он стоял перед ней в одних джинсах, бледный, в синяках, с нелепой конструкцией из пластырей на руке. И вдруг ему стало очень неловко. Он потянулся за своей футболкой и медленно натянул ее. — Спасибо, — пробормотал он, глядя в раковину. — Что помогаешь. — Не за что. Садись на край ванны, я голову посмотрю. Он послушно сел на холодную поверхность.Кейт раздвинула его мокрые волосы у виска. Там была шишка, уже успевшая стать больше — Лёд надо, — сказала она. — Жди. Она ушла на кухню. Курт остался сидеть в ванной, слушая, как за стеной звенят кастрюли, хлопает дверца морозилки. Он смотрел на свои руки, на пластыри. На себя в зеркало — опухшее лицо, фингал под глазом, губу, раздутую в два раза. Жалкое зрелище. Кейт вернулась с завёрнутым в кухонное полотенце пакетом замороженного горошка. — Держи тут, — она приложило холод к его виску. Он вздрогнул. — Терпи. Двадцать минут. Они сидели в тесной ванной: он на краю ванной с горохом у виска, она рядом, болтая ногами. Молчание было уставшим. За окном постукивал по стеклу мокрый снег. — Что теперь? — наконец спросила Кейт, глядя на кафель между своими коленями. — Всё как обычно. — То есть? — То есть я завтра приду в школу, и они увидят, что я ничего не сказал. И будут считать, что я стерпел. Значит, можно продолжать. — А если скажем? — Кому? Училкам? — он фыркнул, и боль скривила его лицо. — Они вызовут родителей. Твою маму, мою мать. Моя или напьётся и наорет, что я позорю семью, или вообще ничего не заметит. Потом вызовут их родителей. Те приведут своих ублюдков, те в глаза нам посмотрят и скажут, что это мы сами спровоцировали. И всё. Только хуже будет. Нас заклеймят стукачами. Всей школой. Он говорил это без эмоций. Даже не злился. Ему было все равно. Со временем смирился. — Значит, будем делать вид, что мы не знакомы? — голос Кейт дрогнул. — Придётся. Ты сядешь к своей тихоне, Норе. Я… как-нибудь. Не здороваться. Не смотреть. В коридорах не пересекаться. — Это же бред! После всего… — она махнула рукой на его лицо, на свою щёку. — Зато тебя не будут колотить , ромашка. Он назвал её так снова, и от этого неловкого, дурацкого прозвища в груди у неё что-то ёкнуло — тепло и больно одновременно. — А как же… — она не договорила. А как же то, что между нами? Эти разговоры? Эта скамейка? Твой смех, когда я упала на тебя в лужу? — Оно никуда не денется, — тихо сказал Курт, словно прочитав её мысли. Он не смотрел на нее. Он поднялся, снял пакет с горохом. Шишка немного спала. — Мне пора. Пока мать не хватилась. — В этом виде? Она же всё увидит! — Скажу, что подрался. С каким-нибудь незнакомым. Она не вдаётся в подробности. Он начал собираться. Натянул свою куртку. Каждое движение давалось ему с трудом. Кейт стояла и смотрела, как он превращается обратно в того затравленного парня с опущенной головой. Ей захотелось крикнуть, схватить его и не пускать, но она просто стиснула пальцы. У двери он обернулся. — Спасибо. За… всё. — Курт, — она сделала шаг вперёд. — А если… они не поверят? Что мы рассорились? — Придётся врать лучше, — он горько усмехнулся. — Мы же уже профессионалы. Дверь закрылась с тихим щелчком. Кейт застыла в прихожей, слушая, как его шаги затихают за дверью. Тишина в доме стала давящей. Её заполнило жужжание холодильника и тиканье часов на кухне. Она вернулась в ванную. Воздух там ещё хранил запах йода и его дешёвого одеколона. В раковине лежала коричневая от крови и грязи тряпка. На кухне она открыла холодильник, просто чтобы занять себя. Взгляд упал на половинку заветревшейся пиццы в коробке. Она не была голодна, но отломила жесткий кусок и стала жевать, глядя в тёмное окно, за которым медленно темнело. Пища была безвкусной. Потом она услышала ключ в двери. Сердце ёкнуло — неужели он вернулся? Но это была мама. Эмма вошла, отряхивая с пальто снег. — Доченька, я дома! Ты как? Голова не болела? А то ночью плохо спала! — Да, вроде, — Кейт поспешно проглотила пиццу. — Что это у тебя на щеке? — мама присмотрелась, ставя сумку на стул. — А? Ничего. Царапина. Об ветку, наверное, когда бежала. — Странная царапина, — мама не спускала с неё глаз. — Синяком отдает. Ты не дралась, случайно? — Мам, ну что ты. С кем мне драться? — Хм. Ладно. А что это за запах? Йодом тут пахнет. — Я… ногу натёрла. Новыми ботинками. Обработала. Эмма покачала головой, но к расспросам не вернулась. У неё был усталый, отсутствующий вид. «На работе, наверное, проблемы», — подумала Кейт с облегчением и чувством вины одновременно. Она пошла в свою комнату и закрыла дверь. Села на кровать, уставившись в стену. Телевизор включать не хотелось. Музыка — тоже. Все звуки были лишними. В голове крутилась одна мысль: «Он сейчас идёт домой. По темным улицам. С разбитым лицом. Один». Ей захотелось позвонить ему, но боялась того , что трубку возьмет его мать. Как ее там… Венди? Тяжелая женщина, но все же она была близка к Курту… По его рассказам. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Напротив, в окне соседнего дома, горел жёлтый свет. Там была кухня, и силуэт женщины что-то мыла у раковины. Обычная жизнь. Кейт почувствовала, как её собственная жизнь раскалывается на «до» и «после». После сегодняшнего дня уже нельзя будет просто притвориться, что ничего не было. Все не так, как было в Сиэтле.

***

Курт шёл, засунув руки в карманы. Каждый шаг отдавался тупой болью в боку. Губа пульсировала, распухшая. Он обходил главные улицы, петлял через гаражи и пустыри, где свет фонарей не доставал, — не хотел, чтобы его видели, а может, и сам не хотел никого видеть. В голове стучало: «Что сказать матери, что ей сказать?». Варианты были одинаково плохи. Сказать правду — значит, вызвать скандал, унизительные расспросы, а потом её пьяное нытьё о том, какая у неё тяжёлая жизнь с таким сыном. Или может соврать, что подрался с незнакомцами? Она, возможно, отчитает его за драки, но в глубине души даже обрадуется: «Значит, может за себя постоять, мужик растёт». И можно было бы промолчать, сделать вид, что ничего не случилось ,что она не заметит вообще. Он выбрал третий вариант, с уклоном не говорить о том, с кем и почему произошло, если вдруг узнает. Дом был тихий, тёмный. Мать либо на работе , либо уже спит. Он осторожно прокрался в ванную, щёлкнул выключателем. Лампа моргнула и зажглась, бросив резкий свет на его лицо в зеркале. «Ёбаный в рот…» — прошептал он, глядя на своё отражение. Фингал под глазом уже цвёл сине-жёлтым, губа выглядела страшно. Он наклонился, чтобы умыться, и вода, попав в свежую рану на губе, заставила его скрипеть зубами от боли. Он снял куртку, потом футболку. Ему вдруг стало стыдно. Стыдно за то, что он такой грязный, битый, принёс всю эту кровавую кашу в чистый дом Кейт. Стыдно, что она всё это видела. — «И это еще у меня не была…» - пронеслось в его голове, вспоминая о том, что в его доме постоянно пахнет алкоголем, старой мебелью и сигаретами. В гостиной горел телик. На диване, вполоборота, сидела мать. Она обернулась. — Ты где шлялся? — голос был хрипловатым, но пока ещё не злым. — Гулял. — Гулял, — она протянула слово, прищурилась. — А морду кто тебе разбил? — Упал. — На кулаки? — она фыркнула и отхлебнула из стакана. — Ладно, герой. Иди ужинай, там найди чего-нибудь в холодильнике. Только не жалуйся потом, что живот болит. Она отвернулась к телевизору. Разговор окончен. Курт почувствовал не облегчение, а пустоту. Ей было всё равно. Его могло не быть — и ничего бы не изменилось. Он пошёл на кухню, постоял перед открытым холодильником. Белый свет бил в глаза. Мамину стрепню есть не хотелось. Он взял пачку творога, ковырнул его ложкой и отставил. Выпил прямо из крана два стакана ледяной воды. Потом пошёл в свою комнату. Запер дверь на маленькую щеколду, которая, он знал, ни от чего не спасет, но создавала иллюзию барьера. Включил настольную лампу. Сел на кровать. Над столом была приколота газетная вырезка — фотография Патти Смит. Он смотрел на её измождённое, вдохновенное лицо, но сегодня оно не давало никаких ответов. Он потянулся за блокнотом и карандашом. Не для того, чтобы писать песню. Просто чтобы водить карандашом по бумаге. Получались корявые линии, штриховка, снова и снова зачёркивающая саму себя. Он посмотрел на руку. Под пластырями горело слово ЛОХ. Он чувствовал его, как клеймо. Ему захотелось позвонить Кейт. Просто чтобы услышать её голос. Убедиться, что сегодняшний день был на самом деле, что он не придумал эту девчонку в синем свитере, которая не брезговала его кровью. Но звонить было нельзя. Нельзя было выдавать себя. Вместо этого он достал из-под матраса кассетник, вставил наушники. Зазвучали The Beatles. «And I Love Her». Дурацкая песня, на которой он запал недавно. А выбросить из головы не мог. Он закрыл глаза и откинулся на подушку, позволяя шуму заполнить всё пространство, вытесняя мысли. Музыка была единственным местом, где его ярость имела смысл. А в соседней комнате его мать допивала стакан, и экран телевизора отбрасывал на её лице синие переливы света от какой-то бесконечной комедии, смех в которой звучал фальшиво и громко.

***

На следующее утро в школе всё было по-другому. Воздух в коридорах казался густым, как сироп. Кейт шла, опустив голову, чувствуя на себе взгляды. Синяк на её щеке она прикрыла маминой тоналкой, но он всё равно проступал желтоватым пятном. Она увидела Курта у его шкафчика. Он стоял спиной, что-то перекладывая в рюкзаке. Его фингал под глазом был ярким, не скрытым. Губа — меньше, но всё ещё опухшая. Он выглядел отстранённо и холодно. Совсем не как тот испуганный мальчик в её ванной. Их взгляды встретились на секунду. Ровно настолько, чтобы окружающие не заподозрили ничего особенного. В его глазах она не увидела ни привета, ни улыбки. Только взгляд : «Не подходи и не здоровайся». Кейт сглотнула комок в горле и прошла мимо, как мимо незнакомца, но сердце бешено колотилось. За её спиной раздался громкий, нарочитый смех. Это была Эшли, окружённая своей свитой. Она смотрела на Курта, потом перевела взгляд на Кейт. — Ой, смотрите-ка, — её голос был сладким, как сироп. — Два урода. И оба в комплекте. Как мило. Курт не ответил. Он просто захлопнул шкафчик с таким звуком, что Эшли на секунду смолкла, и пошёл к классу, не оглядываясь. Кейт тоже молча прошла в свой кабинет. Она села за парту к Норе, которая робко улыбнулась ей. Всё было так же, как вчера: та же учительница, те же стены. Но всё было совершенно иначе. Потому что теперь стало очень тоскливо.