Мимикрия.

— Анализы кристальные, даже подозрительно. Через неделю ты едешь домой, Чимин, — размеренно произносит Юнги, стараясь держать лицо флегматичным, что до этого присуще было больше Паку, никак не ему. В это время младший брат его в задержавшемся удивлении раскрывает глаза — они вслед за бровями округляются, формой напоминая монетки номиналом в сто вон, а радужку со всех сторон покрывает склера. Такими в литературе принято изображать обезумевших или зависимых, Чимин причисляет себя ко вторым. Блондин не позволяет себе ложной надежды, но транслирует немой вопрос полуслепым взглядом, а Мин коротко ему кивает, одной позой вселяя в родного веру. Всё будет либо хорошо, либо никак — радикальный подход, свойственный их семье. — Подозрительно ему. Брату родному не доверяешь? — Сводному, Чимин. — Сводному, Чимин, — передразнивает и умело уклоняется от подзатыльника. Обоих парней пробивает на смех. Тепло-то как. — По дому небось соскучился? — Особенно по моим новостроям из фантиков. Ты же их не выкинул? — Не превращай мою квартиру в полигон, мелочь. Прошло полчаса с момента, как старший приехал навестить брата и обсудить события минувших дней, и разговор к всеобщему удивлению прошёл спокойно, неторопливо и размеренно, словно метроном. Чимин заставил своего больничного снегиря ретироваться из палаты на время приезда члена семьи, а Юнги даже не кричал на него, с деланным спокойствием обсуждал чувства брата и скорее для формальности, как думалось блондину, обнял его, когда покидал корпус наркологии. Чимин в процессе ощущал себя странно, словно на происходящее смотрит сквозь бельмо на глазу, распространившееся на все подвластные органы чувств — обоняние, осязание. Разум. Всё происходило будто и не с ним, его отделяло от реальности стекловолокно. Но та тяжесть, что давила на плечи, стала меньше. Гештальт закрыт, а в сумку, всё-таки пропахнувшую болезненным запахом больницы и нашатыря, полетели вещи, что Пак не планировал надевать в ближайшую неделю — хоть так приблизит время переезда, чтобы в последующем не тратить часы на сбор шмотья. Ощущается непонятно и будто бы искусственно, но так вправду легче. Скоро всё вернётся на круги своя. — Уезжаешь? — произносит откуда-то материализовавшийся Черён, а блондин вздрагивает, насильно выдернутый из упругого пузыря мыслей о Юнги-Чонгуке-учёбе — это замкнутый цикл. — Через неделю, Черён, — окидывая извечно улыбающегося паренька взглядом. Сейчас тот, свесив голову вниз, лежал спиной на постели и смеялся над перевёрнутым изображением. То ли в приходе, то ли, что вероятнее, балуется, ведь зрачки в норме, а речь связная. Детская непосредственность уже не раздражает и не умиляет, заставляет горько уважать. — И неужели совсем не будешь навещать старого друга? — До старого тебе, конечно, далеко, — фыркает Пак с картинной невовлечённостью, после чего продолжает, — но навещать буду, снегирь. — И совсем не будешь ревновать, когда мне в палату заселят другого харизматичного мальчика? — Уж вряд ли он будет харизматичнее меня. — А я специально себе самого харизматичного выберу! — поддерживая смех соседа, произносит красноволосый, пуляя в сумку приятеля свою резинку для волос — целился изначально в руку того, но блондин успешно увернулся, гордо показывая средний палец правонарушителю. — Тогда мне придётся навещать тебя почаще, чтобы этот харизматичный знал своё место, — Черён, заслышав «почаще», не сдержал победной улыбки, хитро сощурившийся. Чимин отзеркалил и закинул в сумку последние спортивные шорты, оставляя в шкафу тот минимум, которого ему хватит с лихвой на последние дни. — Тогда мне придётся почаще при параде быть, тц! — А ты прям для меня готовишься? — Конечно, каждый день ведь моюсь, — и Чимина вновь пробивает на смех. Он наклоняется, чтобы взъерошить красные пряди, и замечает на ладони несколько выпавших волос. Почти клок. Тоскливо поджимает губы. Неделя в компании Черёна пролетает незаметно. Пак ждёт секунды до момента, когда вновь откажется дома, и врывается в него практически бегом под причитания паркующего тачку Юнги. Квартира выглядит почти точно так же, как и до: стопки манги, вековые слои пыли на шкафах, странно расположенная мебель. Очень странно расположенная. Что-то не так. — Вторая кровать? — спрашивает удивлённо блондин, стреляя глазами в едва подошедшего Мина, что возится со входным ключом. — Давно думал её поставить, зачем нам на одной ютиться? — А мне и так хорошо было, — демонстративно приземляя зад на старую кровать, что ныне принадлежать будет, судя по разложенной на ней технике, старшему. Или не только. Юнги закатывает глаза и скидывает в ноги брату его дорожную сумку, заполненную вещами, намекая разобрать её и не захламлять их «уютное гнёздышко» пуще прежнего. Не сказать, что они жили в помойке, но беспорядок — стиль жизни Чимина. — Я пропустил много смен, буду стараться компенсировать это работой в ночь и в свободное время. В дом никого не водить, Чимин. И, пожалуйста… держи меня в курсе всего, что у тебя происходит. Я правда устал жить в неведении. И Чимин, впервые услышав в голосе брата намёк на слабость, поднимает взгляд вверх, на его лицо. И слабо кивает, отчего-то уверенный, что теперь — точно. Он не считает, что рехаб был вынужденной мерой, но он там увидел достаточно, чтобы понять, что хочет другой жизни. Чистой. И уверен в том, что в ближайшее время не прикоснётся даже к спиртному. — Я устал быть для вас спасателем, поэтому, если ты планируешь продолжать этим заниматься, то… то просто уёбывай отсюда, Чимин. Я не намерен наблюдать за тем, как ты медленно себя убиваешь. Я не железный, — продолжает он бесцветно, нечитаемым взглядом уткнувшись в лицо блондина, резко побледневшее от таких слов. Он ни разу не видел Юнги таким. — Юнги… — Сейчас говорю я. А ты слушаешь и не пропускаешь ни одного моего слова, — с надрывом, а Чимин от неожиданности дёргается. И словно на автопилоте, отключая страх, поднимается с мягкой перины и заключает в объятия крепкую шею брата. Тот на удивление не двигается. И не отталкивает младшего, и не позволяет себе поддаться этой нежности. А Пак, получивший возможность сказать, мирно шепчет ему в шею. — Я вёл себя как полный ублюдок, Юнги, правда. Но я готов измениться. Я хочу пойти по твоим стопам, хочу в искусство, в гейм-дизайн или анимацию. Мне это интересно… На лице Юнги не дёргается ни один мускул, а в груди у него кровопролитная война. Самая настоящая. Только вот кровь принадлежит ему самому. Он мечется между тем, что правильно для всех, и тем, что правильно для него. Ниже скул играют желваки, взгляд темнеет. И Мин решает, что актёрская стезя — совершенно не его. Ему надоело притворяться. Мимикрия под стандарты высосала из него искренность. Он невесомо бежит ладонью вдоль по росчерку чужой скулы, притягивая к себе лицо младшенького, и накрывает его губы собственными. В груди блондина что-то взрывается, организм Юнги отвечает взаимной вспышкой — невозможное притяжение. Он целует настойчиво, но нежно, уверенный в том, что урвал далеко не первый поцелуй брата. Но для обоих он ощущается особенным. Губы обхватывают чужие, сливаются воедино, двигаются мягко, но инициативно, а Чимин, кажется, слышит биение собственного сердца. Так и ощущается влюблённость? Тогда он в него болезненно и надолго. — Чёрт… — шепчет запыхавшийся Чимин, в последний раз кусая нижнюю губу сводного брата, и заглядывает ему в глаза. Сложно понять, что в голове у этого человека, но когда он так ласково вжимает в себя за талию, не может не стать спокойнее. Пак расправляет губы в чуть грустную улыбку и укладывает голову на плечо чрезмерно молчаливого сегодня Юнги. Очевидно их ждёт долгий разговор. Очевидно он выйдет болезненным. Очевидно они справятся. — Ты выгонишь меня? — Из-за чего? — Я неправильный, — слишком просто говорит Чимин, а Юнги тяжело вздыхает. — Неправильный тот мир, что притесняет тебя, Чимин. А ты… — ладонь нежно поднимает блондинистую голову, чтобы парни установили зрительный контакт, — ты бриллиант среди всей этой шелухи. Пак не сдерживается, целует его вновь. А Юнги позволяет. Он не актёр. И больше, вдруг понимает он, не позволит обстоятельствам диктовать ему роль. Пусть он будет «неправильным» для общества, но правильным для себя. — Но жрать свои сладкие чипсы ты будешь на другой кровати. Теперь всё точно будет хорошо. Тэхён неделю безвылазно проводит дома. Он ест и умывается на автомате, заставлять себя менять бельё и подолгу залипает на стены. Какие же они скучные — их не спасают плакаты, они абсолютно плоские. И волосы у него, как ему вдруг заметилось, тоже скучные. Кудрявые такие, тёмные. Поэтому он сжёг осветлителем переднюю прядь и затонировал её в салатовый, который не подходит ни к его глазам, ни к одежде. И выглядит так же скучно, поэтому хуже не стало. Тэхён ощущает себя марионеткой вселенной, которая сама выбирает, какую карту вытягивать, и уже не противится судьбе. Он спит, ест, ходит в душ и в туалет, звонит Юнги, и так по кругу. Друг в состоянии не лучшем, чем сам Тэ, поэтому их разговоры оказывают терапевтическое действие на обоих. Парни держатся друг за друга. Состоянием Тэ всерьёз обеспокоены и родители мальчика, которые хоть и смирились с его пропусками учёбы, но не могли найти объяснение внезапной хандре. Даже не ей. Он просто потерял ко всему интерес. И в одних из одинаковых дней, когда родители находились на работе, а Тэхён лежал на кровати, мотивируя свой мозг на деградацию просмотром подростковых сериалов, в дверь настойчиво начали звонить. В ушную раковину винтом вошёл противный визг домофона, неприятно щекоча слух. Первый раз — снёс на ошибку. Чтобы не вставать. Второй раз — на уличных хулиганов, хитро пробравшихся на их лестничную клетку. Чтобы не вставать. Не третий раз он нехотя, прикрыв крышку ноутбука, поднялся на свои две и пошагал ко входной двери, чтобы убедиться в одной из ранее подкинутых мозгом идей. Просто чтобы не говорить с пришедшим. Но, узко отворив дверь, парень к своей неожиданности обнаружил перед собой рослого мужчину, которого до этого, кажется, уже где-то видел. Вспомнил. Появилось вдвое больше вопросов. — Дом Чонгука находится не здесь, как вас там зовут. Вы немного ошиблись адресом. Можете сменить маршрут, если уверены, что он сейчас кого-то не трахает, а то будет неловко, — лениво тянет парень, покачиваясь на ступнях, и уже начинает прикрывать дверь, как в неё резко вцепляются рукой, подпирая. А Тэхён вскидывает бровь. Хватку ослабляет, позволяя оставить дверь открытой, и уходит с дверного проёма, чтобы «гость» смог войти. Нет ни сил, ни желания припираться. Он принимает вынужденную роль терпилы, хоть и хочется вытолкнуть незнакомого человека за порог. — Если вы хотите нас обокрасть, то я не уверен, что здесь найдётся что-то дороже того, что уже есть у вас. Пароль от сейфа я тоже не знаю, но могу позвонить папе, чтобы он напомнил. — Тэхён, я пришёл сюда не для этого. — А для чего тогда? — Нам нужно поговорить. А пацан вскидывает брови и неопределённо взмахивает рукой, направляя пришельца в свою комнату. Тот снова не снимает туфли. Уже всё равно. Ситуация напоминает мальчишке немую сцену из кино, где чудаковатый главный герой действует совершенно иррационально. Так вот, главный герой — он сам. А его «чудаковатость» следует сзади, скучно поскрипывая своими дорогими туфлями. Раздражает. — Понимаешь, мальчик, твои родители были богаты. Сказочно богаты, — говорит он, пока они проходят к подростковой комнате. — Я знаю. А вы об этом откуда знаете? И зачем рассказываете мне? — изгибая бровь, произносит Ким, падая спиной на кровать. — Нет же, я понимаю, молодёжь надо просвещать, семейные ценности — это круто! — вещает он, слабо жестикулируя, — Но вы серьёзно просто пришли ко мне домой… откуда, кстати, вы знаете мой адрес? Так вот, вы пришли ко мне домой, не сняли свои туфельки из крокодиловой кожи, а теперь что-то пиздите про моих родителей. Я ведь правильно понял? — Да, Тэ, это выглядит немного странно, но… — Но? — Они убили человека. Двоих, практически троих, — вкрадчиво поясняет Хосок, а мальчонка немо мигает своими глазами и пялится на лицо этого человека. — Может, съебёшься уже отсюда? Ой, пардон, съебётесь, со взрослым ведь дело имею, — он не хочет об этом знать и откровенно не понимает, что забыл этот человек у него дома. Но отчего-то продолжая слушать. Не мог ведь Чон прийти лишь для того, чтобы поведать Тэхёну о грехах его папаши и мамаши? — Среди них были родители Чонгука, — продолжает пояснять старший Чон, и в этом момент сердце Тэ пропускает холостой удар. Он не ожидал услышать это имя в разговоре, хоть и, учитывая присутствие здесь его брата, это было очевидно. Но лицо он держит. Панцирь взрастил вокруг себя за эту неделю непробиваемый. — Получается, он мстит мне за то, что мои родители грохнули его родителей? — пытается уловить волну Тэ, а Хосок, потирая переносицу, тяжело вздыхает. Внутри по ощущениям что-то начинает крошиться. Терпение. — Дождись, пока я договорю, и после будешь задавать вопросы, — Ким лишь нехотя кивает, и Чон наконец продолжает, — Они воткнулись в машину, где находились родители Чонгука. А на задних сидениях дети. Четверо. Двое подростков и двое грудничков. Близнецы, которых везли на обследование. — Зачем мне знать об этом? — Родители не выжили. Скончались уже в машине. Дети были размещены в детском доме. Один из новорождённым близнецов, к сожалению, получил множественные травмы головного мозга, из-за чего достаточно сильно отстал в развитии от сверстников. Мне кажется, тебе стоит увидеть это. — Да что ты втираешь, зачем мне это видеть? И откуда я могу знать, что ты вообще мне не врёшь? Тебе нужны деньги, моральный ущерб? У меня их нет! Хватит наговаривать на моих родителей. Они не сахар, но и не убий…, — не успевает парень договорить, как перед лицом показывается фотография с существом, сидящим на инвалидной коляске. Именно существом, не человеком. Совершенно отстраненным, больным на вид, худым до костей и с закинутой влево головой. Бледным лицом. Совершенно таким же с виду, как и у Тэ. Глаза, брови, нос, линия подбородка. Близнец. Он… — Твой родной брат, Тэхён. Как и я. Как и Чонгук. Ты был четвёртым выжившим ребёнком, но не попал в детдом. Тэхёна бросает в жар, а выстроенная защита даёт трещину. Его трясёт. Не просто трясёт, он дрожит, как выброшенный на улицу в мороз щенок. В жилах стынет кровь, а перед глазами множится кадр с инвалидом. С инвалидом, внешне идентичным самому Тэ. Он прикрывает лицо руками и пытается сделать вдох, но лёгкие сводит, словно перетягивает жгутом, а тишину нарушает его истеричный смех. Он, кажется, в действительности едет крышей. Вся информация, ему о себе известная, оказалась враньём. Ложью. Он не Ким, и в километрах от него проживает человек с практически идентичным ему ДНК. Сумасшествие. — Поэтому Чонгук по сей день озабочен мыслью вернуть тебя. Твой отец был человеком глубоко религиозным, поэтому захотел подарить жизнь хотя бы одному из четырех пострадавших детей. И отделить их от братьев, чтобы он никогда не узнал правду, прожил свою жизнь счастливо. Этим ребёнком был ты. Парень скатывается спиной по кровати, таращит глаза и прикрывает ладонями уши, чтобы не слышать этого. Пытается вжать руки настолько, чтобы череп пошёл трещиной, лишь бы не пропускать в голову голос Хосока. Но он слышит. Слышит абсолютно всё и впитывает это, стараясь переварить. Не получается. Это бред, просто бред. — Твои родители были сказочно богаты. Кажется, мы начали с этого. Поэтому им удалось замять ситуацию, но пришлось залечь на дно. Из-за этого их дело стало менее рентабельным. Им было опасно продолжать жить, как и прежне, неприлично роскошно. — Съебись отсюда, Хосок, — хрипит Тэ, глядя на него исподлобья. — Я лишь хочу сберечь тебя от Чонгука. Он и сам хочет сберечь тебя от себя, но у него не выходит, — мужчина тянется к плечу мальчонки, чтобы успокаивающе его погладить, и дёргается из-за звука проворота ключа в замочной скважине. Отец обещал, что вернётся с работы пораньше. А Хосок, что на мгновение осёкся, улыбается. Он обещал себе отомстить.