Мимикрия.

Черён сидит, подогнув под себя ноги, и выводит на альбомном листке карандашные линии. Он рисует увлечённо, прикусывая слегка высунутый в сторону язык, усердно штрихует что-то, что Чимину показывать отказывается категорически — едва ли не скалится, когда на периферии мелькает блондинистая макушка правонарушителя, и грозится кинуть в него отточенный карандаш. — Да с чего ты ломаешься, я ж не критик какой. — Я не доделал, твой блондинистый мозг вроде не так плохо работает. Уйди ты. — Да покажи, — лезет, остановленный локтём. Черён, хоть и не слишком крупный, но пинается больно. Красноволосый посещал художественную секцию, когда учился в средней школе, а ещё усердно трудился на занятиях по искусству — навык у него неплохой. Неплохой конкретно для любителя. До профессионала ему ещё немало идти, а он и не сказать, что торопится повышать свой лвл. Глубоко на уровне подсознания снегирь уверен, что никак не впишется в отведённые ему временные рамки. Он даже не пытается в них вместиться и добиться чего-то сверх, потому что зачем? В конечном итоге ему останется слишком мало времени, чтобы порадоваться своим результатам, а сейчас он может наслаждаться самим процессом и не париться — это же куда приятнее. И писать корявыми буквами «блондиночка» в углу альбомного листа, ласково рассматривая запечатлённое на бумаге лицо со светлой штриховкой перманентно лохматых волос. Он разглядывает глаза на рисунке, а затем всматривается в лицо их обладателя, внося последние коррективы в свою новую работу. Стряхивает крошку ластика, скомкавшуюся внизу листа, и внезапно виснет, широко распахивая глаза, что буравят больничную стену. Айщ, забыл. — Чёрт, — выдыхает красноволосый взволнованно, внезапно откидывая в сторону альбом. Вещь жалостливо шелестит страницами, но долетает до края кровати относительно целая. Чимин даже привстаёт, не зная, как на это реагировать, и сугубо из любопытства следует за парнем, что босым выскакивает из их палаты, наминая новые мозоли о керамическую плитку. Странный он. Может, тапки его с собой прихватить? А то застудит ещё себе что-то, а потом ныть будет. — Снегирь, ты куда намылился в таком-то виде? Скоро обед уже, — скептично тянет Пак, разминая по ходу дела суставы. — Да подожди ты со своим обедом, меня ждёт радиация, — спешно выдыхает Черён, отчего-то выбрав лестницу, а не лифт, в качестве способа передвижения. И, крайне шумно шлёпая ногами по ступеням, бежит вниз. Чимин такую пробежку не оценил — для кого этот железный шкаф придумали, если полоумные любят себе суставы стирать, напролом мчась? Радиация? Что на этом раз залезло в голову этому чудаку? — Та радиация, которая тебе в голову ударила? Куда бежишь, чудной? — вопросы звучат лениво, непонимающе, а парень всё отмахивается и ускоряет шаг. И к чему столько интриги? Не похож красноволосый на инженера АЭС, надо признать, но интересно же, с какой он там радиацией имеет дело. Или то шифр какой, сигнальное слово? Сбежать он, что ли, удумал? Так предупредил бы прямо, не прослушивают же их тут, в конце концов! Чимин бежит, едва ли поспевая за Черёном. Откуда только в клиническом наркомане столько энергии? — Остановись уже, ты укурен, что ли? — Да какой укурен. Сейчас сам увидишь, — и вылетает, наскоро нацепив на себя верхнюю одежду и расстёгнутые кроссовки, на улицу. Ещё и прихватывает странный пакет. Ну точно что-то недоброе задумал. Делать нечего — Чимин плетётся за ним. Корпус наркологического отделения красиво покрыт инеем, припорошён редком снежком. В вечернем свете это выглядит изящно, мерцает последними лучами готовящегося зайти солнца. Холод уже не отдаётся режущим покалыванием на щеках, ветер утих, но стоять на улице, ничего не делая, всё равно зябко. Пак дышит в ладошки и растирает их, перетаптываясь с ноги на другую и переваливаясь с мыска на пятку, пока Черён в каждый угол залезает, нос свой любопытный просовывая, и ищет загадочную радиацию. Закладка это, что ли? Красноволосый досконально изучает светлый корпус, заглядывая в технические углубления и буравя глазёнками углы железобетона, а затем девственную тишину крытой территории прошибает лай. Звонкий такой, голосистый, шальной — у его обладателя явно мощные голосовые связки, вибрация в воздухе держится ещё пару секунд, словно инверсионный след от баллистической ракеты. Чимин вздрагивает и испугано косится в сторону, откуда послышался резкий звук, и наблюдает, как на приятеля стремглав гонится крупный пёс. Первая реакция — страх. Мимолётный и сильный, который сначала парализует, а затем разгоняет по крови адреналин. Тот ядовито бурлит в жилах и толкает на сумасшествие. Блондин порывается загородить проход животному, спасти друга от неизвестности, но Черён доброжелательно выставляет вперёд руки и ловит лохматую дворнягу. Пятнистая, непропорционально большая, с длинными лапами и подрезанным хвостом. Она прыгает на смеющегося парня и вылизывает его красные щёки, а перепуганный Пак сначала вздрагивает, а затем морщится — вдруг лишай, блохи? Зачем трогать? — Знакомься, это Радиация, — коротко поясняет снегирь, начёсывая густую шубу собачонки, а его приятель неосознанно делает шаг назад. — Почему именно Радиация? — наконец доходит до Чимина суть происходящего, но вопросы всё же остаются. — Потрёпанная потому что эта девочка была, когда мы её нашли только. Сейчас-то она у нас красавица, — да уж, та ещё… — а тогда еле её выкормили. Неудачная помесь нескольких пород, такие обычно не живут долго. Их сначала в приюты отлавливают, а потом они там и загибаются — таких уникальных не берёт никто. Здесь же все больше мальтийских болонок любят, пуделей, мальтипу. Вот я и уговорил здесь на территории её оставить. Её тут кормят, любят. И она всех любит. Смотри, ласковая какая, — собака демонстративно облизывает руку Черёна, а тот тянется за прихваченным пакетом — там оказывается корм для его воспитанницы, который она с огромным аппетитом поглощает. Именно поглощает, потому что сублимированное мясо буквально исчезает в бездонной пасти оголодавшего животного. А Пак ёжится то ли от холода, то ли от непонятной внутренней неприязни. Собака не внушает ему доверия. — Это ты не волнуйся, она всегда такая. Кормим мы её хорошо, видишь, упитанная какая. Просто покушать любит. Чимин не приближается, смотрит со своего места. Никогда не был пропитан особой любовью к животным, но этот кадр вызвал у него особое отвращение.

***

Тэхён скучающе развалился вдоль узкого кухонного гарнитура Миновой студии и таранит глазами воздухозаборочную решётку встроенной вытяжки за неимением приятных альтернатив. Лопатки неприятно вжимаются в искусственный мрамор — пора набрать вес — а глаза противно жжёт из-за искусственного света. Выключает его. Включает. Выключает. День, ночь, день, ночь. День… Сетчатку то жжёт, то приятно отпускает. Вслушивается в стоны, что доносятся с противоположного края студии, и щёлкает выключателем в такт завываниям красиволицей шатенки, видя в этом единственное развлечение. Она раздражала Кима своим монотонным стуком каблуков, а теперь раздражает его своим монотонным скулежом. Будто её не трахают, а разводят на кредит, и она слезами пытается вымолить себе меньший процент. Тэхён усмехается собственным мыслям и, перевернувшись набок, подкладывает сгиб локтя себе под голову, прикрывает глаза. Вздремнуть ему, что ли, пока телефон заряжается? Хотя в телефон заглядывать и не хочется, там сплошь всё Чонгуком провоняло, а Тэ едва ли к этому времени успокоился. К чему свои триггеры лишний раз дёргать? У Тэхёна даже начали закрадываться мысли, что он эмоциональный мазохист. А такие вообще бывают? Ему в действительности порой кажется благородной и изящной та боль, которую он испытывает сейчас, глотая вечерами свою меланхолию. Уверенность, что Чонгук за ним вернётся, не отпускает. И тяжело, слишком тяжело ответить, гнетёт его эта мысль или радует. Он пытается верить в первое — мимикрия под стандарты —, но знает, что истиной является и будет являться второе. Их что-то связывает, что-то больше и глубже, чем ДС сессии. Распалённый Юнги смахивает со лба испарину и рычит. Он терпел. Терпелтерпелтерпел всё это чёртово время, и сейчас ему нужна разрядка. Необходима. Он был кремнём и не позволял сомневаться в материале, из которого выкованы его яйца, тогда почему он не может? Обтекающая форма груди, аппетитные бёдра, влажно бликующие потом, маленькие тёмные соски, мокрые от слюны, горячая узость и крикливый голосок. Девушка, чьего имени сейчас никто не вспомнит, выглядит соблазнительно. Копна выкрашенных в рыжий волос нимбом раскидана по подушке, осиную талию приятно сжимать в руках, кожа словно выложена ларимаром — сияет. Подкаченные губы, перемазанные блеском, пошло чмокают. У него стоит, но он не хочет её. Он трахает, потому что это правильно, но не ощущает психологического удовлетворения от проникновения. На пробу сжимает лебединое горло рукой — уж больно девчонка этого просит, а Мин и не против её заткнуть. Хотя бы на пару минут. От этих визгов кровь в жилах стынет, но стояк отчего-то не опадает. И он продолжает толкаться бёдрами глубоко в лоно девчонки, что вся извелась, пока сорванным голосом просила «ещё-ещё-ещё». Физическое удовольствие прошибает до самого позвоночника, а моральное дремлет. И это ощущается дефектно, неестественно. Мин поднимает градус, накаляет свой настрой, додумывая себе грязные фантазии, и остервенело вбивается в тело. Чулки, просьбы, размазанная по губам сперма, девичьи пальцы на стволе члена, похабный взгляд снизу вверх… Чимина. Похабный взгляд Чимина. Разум плавится, словно резина на палящем солнце, безвольно течёт бензиновой лужей, а Юнги успевает только лишь вдохновенно вздохнуть. В голове всплывают кадры с обнажённым Чимином с фотографий, что блондин делал в общественных местах. Горячий, открытый, соблазнительный. В женском белье и с текущей с уголка рта слюной. Мин вжимается пальцами в бёдра Чимина девушки и делает финальные толчки прежде, чем кончить с ней в унисон, сливая в резинку. И нехотя ответить на ласку рыжей бестии, что захотела окунуться в сантименты после акта. Юнги заботится о девчонке, помогает ей одеться, ласкает в душе и даже кормит, не позволяя плохим мыслям пробраться в наивную голову — нечего своими демонами других кормить, пусть живёт себе счастливая, не зная бед. После проводит эту довольную морду до такси, протянув водиле купюру. Ждать сдачи некогда. Мин врывается обратно в студию, будя задремавшего Тэхёна стуком двери, и таращится в угол потерянным взглядом. — Что за дерьмо, чувак, — сонно тянет Тэхён, явно недовольный таким пробуждением, и разминает конечности. Спать на камне оказалось занятием неприятным, всё тело ноет, — ты потрахался уже? — Я представлял Чимина. — Что? — доносится неопределённое, пока Ким пытается открыть глаза. Информация никак не пробивается в голову заспанного подростка, тот пока не оценил масштаб проблемы и выглядит помято. — Я думал о Чимине, когда трахал её. У меня только на него получилось кончить. Блять, да я конченый извращенец, Тэ, — поясняет Мин устало, потирая переносицу пальцами, и падает на кухонный стул недалеко от лежбища друга. — Стой. Так он же брат твой. И ты его хочешь тр…? — Да не хочу я ничего! — перебивает Юнги, яростным взглядом Тэхёна окидывая. А тот, отрезвевший от такой словесной пощёчины, кажется, только сейчас начинает понимать, что пытался донести ему друг. И совершенно бесформенной жидкостью стекает к его ногам, заключая в объятия напряжённое тело. Будь парень железным, он бы раскалился добела. Мин не сильно тактильный, но позволяет это сделать и вроде даже немного успокаивается, перебирая дрожащими от ярости пальцами мягкие кудряшки. Тэхён не боится. Он знает, что парень не причинит ему вреда, в какой бы кондиции тот не находился, поэтому жмётся к нему, глазами суфлёрно передавая поддержку. Им никогда и не нужны были слова. — Он тебе нравится, Юн. — Я не знаю. — Это не был вопрос. Поговори с ним, когда будет время, — Юнги не отвечает. Тэхён тоже молчит. Неприятно.

***

— Ты ублюдок, Чонгук, — произносит Хосок свободно, спокойно, словно это факт. А Чон и воспринимает это как абсолютную константу, коротко кивая брату на очевидную новость. И продолжает перебирать пальцами по клавиатуре ноутбука, изредка кидая незаинтересованные взгляды на старшего. Кабинет уже не пестрит обилием дневного света, отражающегося от натурального камня и стеклянных вставок минималистиного интерьера Чоновской обители. Стол из цельного массива светится рыжиной из-за редких лучей солнца, перстни на узловатых пальцах дорого поблёскивают. Пахнет оливковым ливанским мылом, эфирными маслами и дорогими сигаретами без кнопки. Не пионами. — В тебе моя кровь, гены ублюдства достались не только мне. Разница в том, что ты шифруешься, а я прозрачен. — Разница в том, что я не занимаюсь подобным. Ты больше не увидишься с Тэхёном, Чонгук. Только через мой труп. — Тогда и ты с ним больше не увидишься, Хо, — отвечает младший спокойно, а брат принимает это за открытый блеф. И смотрит на Гука с вызовом, грозно нависая над работающим парнем, — мне стоит объявиться на глазах его мамаши, и они удерут отсюда всем семейством. И сынишку своего прихватят. Дело до сих пор не закрыли, помнишь? — Ты готов запугать их судом, чтобы трахать ребёнка? Я вижу, что ты на грани, Чон, чего ты пытаешься этим добиться? — Я готов бороться за то, что принадлежит мне, — он лениво захлопывает крышку ноутбука и поднимает взгляд на глаза брата. Совершенно такие же, как и у него самого. — А я готов бороться за его сохранность. Но я сомневаюсь, что тебе нужна вражда со мной.