После бала

      Хоть училка и сказала, что после девятого — это ещё не выпускной, отмечать, мол, должны те, кто из школы уходит, а все равно Киля решил, что праздник будет — у них, с Васьком, в узком кругу.       Во-первых, это же ужас как за девять лет они настрадались — за убийство меньше дают, как Васёк шутит. С шести лет каторга эта — уроки, домашка, контроши. А тут веха! Вот и в аттестате написано: «Об основном общем образовании». Стало быть, они с Васьком в основном и в общем уже образованы. Остальное так — излишки.       Во-вторых, ещё неизвестно — вернутся ли они в школу: может, документы возьмут и в терем поступят. Тётка оттуда уже много раз звонила — уж так звала, так расхваливала — и профессия, дескать, нужная будет, и стипендию платят, и вообще — не школьник ты теперь будешь, Кирилл Семёнов, а студент, взрослый человек! Очень соблазнительно, хоть отец и против.       А что отец — чего он сделает? Документы забрал, в колледж через дорогу отнес — и баста! А чуть что — можно и в общежитие съехать. Правда, это, вроде, только с шестнадцати… Надо уточнить.       Короче, как ни крути, а день был знаменательный! Школе конец, а новой жизни — свободной да привольной — начало. Как такое не отметить?       Вот и отметили.       Первая бутылка, которую они давно за гаражом припрятали — как там она называлась? «Мадера», что ли? Легко зашла, как компотик. Васёк правда последний глоток себе на грудь пролил, прямо на рубашку, которую мама к празднику загодя готовила:       — Будете у меня, — говорит, — как два жениха! Красивые да нарядные! Хоть полюбуюсь на вас, хлопцев, какие вы оба ладные да пригожие!       Вот и вышло нарядно — прямо на галстук и белую рубашку. Правда, мама-то уже налюбовалась к тому времени, так что нестрашно. Да и подумаешь — пятно! Как вторую бутылку открыли — как там её? «Сангрия», что ли? — тех пятен ещё столько нашлось — и у Васька, и у самого Кили, будто их вином поливальная машина окатила. Так что, чего уж там.       Зато как весело оказалось ночью гулять с этой «Сангрией»! Вроде, район вдоль и поперек за пятнадцать лет исхожен, а всё новое — дома какие-то новые, улицы странные, дворы незнакомые!       — Где это мы, Васёк? — спросил Киля, вертя головой по сторонам. — Ты тут бывал?       — Не бывал, — ответил Васёк и как начал «Сангрию» изо рта обратно на улицу выливать — как фонтан, рили!       Смешно, аж пузыри из носа!       Стравил лишнее, и давай песню орать — порожняком он сразу веселее стал:       — Есть в графском парке черный пруд, там лилии цвету-ут! Цве-етут!!       Хорошо пел, громко! Даже с верхних этажей народ из окон высовывался — послушать. И песня красивая, из фильма про мушкетёров, такую спеть не грех!       — Невесте графа де ля Фер всего пятнадцать ле-ет! Таких изысканных манер во всем Заволжске не-ет!       Песня вроде грустная, а поется весело, легко. И шагать под нее легко — не так ноги заплетаются. Васёк до того, как петь начал, больше по кругу ходил — вроде прямо идёт, а всё туда же возвращается, откуда ушел, приходилось его под мышку держать, а тут с песней как попёр бодро — не очень-то и догонишь!       В общем, когда третью бутылку открыли — как там она называлась? «Виноградный день», что ли? — оба уже ни петь, ни плясать не стеснялись.       Дальше отрывками пошло: вроде бы, они с кем-то ругались, вроде бы, Киля полез драться, но Васёк его удержал. Или не удержал? Отчего же тогда на рубашке ни одной пуговицы не осталось? Загадка!       Вроде бы, от ментов бежали, а может, наоборот? Такая в теле сила налилась — казалось, любому шею свернуть можно! Такая смелость открылась — хоть сейчас один против толпы иди.       Вроде бы, такси хотели поймать или это она их чуть не поймала? Во всяком случае след от колеса у Кили на штанах очень подозрительный!       Четко запомнилось одно: пошли оба пописать в кусты возле какого-то дома, а глядь — Васёк уже в окно кому-то стучит! Киля хотел спросить: «У тебя там знакомые, что ли?», но никак не удавалось выговорить даже «У» — очень это дело вдруг стало сложным. Да ещё ширинка, зараза, нипочем не хотела застегиваться, а пока Киля со штанами воевал, Васёк свои снял и давай в окно голую задницу показывать! Киля тогда от смеха чуть не помер.       В общем, как домой дошли — науке не известно, чудом, не иначе. Наверное, среднее образование помогло — не зря ведь о нем аттестат дают!       А утром…       — Проспались, засранцы? — заревел отец, как разбуженный медведь, и сорвал одеяло — и с одной постели, и с другой. — Час расплаты! В душ живо!       Пришлось тащиться. Васёк первым мыться пошел, а Киля тем временем на кухне из маминых рук два оладушка перехватил. Потом поменялись — Киля мыться, а Васёк кормиться.       Только в себя пришли, едва очухались — отец зовёт:       — Нечего время тянуть! Трусы долой оба. До пяти утра вас, мерзавцев, ждали с матерью, поседели все. Кто зачинщик?       Это он, конечно, так — для виду спрашивал, ясно, что оба. А если даже и не оба, так разве можно в таком признаваться, зачинщика сдавать? Не по-пацански это.       — Ну, раз так, тогда по старшинству! — и постель Килину одеялом застилает, а у самого в руках аж два ремня: широкий, с пряжкой, и узкий — кусачий, как собака.       Узкий на стол кладёт, широкий на руку наматывает:       — Кирилл! — зовёт отец, — давай укладывайся. К заднице твоей разговор есть!       Формально, да — аж на целых три минуты старший, жаль только об этом вспоминают всегда в такие моменты, когда можно бы и не вспоминать.       — Руки перед собой, ноги врозь! Считай!       Ну, поехали. Отец лупит редко, зато уж если взялся — пиши пропало. Качеством компенсирует редкость процесса. Широкой-то ремень терпеть можно — он хлопает громко, а бьёт сносно, — но это первый десяток. Дальше — сложнее. Со второго уже счёт еле-еле выговаривать получается:       — …винадцать, ри..н-надцать чет.. ы-ы-рнадцать…       — Громче, не слышу! — орет батя и сильней бьет, так что аж с криком счёт вылетает:       — Пятна-ай-дцать! Шестнадцать, аай!       Так до тридцати. Под конец боль уже такая, что ничего не надо — ни выпускного, ни свободы, ни в техникум, лишь бы перестал. Черт с ней со стипендией, черт с ним, со взрослением — задница того и гляди взорвется.       — Вставай, мученик. В угол носом марш!       Расскажи кому, не поверят, а вот так заведено у отца — если ремня получил, стоишь в углу. Хоть тебе десять лет, а хоть пятнадцать.       С Васьком вместе-то их батя редко порол, всё порознь получалось, а теперь любопытно даже — как младший выдержит. А тот ничего: и считает бодро, и кричит четко, без подвываний.       — Двадцать семь, — считает Васёк, — двадцать восемь, двадцать девять, у-уй, тридцать!       — Вставай. Носом в угол! За пьянку, считайте, рассчитались, — усмехается отец, — Теперь за бессонную ночь с вас должок!       И узкий ремень берет.       — Ложись, Кирилл. Ноги шире!       Тут уж совсем нет возможности терпеть — только визжать остаётся да реветь, как в детстве. Хорошо, что батя считать не просит — все равно со всхлипами и стонами ни слова не выговорить, — но плохо, что не сказал, сколько еще осталось.       Узкий ремень, да по поротому, задницу будто ножом режет — только орать и остаётся. Главное — не матом, за мат отец добавит.       — Руки за спину! — кричит и держит их на пояснице, а то сил нет уже смирно лежать.       Тридцать. Вот, значит, как.       — Вставай, носом в угол! Сопли не размазывать, погуляли хорошо, получили хорошо. По справедливости!       Не так-то просто после такой порки встать, того и гляди зад пополам от боли порвётся. А стоять отдельная пытка — колени дрожат, задница на ощупь, как отбивная, вся в бороздках.       Васёк под узким ремнем тоже вопит истошно. Тело пониже спины такого цвета, будто солнце в тучу садится.       Тоже тридцать. Поровну, значит. Справедливо.       — Ну, что, выпускники, — спрашивает отец, — есть ещё желание развлечься?       — Нет! — отзываются разом Киля с Васьком. — Нет желания.       Отец одеяло на постели поправляет — после Васька оно едва ли узлом не завязалось, так ерзал.       — Коль? — мама с кухни кричит, — вы закончили? Остынет же всё! Завтракать идите!       — Погоди, последний аккорд! — и шнур от микроволновки достает. — А кто классной руководительнице, Татьяне Андреевне задницу в окно показывал, а? Думали не узнаю? А вот она позвонила, порадовала, какие у меня ребята выросли! Так кто?       И что тут скажешь — не сдавать же Васька.       — Оба, — вздыхает Киля и ложится первым под провод. Руки за спину, ноги врозь.