После бала

      Я мечусь по квартире, как раненый носорог — звонить в полицию? А если их поймают пьяными и заберут в участок? Если будет только хуже? А если они уже ввязались с кем-нибудь в драку? С Кили станется! А если им самим намнут бока? Голова идёт кругом, я то и дело что-нибудь роняю, а Люба подбирает.       — Коль? — шепчет она, — может, ещё подождем? Может, они вернутся сейчас?       В том, что оба пьяные, я не сомневаюсь. Невозможно было эти заговорщицкие взгляды не понять. Праздника им захотелось. Романтики! Ну, погодите, мерзавцы!       Куртку я таскаю, сунув в рукав одну руку. Ботинки раскиданы в прихожей. На часах второй час ночи. Паника не даёт сосредоточиться. Каждый раз, когда кажется, что решение принято, оно тут же отменяется: я не могу просто ждать, это, черт возьми, мои дети!       Телефоны оба не берут. Потеряли? Разрядились? Их отобрали? Отобрали, а мальчишек избили? Убили?       Что может сделать пьяный пацан в пятнадцать лет? Господи, да что угодно! Что может случиться с пьяным пацаном в пятнадцать лет? А с двумя? А если оба пустоголовые, как мои оболтусы? В голову лезут мысли одна страшнее другой. Сама собой начинает играть заставка из «Криминальной хроники».       К черту всё! Обуваюсь, решительно выбегаю на лестницу. Надо позвонить Семенычу, попросить, чтоб помог искать. Хорошо бы ещё мужиков подключить — человек пять. Чуть не падаю на ступеньке — нога соскочила от неожиданности. Телефон звонит.       Их классная. У меня замирает сердце.       — Татьяна Андреевна? — я свой голос сам не узнаю. — Что случилось?       — Николай Палыч, простите, что беспокою, — говорит она недовольно. Недовольно, а не испуганно. Это уже хорошо. — Передайте своим мальчикам, что я, конечно, всегда рада их видеть, но желательно не среди ночи, и желательно в штанах.       — Простите, что? — не понимаю я. Сегодня все сошли с ума. — Они сейчас с вами?       — Ушли, слава богу. Под окнами у меня были минут пять назад. Пели, плясали, задницы голые показывали. У вас был праздник? Мне показалось, они были слегка подшофе.       — Нет. Праздника не было. Но обязательно будет, — обещаю я.       Живые. Можно выдохнуть. Чуть-чуть.       Такси мчит по ночному городу. Только бы успеть, только бы дальше не ушли.       — Что ты так беспокоишься, брат? Ну, погуляют немножко ребята, что с ними случится? — у водителя борода длинная, как у старика Хоттабыча. Слова покидают его рот медленно, не торопясь, будто караван в пустыне идет.       — Им по пятнадцать лет. Сейчас три часа ночи, как мне не беспокоиться?       «Хоттабыч» усмехается:       — Пятнадцать лет, чудный возраст, когда им ещё гулять, а? Самое время! Всё будет хорошо, брат. Найдем твоих сыновей.       Он видит, как меня трясет, и пытается успокоить. Отличный водитель, пять звёзд — без вопросов. Не рассказывать же ему, как в прошлом году мои на спор прыгали в снежный сугроб с крыши трехэтажной школы. Как катались, привязав велик к автобусу. Как ввязались в драку с гопотой и те их чуть не порезали. Как взорвали бутылку растворителя и чуть не остались оба без глаз. И это всё за один только год!       Водитель кивает мне в зеркало заднего вида, подбадривает. Он думает, я старый. Думает, женился поздно.       Нет, брат. Я седой не от старости. Дай бог тебе двоих сыновей. Это огромное счастье. Двойное. И наказание за грехи.       На улице, где живёт училка, пацанов уже нет. Только под окнами дома вытоптана трава да блестит на чистом тротуаре лужица рвоты.       — Куда дальше едем? — спрашивает водитель.       — Я не знаю. — Мне хочется кричать и материться.       Набираю Любу.       — Не пришли?       — Нет.       — Не звонили?       — Нет.       Отбой. Сжимаю в руке телефон так, что скрипит пластиковый корпус. На улице холодает, а мои мерзавцы ушли в тоненьких нарядных костюмах. Ночь молчит, только ветерок едва шуршит мусором у автобусной остановки. Хоть волком вой.       Сквозь жирную, равнодушную тишину едва слышно какой-то писк. Я напрягаюсь. Я превращалось в слух. Сердце колотится, я иду на звук. Потом бегу.       — Зачем ногами, брат? Садись, — зовёт водитель.       Я отмахиваюсь. Звучит неразборчиво, но у меня подкашиваются ноги — это Васькин голос. Точно. Песня какая-то. На два голоса поют.       В боку начинает колоть. Я останавливаюсь, сгибаюсь пополам. Дышу носом. Сажусь обратно в такси:       — Это они. Во дворах где-то.       — Сейчас найдем, брат, не волнуйся. Раз поют, значит весело!       Мы находим их на детской площадке. Киля сидит на лавочке, голый по пояс, на голове у него повязана бандана из белой рубашки — наверное, он пират. Васёк забрался на горку и, кажется, застрял в пластиковом теремке. Оба пьянющие.       — Печку включи, — прошу я Хоттабыча и иду паковать своих мерзавцев.       Остатки ночи смяты. Адреналин не даёт мне уснуть. До самого утра я сижу на кухне. Курю, хотя давно бросил. Хожу к ним в спальню, проверяю не простудились ли, не горячие ли, не тошнит ли. Возвращаюсь, пью чай, смотрю в окно. Решаю, что делать утром. Говорить? Говорили уже. Сделать вид, что ничего не случилось? Это проще всего. Но я люблю этих сопляков, я боюсь за них, мои седые волосы того стоят.       Когда Люба начинает готовить завтрак, решение уже принято. Ремней в шкафу много, но я выбираю два — широкий, свой, и Любин — узенький. Там решу, как, каким и сколько.       У мальчишек перепуганный вид, и хорошо. Я ещё подпускаю жару:       — Проспались, засранцы? Час расплаты! В душ живо!       Я рычу и ругаюсь, пугаю, угрожаю ремнем и непонятно откуда взявшимся шнуром от микроволновки. Я разъяренный медведь.       По тощим вертлявым задницам не так-то просто попасть. Руки трясутся, и половина ударов хлопает по одеялу и мне по рукам.       — Ноги шире! — ору я, боясь попасть по телу сбоку. — В угол пошёл! Следующий.       Узким ремнем лупить легче, но оба вертятся и визжат так отчаянно, будто я их режу. Приходится держать, и я отбил себе все пальцы.       Задницы красивые, слов нет. Алые, как стяги на Первомай. Люба зовёт завтракать, мне бы ее умение держать себя в руках.       — Кто из вас голую жопу училке в окно показывал, а? Чья была идея?       — Моя!       Старший. Киля. Всегда берет огонь на себя.       Ложится опять задом кверху, с таким решительным видом, будто я палач, и буду бить дальше. Я не могу сдержать улыбку.       — Удовольствие-то хоть получили?       — От порки? — ворчат оба.       — От гулянки. Стоило оно того?       — Стоило, — отвечают оба. — За девять лет стоило!