Три вещи, которые Андрес терпеть не может, но ему приходится

      Есть три вещи, которые Андрес де Фонойоса — великий вор, великий обольститель и великий «подставь-любое-слово-оно-подойдёт», — терпеть не может, но ему приходится. Потому что они касаются Мартина Берроте — гениального инженера, гениальной задницы и гениальной пьяницы. Однако за одну вещь, которая идёт под жирным номером «Один» на всех живых и мёртвых языках — как бы сильно Андрес не любил Мартина, — он готов Мартина натурально и весьма нехудожественно закопать: за сраную простуду.       Остальные две такого сильного желания умертвить на месте не вызывают, но всё равно в той или иной степени раздражают. «Мартин, querido, не разговаривай, пожалуйста с сигаретой в зубах. Нет, не потому, что я не люблю запах сигарет. Потому что ты, mi amor, когда орёшь на вычисления, которые почему-то не хотят считаться правильно, её роняешь на рубашку или, что ещё хуже, — на руку. И то и другое принадлежит мне, поэтому,пожалуйста, прояви уважение».       Ещё Андрес не понимает любовь Мартина к Эвите Перон. Нет, он знает про национальную идентичность аргентинцев, про тяжёлую историю родной страны Мартина и про то, что эта женщина сделала. И в первое время — года два, — он даже восхищался ей: Мартин мог трещать о ней часами, ни разу не повторяясь. Даже больше, чем об инженерном деле. На памяти Андреса это была единственная женщина, которую Мартин уважал. Поэтому ничего удивительного, что фильм 1996-го года Мартин — и Андрес поневоле, — знал наизусть, однако, ничто не мешало ему пересматривать его в миллионный раз или ставить фоном во время особенно тяжёлых и забористых ночей вычисления и чертежей. Андрес сам фильм ни разу не смотрел, но аудио настолько плотно впечаталось в мозг, что видеоряд уже даже был как-то и не нужен. И да, буквально каждый раз, когда играла «Don't cry for me Argentina», Мадонне аккомпанировали всхлипывания Мартина, а после «You must love me» — пьяное подвывание с сильным аргентинским акцентом, которое даже глухой бы не смог назвать пением. Подпунктом нелюбви Андреса к «Эвите» являлся актёрский состав, вернее, один конкретный испанец. Да, Бандерас хорош, да, ну и что? Говорило ли в нём уязвлённое эго или простая и древняя, как мир, ревность, но Андрес был готов лезть на стенку и сдаваться полиции, когда Мартин с боготворением слушал «High flying, adored». Важно уточнить, что пел и слушал Мартин в равной степени громко, потому что просто слушать он не мог: надо было обязательно петь. Пел он прекрасно, это Андрес признавал и будет признавать. Но не одно и то же на бесконечном повторе! Андрес был наверняка уверен, что в Аду его будни будут сопровождать не только булькание котла, но и все арии «Эвиты» по кругу. Но даже с этим он смирился. Просто это была часть личности Мартина. Как там тот лётчик написал? «Мы в ответе за тех, кого приручили», если Андрес правильно помнил. Вот он и в ответе за Мартина и всё ему сопутствующее. Он даже простил Мартину изучение английского языка под эту самую «Эвиту». Ну, не совсем простил, но это было близко.       Так вот, собственно, почему Андрес так хотел закопать Мартина за простуду? Потому что в эти сопливые — иначе Мартин не болеет, — дни, а то и недели, Мартин врубает «Эвиту» даже ночью, так как с заложенным носом и воспалённым горлом крайне тяжело спать? Нет, потому что Андрес смирился, что так будет, поэтому просто спал в берушах. В гостинице на самом дальнем конце города. Или вообще в другом городе. Может, потому, что Мартин своим скрипуче-хриплым от кашля голосом подпевал Мадонне? Тоже нет, ведь Андрес в другом здании, это его не может раздражать. А причина в том, что простуду Мартина Андрес возненавидел, когда понял, что заперт с больным Мартином и бандой отщепенцев в замкнутом пространстве, и у него нет абсолютно никакой возможности избежать этой пытки: оболтусы должны как-то выучить план и всё с ним связанное.       Уже в конце первого дня Андрес подумывал о ритуальном самоубийстве на глазах Мартина под какую-нибудь арию, чтобы Мартин вообще больше никогда Мадонну не включал. Но даже для такого ублюдка, как Андрес, это было жестоко. Поэтому он просто поорал в подушку и приговорил бутылку чего-то там 1945-го года. Он посчитал это определённым символизмом, поэтому наутро даже не сильно расстроился. Однако раз он проснулся, то придётся снова терпеть этот ужас. Услышав из коридора ноты «Lament», Андрес очень малодушно пожалел, что его болезнь успешно побеждена. Но мы как-то забежали вперёд. Надо же с самого начала.