Mann gegen Mann

       Младший лейтенант так непорочен,        Сердце разорвать уполномочен.        Холодно, зябко, конечности мёрзнут и становятся ни на что не нужными култышками. Ягер ненавидит зиму, в особенности тогда, когда приходится работать с танками. Он внимательно смотрит через бинокль на хилое село Нефëдоровка и с придыханием ждёт хоть какого-нибудь знака от русских. «Ну же, вы должны быть где-то здесь. Почему так тихо?» — думает немец и выводит за собой роту танков, подъезжая к границам села.        В это время младший лейтенант Ивушкин со своей командой находятся на Т-34 в засаде в стоге сена. На Колю давит экипаж, мол, пора, командир, иначе не заведёмся, но он лишь сдержанно выдыхает и велит отставить панику, продолжая выжидать проклятого немца, казавшегося ему до боли знакомым.        Благодаря их товарищу нацисты отвлекаются на поддельную пушку и встают аккурат так, что бронебойный снаряд, вылетевший тут же со стороны стога сена, пронзает насквозь и выводит из строя сразу две пантеры. Это конечно же поражает Клауса и он командует остальным танкам открыть огонь по укрытию русских…       … К концу сражения Коля потерял почти всех своих товарищей. Остался лишь он и мехвод Василëнок, оба раненные, лишённые сил, изувеченные ожесточённым неравным боем. С трудом вытаскивает Николай товарища из горящего танка и из последних сил тащит по разворошенной холодной земле, упрямо повторяя, лишь для него понятное «сейчас», которое имело сразу несколько значений. В лёгких будто свинец скопился, горят адским пламенем, заполненные едким чёрным дымом, а по шарам и без того бьёт так, что света белого не видать, всё ориентироваться приходится, да ещё и солнце заходит прямо перед ними, награждая своими яркими оранжево-жёлтыми лучами прямо в невидящие глаза.        Целая танковая рота нацистов была разгромлена и оставался всего один — их командир, тот, что носил странную нехарактерную для немцев бороду с усами и слишком уж часто ухмылялся. Он тоже вылез из своей подбитой пантеры и, увидев Ивушкина, тут же достал свой револьвер, направив из таких же последних сил на врага. Половина лица пульсировала невыносимой болью, как и всё тело, Ягеру стоило больших усилий просто даже держать оружие, и тем не менее последовал короткий выстрел наравне с его отчаянным, напряжённым рыком, после которого оба командира покоились с миром… Или нет…        … Николай выжил. Провёл три самых тяжких в его жизни года в концлагерях, перенёс жесточайшие пытки, семь раз пытался сбежать, после чего его так же жестоко наказывали, и он всё равно не выдал ни одной нацистской псине своего имени и звания, не говоря уже об иных военных тайнах. Безумный, безымянный «Иван» кочевал так из лагеря в лагерь, пока не прибыл на свою конечную станцию, где и должна была решиться его судьба. Немецкого языка Коля не знал, лишь некоторые слова, что часто повторяли ему надзиратели, намертво засели на подкорке сознания, однако чутьё в этот раз твердило: вот он, конец.        Мысленно простившись со всеми своими родственниками, каких помнил, Ивушкин поднял выцветшие, уставшие глаза на очередного гада с револьвером, который только что при нём застрелил таких же непокорных.        Шёл холодный, пробирающий до костей ливень. Грязные тряпки, в которые был замотал несчастный солдат, неприятно липли к телу и висели на нём тяжестью. От холода каждую мышцу сводило судорогой, тело тряслось похлеще чем у больных Паркинсона, но давний приказ стоять насмерть до сих пор зудел в голове как назойливая муха, не давая шанса даже помыслить о преклонении или отступлении.        Видеть перед своим лицом дуло — дело не новое, знакомо хорошо, а потому страха и в помине быть не могло. Да что там страх, жалость лишь душу ломит, что не на родной земле погибает, да ещё и в плену у немцев. Ливень превращался в жуткий непрерывный поток воды, всё тело насквозь пробирало, от холода голова будто под прессом гудела. Даже погода видать чуяла неладное, вот и разбушевалась на закате жизни несчастного. Вот только прогадал изначально Николай, рано на себя руки наложил, ведь смертушка то мимо прошла. А спугнул её фриц очередной, ряженый: отметина на всю щеку правую в виде шрамов венозной сеткой, глаза как Байкал глубокие, ясные, зубы ровные горошины, а ухмылка змеиная, хитрая. Подошёл к Коле немец этот холёный и на своём фразу сказал, будто дождь по стеклу стучит: «Es ist Rache für mein Gesicht» (это месть за моё лицо), а потом как ударит кулаком в скулу, так сознание сразу помутилось и провалился бедный пленник во мрак… Что-то на своём они с надзирателем пошептались тогда, скомандовали своим, взяли Колю помощники тут же под руки и несут, а куда — только Богу известно…        К сожалению пытки на этом не кончились и били русского так, что искры с глаз последние сыпались. Уже не видел он куда приходились удары и кто мучил его, а лишь боль чувствовал во всём теле такую, какой не описать никакими словами. Отдалённо в сознании мелькало, что он в каком-то помещении, что руки в оковах, давят на кисти, того гляди напополам переломят и рухнет немощное тело на пол. А немец всё твердит отвратным голосом, тот, что стрелять в него хотел, своё:        — Name und Dienstgrad.        Николай уже наизусть эти слова выучил, посреди ночи разбуди — рассказал бы скороговоркой, вот только сил ни на что нет, даже ответить не получается. Видать сильно саданул тот со шрамом, ибо челюсть будто каменная, а чуть рот откроешь так боль аж до мозгов доходит. Нет, не выдержит больше этого несчастный солдат, смотрит на занесённую над головой плеть как на косу смертную и думает: «прощай, мама». . .        . . Из темноты его вырывает чьё-то нежное прикосновение, немного шершавые, явно в перчатках, пальцы проходятся по линии скул, на которых были наложены бинты, далее спускаются на подбородок и бережно, стараясь не доставить боли, приподнимают его вверх. В глазах Николая всё плывёт, он долго фокусируется на физиономии перед ним, совершенно не понимая за что ему выпала такая честь быть разбуженным не ударом под дых, не процедурой обливания ледяной водой, а вполне себе человеческим для фрицев прикосновением. Наконец картинка полностью складывается и он видит перед собой того самого немца со шрамом, а также с такими нелепыми, по мнению Коли, и совершенно смешными заострёнными ушами, топорщамися из-за фуражки. Это странное и абсолютно неуместное мысленное описание вызывает короткий смешок, который стоит ему немалых усилий.        В этот момент у Ягера проскальзывают иные мысли по поводу этой усмешки: «Неужели узнал? Неуловимый «Иван», столько лет держал в памяти тот бой, подобно мне?». На секунду немцу становится жаль, что он так опрометчиво поступил, сломав несчастному пленнику челюсть. Однако, быстро взяв себя в руки, Клаус отстранённо смотрит на переводчицу, жмущуюся в углу камеры, затем снова на русского, после чего приосанивается, отстранившись от изувеченного лица и пряча руки за спину.        — Hast du mich erkannt? — спрашивает. — Vor drei Jahren, das Dorf Nefedorovka.        — Ты узнал меня? — переводит девушка, смотря в пол и делая паузы. — Три года назад, деревня Нефëдоровка.        — Фриц. — хрипит еле еле Коля, щурясь и вглядываясь ещё больше в эти бездонные омуты. Тут же он вспоминает, что именно их увидел тогда, когда словил пулю в ногу от этого самого, тогда ещё бородатого, голубоглазого гада. А ведь этот немец сильно изменился с тех пор: пропала та напускная юношеская уверенность, движения стали чётче, резче, порывистей на фоне мёртвого спокойствия идеально дисциплинированных машин для убийств. Глаза, всё такие же красивые, запрятали свой ясный свет где-то глубоко, а на смену ему пришли два тусклых камня и гадкая ухмылочка, то и дело мелькавшая на украшенном шрамами лице. Да, именно украшенном, ведь трудно отрицать, что внешность была у него за счёт этого следа войны лишь ещё более притягивающей.        Однако Коле сейчас было вовсе не до рассматривания нацистской псины, так нагло нарисовавшейся в его жизни спустя столько и без того мучительных лет. Кряхтя от боли и сухости во всём организме он откинулся назад, прислонившись затылком в прохладной каменной стене и закрыв больные глаза.        — Ich sehe, dass du mich erkannt hast. — хмыкнул змей. — Ich habe ein Angebot für dich. Vielleicht wird es dir das Leben retten.        Переводчица благополучно всё переводила, каждое слово чётко, с расстановкой. Знала бы она, как сильно Ивушкин соскучился по русской речи. Он терпеть не мог все эти грубые, рычащие, словно лай собаки, немецкие слова, вылетающие из уст проклятых нацистов. Однако и здесь нужно признать, что речь этого нациста была звучная и до омерзения нежная, словно он разговаривал с малым неотесанным ребёнком. Из-за ненужных лишних мыслей и пухшей головы Коля чуть не забыл, что ему говорили. Что-то про предложение, которое может спасти его жизнь. Знал бы этот наивный оберфюрер каково после всего пережитого отношение русского танкиста к жизни, то даже и не заикнулся бы. А между тем, не дожидаясь ответа, он всё своё лопочет:        — Du wirst meine Kadetten trainieren. — говорит, а сам смотрит исподлобья, ждёт реакции, которой разумеется не следует. — Du wirst deinen eigenen Panzer und dein Team haben. Auf dem Gelände wirst du all deine Fähigkeiten unter Beweis stellen. Es wird keine Munition geben.        — А не пойти ли тебе наху… — кашель вперемешку с адской болью прерывает гневную речь Николая и он, взглянув на жалостливый взгляд переводчицы, смягчается. — На хутор бабочек ловить? С чего это я должен твоих псов чему-то учить?!        Коля весь напрягся, сел ровнее насколько мог и посмотрел наконец в эти два кристальных омута, да так в них и остался, где-то там на глубине. Ягер же, от радости столь долгожданной и желанной встречи до сих пор отойти не мог, проклиная себя за это, чуть ли не уговаривать был готов, лишь бы русский ас показал ещё что-нибудь подобное, как в сорок первом, а может быть даже рассказал немного о своей тактике. Клаус был военным стратегом до мозга костей и такой оппонент для него был на вес золота. За всё время его пути вверх по карьерной лестнице многое он повидал, многое до сих пор мучило во снах: лица мужчин, женщин, детей, их крики, мольбы о помощи и бесстрастная маска безразличия, встречающая несчастных контрольным приветствием — пулей в лоб. Все ужасы войны лежали на его молодых, ровных плечах и он уже давно разучился улыбаться по-настоящему. Но вот чудо: косая ухмылка поползла по искажённому с одной стороны лицу и откуда-то из глубины еле живой души вырвался короткий смешок. Безусловно, получилось довольно гадко, по-змеиному, но это было самое искреннее, что сейчас мог выдать немец. А причиной тому были слова русского, перевод которых дошёл в точности до Клауса и он конечно же не понял на какой хутор ему идти и причём тут бабочки. Пожалуй, это была самая нелепая ситуация в его жизни и тем не менее он принял серьёзный вид, понимая, что, разумеется, «Иван» будет противиться и попробовал ещё одну попытку: постукивая каблуками сапог о каменный пол медленно подошёл к пленнику вплотную и положил его дело рядом на деревянную койку, довольно внушительно и уже без ухмылки проговорив всё важное, что там указано. Перевод не заставил долго ждать.        — Непригоден. Неисправен. Подлежит уничтожению. — под конец голос девушки редательски дрогнул, показывая всё её переживание, которое впрочем то не особо волновало обоих танкистов. До определённого времени.        Клаус вновь посмотрел своим внушительным взглядом на русского, выражая в нём уже открытое: «ты умрёшь, неужели так сложно понять? Это твой последний шанс. Я спасаю тебя.»        Жалость вперемешку с какой-то глубокой бесконечной печалью плескалась в чистых глазах фюрера, но чуть позже, осознав, что его отказываются понять, эта неправильная нежность сменилась гневом и разочарованием. Захотелось снова зарядить ему, да посильнее куда-нибудь в рёбра так, чтобы потом костяшки ломило приятной тупой болью, а у Ивушкина так чтоб и вовсе воздух кончился вместе с его неуёмной дерзостью.        Вот только знал штандартен фюрер, что силой этого человека никак не исправишь. Если после побегов его семь раз надзиратели не исправили за три года, то уж ему, немецкому танкисту, не имеющему как такового опыта пыток, тем более ничего не удастся.        Совсем отчаялся фриц, отвернулся резким порывистым движением к окну, да так и замер там, весь напряжённый, натянутый как струна, того и гляди порвётся. От накатившей ярости захотелось кого-то убить. По крайней мере насытиться чужим страхом и покорностью точно было необходимо. Срочно. Сейчас.        — Ich zähle bis fünf. (Считаю до пяти)        Револьвер звякнул щелчком — Клаус снял его с предохранителя и направил на переводчицу. В нём не осталось ни капли той услужливости и доброты, что была при «уговорах».        По правде говоря ему было всё равно. Если даже после её смерти русский не согласится, то отчаяние окончательно захлестнёт Ягера по уши и он погрязнет в этом сером мире как в одной большой куче дерьма. В этот момент он потерял надежду на успех. На миг.        Жертва гнева фюрера и обстоятельств отвела взгляд и прижала руки к груди, сотрясаясь от страха и постепенно начиная заходиться в истерических всхлипах и стонах.        Клаус начал считать, а та всё переводила никчемные цифры, хотя это уже было явно не нужно. Таким образом она старалась докричаться до русского, чтобы он сжалился над ней и помог. Страх и желание жить так и сочились в её надорванном голоске. И тем не менее уже прозвучало «vier», а Коля всё сидел, не шевелясь, не глядя в её сторону, молча.        Напоследок взглянув на девушку Ягер окончательно перевёл взгляд на русского, старательно пряча эмоции за маской безразличия, однако на «fünf» его рука дрогнула, выдавая с потрохами. Ещё немного и он убьёт их обоих. Никто не должен видеть этого позора со стороны фюрера. Ужасная, непростительная слабость, клеймо на всю жизнь.        На самом деле в этот момент решалась не одна и не две жизни, а целых три. В этой проклятой, наполненной ужасной вонью и мерзкими солнечными лучами, камере…        … Решение принято.        — Keine Übersetzung erforderlich. — цыкнул немец и с сочувствием взглянул на русского, приближаясь к его лицу.       … Последнее, что помнит Николай, так это очередное прикосновение сначала к щеке, а затем тяжкой ладонью на макушку. Потрепал его скомканные, грязные волосы Фриц и ушёл, кажется…       . . . Очнулся русский танкист в госпитале. Там обнаружил, что его уже побрили, помыли и швы наложили. Рядом на тумбочке кусок хлеба лежал и стакан воды. Долго не раздумывая схватил голодный Коля хлеб и начал жевать, смаковать, растягивая надолго, чтоб насытиться и часть про запас оставить. Помнил он, что нельзя с голодухи сразу много есть, поэтому старался понемногу, за ребро ладони себя больно кусал, сдерживая, чтоб не накинуться на еду. Напившись вдоволь из ведра, что дополнительно рядом стояло, огляделся вокруг, соотечественников осмотрел, в уме уже план побега прикинул, да не тут то было.        Заявилась наседка и сюда к нему. «Не вовремя очнулся» — подумал, надо было ещё полежать. Так и поступил Николай, надеясь, что свои-то уж не сдадут. Лёг он обратно, принакрылся тонкой тряпкой, крошки вытер с лица и притворился спящим.        Заходит этот «меченый», оскалом сверкает так, что того гляди глаза выпадут у его шавок на побегушках. Довольная морда, сытая, сразу видно — и ест и спит хорошо.        Помощники его мелкие сзади тащатся как цыплята за наседкой, хмурят свои мины, автоматы в руках сжимают, окружающих припугивая. А этому хоть бы что, лыбится псина ярче атомной войны.        — Iwuschkin… — с якцентом тянет гад и склоняется над ним, остановившись у койки.        Холодок проходит по коже от этого бархатного голоса. Внутри всё сжимается до невозможности, каждый нерв напряжением отдаёт, расслабиться никак не выходит, страшно становится. Минуты сразу тянуться начинают мучительно медленно, особенно когда вот она смертушка рядом стоит, да твою фамилию коверкает. А ожидать всё равно не знаешь чего, немцы они разные бывают: одни простят, посмеются как над шутом, а иные как ударят чем-нибудь тяжёлым, так и ползаешь потом всю ночь на карачках.        Ресницы у «Ивана» предательски дергаются, ишь неспокойные. Губы то поджимаются в тонкую бледную нить, то расслабляются, наливаясь немного кровью, но всё одно: не получается расслабиться как ни крути и видимо не получится.        Клаус всё стоит, смотрит и радуется ещё сильнее. Забавит и льстит ему такая покорность, такая актёрская игра, да в добавок для него одного. Самолюбие вмиг скатилось с груди вниз, закрутило всё в узлы, подтянуло тело в ровную палку, не хуже русского теперь стал он напряжён.        Кивнул фриц соседям Коли с намёком, мол, чего это он. Те сразу головой замотали, выдавая с потрохами соотечественника, пальцами дрожащими указывая, что не спит он, притворяется. А сами крестятся, каятся, жалеют, что так гадко поступают, да делать нечего и жить всем хочется, особенно тем, кто здесь давно.        — Spielst du mit mir, russisches Schwein? — всё так же сладко и нежно тянул каждое слово немец. — Ich bin fasziniert. (Ты играешь со мной? Я заинтригован.)        Специально громко постукивая каблуками сапог о деревянный пол Клаус подошёл к изголовью койки и резко повернул голову в сторону своих немного опешивших Тилике и Вольфа. Говорить ничего не пришлось, простой кивок в сторону выхода и вот их уже и след простыл, ибо побаивались они этого неспокойного Ягера, особенно с его странным влечением к русскому танкисту.        А между тем этот самый неспокойный продолжил свою игру. Присел на корточки перед «спящим» и прямо в лицо ему свой бред непонятный говорит, дыханием горячим обжигает, а вместе с ним и запахом дорогого одеколона дурманит сукин сын. Нет, не выдержал этого Николай. Открыл очи и как плюнет тому в рожу, смачно так, пока лежал смаковал в глотке подарочек и вот получите распишитесь.        У Ягера аж лицо перекосилось от такой наглости и мерзости. Долго конечно раздумывать он не стал — вдарил наглому русскому небольшим светильником, что стоял рядом на тумбе, а он ведь железный, не хуже плети кожу раздирает, да тут ещё и сила мужская неслабая.        У Коли всё поплыло, лицо опять спазмами свело к чертовой матери, отвернулся он, сжался в комок на мятых простынях и закрылся руками, ожидая продолжения гнева фрица.        Гнева не последовало, а вместо этого лишь тёплая рука в перчатке легла на волосы и начала поглаживать. У Клауса внутри всё как-то сжалось при виде этой одновременно приятной, но в то же время печальной картины. Нет, он был счастлив сразиться с ним и одержать победу, но не такую. Лёгкие победы лишь за счёт того, что враг слаб по причине обстоятельств его совсем не радовали. Он хотел настоящий бой, равноправный, чтобы победить можно сказать себя самого, ибо у них с русским он видел много сходств, как бы ни пытался это опровергнуть или отрицать. И сейчас скулящая, жалкая версия себя его совсем не радовала, поэтому он попытался как-нибудь исправить уже сложившееся впечатление о себе как о неуравновешенном психе.        — Du lässt mir keine Wahl. (Ты не оставляешь мне выбора). Ich möchte dir eine Chance geben, du dummes Russisch. (Я хочу дать тебе шанс, глупый русский).        Ивушкин слушает, это было видно: он замер, притих и перестал скулить, сново по телу прошла волна напряжения. «А ведь ласково так говорит гадина эта, тихо, спокойно, будто надеется, что я хоть что-то пойму» — думает, — «Насколько идиотом нужно быть, чтобы прийти без переводчицы? Видать поглумиться пришёл, урод. Хотя нет, не урод… Гнида паршивая.»        — Wir sehen uns heute Abend. (Мы увидимся сегодня вечером). — выдыхает Ягер и уходит, с печалью думая, что скорее всего Коля ничего не понял.        Вечером этого дня к Николаю приходит та самая переводчица и говорит, что Штандартенфюрер ждёт его у себя в кабинете. Тучи над бедной больной головой Николая сгущаются...