Mann gegen Mann

      В кабинете штандартенфюрера было если и не уютно для Коли, то по крайней мере спокойно, по-домашнему. Обстановка была что и ни на есть рабочая. "В этом все немцы" - вздыхал русский солдат. Он не хотел этого признавать, но здесь и впрямь хотелось жить, находиться, придумывать планы, творить. Приглушённый свет жёлтых ламп, какие-то старинные диковинные вещи, большой деревянный письменный стол ручной работы — всё это каким-то образом располагало к себе, показывало хозяина таким, какой он есть на самом деле. Однако с последним Ивушкин бы поспорил, ведь до сих пор болела голова от ударов нацистской псины, а нога исправно хромала, из-за чего пришлось принять подачку фрицев в виде старой трости. Тая в себе эту злобу, он переступил с ноги на ногу, топчась у порога и не решаясь войти внутрь. Слова как ком в горле встряли, словно позабыл он родной язык совсем, а на фрицевском гордость говорить не позволяет, да и знаний то нема. Только со школьной скамьи осталось в нём "Halo, Kinder. Wie alt bist du?" и на этом всё, sprechen кончился.        А между тем Ягер уж бокалы подготовил, коньяк дорогой открыл и выпил пару стопок для храбрости. "Как же это по-русски, Клаус" - думал тогда он, насмехаясь сам над собой. И вот уж терпения совсем не стало, чего-чего, а пунктуальность у немцев была в большом приоритете, поэтому он вышел к двери широкими, размашистыми шагами, да так и остановился на пол пути, на секунду опешив. Не ожидал вовсе увидеть Ивушкина, так скромно мнущегося у входа. Порадовала эта картина немца сполна, улыбка вновь посетила его, теперь уже расслабленное, лицо. "Непокорный, дерзкий, а комната моя понравилась" - с головой захлестнули тогда блаженные мысли фюрера. Нахлынула волна какой-то юношеской радости, словно не заклятый враг, соперник перед ним стоит, а давний друг детства. Развёл слегка руками Клаус и сказал, удивляясь собственному радушию:        — Schön dich zu sehen. Komm rein, sei nicht schüchtern. (Рад тебя видеть. Проходи, не стесняйся) Коля посмотрел на него исподлобья, злобно так, будто взглядом дыру хотел прожечь, а затем как притопнет здоровой ногой, да тростью стукнет по полу.        Фриц от такого звука только глазками и захлопал непонимающе.        "Ишь какой, радушный приём устроил, думал, что так легко сломить русский дух. А вона как! Фигу видел?" - думал в этот момент Ивушкин. - "Увидит ещё".        И показал "Иван" ему где раки зимуют, такую фигу большую сделал, что на троих хватило бы. А этот непонятливый своё что-то начал плести, да только прервал его Колька грубым голосом:        — Заткнись! Слышать тебя не желаю. Иду я, иду. Мразь..        Прошёл несчастный узник внутрь комнаты, осмотрелся внимательно, принюхался даже, а мало ли чего от немчуг поганых ждать, и сел на предложенный стул, спину прямо держа, по-армейски, чтоб знал гад наших, русских людей.        Только сейчас подошла запыхавшаяся переводчица: косынка набекрень, юбочка задралась, волосы спутаны, лезут петухами из-под головного убора. Видать, спешила сильно откуда-то. Привела себя она в порядок и вся склонилась до земли как берёзка русская перед этой рожей нацистской, сказала что-то на их собачьем, видать оправдывалась за опоздание.        Только опешевшему Ягеру не до этого было, он что-то ей своё активно говорит, да пальцем в Ивушкина тычет, позабыв о спокойствии и контроле.        — Мразь, - говорит, — Was ist das?        Та стушевалась, глаза в пол, мнёт край лагерной юбчонки, молчит. Совсем на ней лица не стало, итак бледная, а теперь и вовсе от лепестков ромашки не отличишь. Сжалась несчастная так, что теперь росту совсем маленького стала, а руки у неё так и дрожат мелкой дрожью, не унимаются.        Жалко стало Коле свою девчушку, видит он, что не желание общаться с немцами ей движет, а жажда жизни и страх. Попалась в лапы к тварям последним, да за счёт головушки своей умной и выжила. Нет, не отдаст он её фрицу поганому на поругание, сам ко дну пойдёт, а не отпустит русскую красавицу, как тогда не отдал в камере сырой, так и здесь, в хоромах на своём стоять будет. А коли погибнет, так быть посему.        — Ты скажи ему, не бойся. Только прежде пусть в глаза мне заглянет. Попроси его, пожалуйста. - приподнялся Николай, всю волю в кулак собрал и давай пилить того взглядом.        Клаус то на Кольку, то на переводчицу головой вертит, смотрит, ждёт. А злость такая берёт, что хоть за револьвер опять берись. Не нравится ему не понимать русскую речь, слова, которые узники часто выкрикивают немцам в лицо, а иногда и между своими. Узнает, он обязательно узнает о чём говорит этот танкист, а если же девушка откажется говорить, то другая найдётся. Жить все хотят, а значит в его власти всё, что только душе угодно, ведь каждая судьба в этом проклятом месте завязана так или иначе с ним.        Но вот случилось чудо и переводчица заговорила. Клаус медленно перевёл на неё свой стальной взгляд и жестом пригласил наконец таки присесть рядом с Ивушкиным, а сам смотрит, глаз не сводит и с каждым разом песок терпения в воображаемых часах немца кончается.        — Er bittet darum, ihn anzusehen. (Он просит посмотреть на него).        Ягер поднимает брови в удивлении и немом вопросе, разворачивается всем корпусом к русскому и впивается в него таким же бескомпромиссным и яростным взглядом.        Напряжение растёт, между ними оно уже почти ощутимо и скоро перейдёт на уровень лёгких покалываний током — вот насколько опасна сложившаяся ситуация, немая борьба, соперничество, вся эта совершенно непонятная, вынужденная и вымученная связь.        Наконец Коля плотно сжимает бледные губы, сводит брови к переносице и цедит сквозь зубы:        — Я с такой мразью как ты якшаться не собираюсь.        Перевод тут же режет слух немца. Первые минуты он не находит что ответить. А не знает он ответа в первую очередь для самого себя, ведь вновь захлëстывают знакомые неприятные ощущения как в детстве, когда отец избил его железным прутом. К чему он вспомнил прошлое? Зачем тревожно бьётся сердце, услышав столь ожидаемые и абсолютно обычные для пленника слова? Может он сдаёт позиции и пора на заслуженный отдых? Нет, этого никак не мог допустить штандартенфюрер. Это временно - убеждал он себя, постукивая пальцами по столу. Желания смотреть в эти проклятые, такие же голубые как у него, но потускневшие глаза не было, поэтому Ягер мотнул головой куда-то в сторону и рассмеялся так, как всегда это делал в лицо тем, кто издевался над ним раньше. Был дорог, но всё равно издевался. И он врал, научился врать самому себе, убедил себя в том, что ему это нравится: когда бьют, когда обзывают, когда дерзят, когда не слушают, когда не любят. Он запомнил всё сказанное и отложил, как и многое другое, связанное с русским солдатом, в долгий ящик под названием "не сейчас".        Коля и девушка лишь обменялись понимающими взглядами в ответ на истерический смех нациста и решили замять этот момент. Все трое сделали вид, что ничего не было, однако абсолютно каждый из них в последствии пообещал себе подумать над этим, просто со своей стороны и со своим мнением.        Через десять минут мужчины уже активно обсуждали, сидя за столом с бокалами коньяка, план тренировки, хоть это и было абсурдно и бесполезно сейчас, ибо свой танк Коля ещё даже не видел, да и команды не имел, хотя ему пообещали, что он сможет выбрать себе людей из тех, кто у них имеется в лагере. Но что поделать, раз уж этот фриц решил проверить Колю на стойкость, то не на того напал - он ещё тот игрок.        Особо в увлечённые рассказы немца Ивушкин не вслушивался. Лишь изредка, попивая дорогой коньяк, дурманящий рассудок, он пробегался взглядом по предложенной им карте, чертежам, его бледным изящным рукам, одна из которых крепко держала простой карандаш и чертила линии. Наконец-то Коля увидел Ягера без этих омерзительных перчаток, в каких ходили все их "белоручки". Почему-то ко всем остальным приписывать этого штандартенфюрера не получалось, как бы он не старался. Этот был какой-то другой: не кричал, не бил за каждое слово и действие, спокойно и даже на равных общался с Колей, что было вообще странно и совершенно неестественно для нациста, прибывшего в концлагерь. Мало того, так он ещё и собирался сделать Николаю такой щедрый подарок, что русский невольно думал "а не наш ли это засланный казачок?". Однако отогнать такие мысли прекрасно помогали воспоминания, сохранившиеся с 1941, когда этот самый "казачок" как последняя падла прострелил ему ногу и теперь при каждом неловком спотыкании Ивушкина нагло ухмылялся, кривя свои розоватые сухие губы.        "Да, губы у него были то, что надо. Наверняка девчонки за таким толпами бегают." - с досадой думал Колька, шмыгая носом и проводя рукой по своей бритой щеке. У него-то конечно сейчас вид не ахти, хоть его и отмыли, да годы в лагерях бесследно не проходят: исхудал он совсем, щеки ввалились, круги под глазами, хромой, да ещё и зрение подводить стало. Вдаль как посмотрит так плывёт всё и двоится.        "А этот хрен, - вновь занимал он себя мыслями о фрице. - Сидит, китель снял, в одной рубашке тут перед нами жестикулирует. Видать нравится ему эта переводчица."        У Ивушкина глаз намётан был на такие моменты. Уж кто, а он точно заметил, что есть какая-то химия между ними. Только пока не ясно было рада сама девушка тому или нет. "Ну ничего, выясним." - подумал Николай и огонёк в его глазах блеснул опасным светом.        — Штандартенфюрер или как там тебя.        Ягер тут же замолчал и заинтересованно посмотрел на пленника, который до этого момента не обронил ни слова, поэтому немцу было очень любопытно услышать что же он скажет. К тому же зародилась надежда, что русский немного "отошёл" от произошедших с ним по вине нацистов ужасов и не станет дерзить.        — У тебя кто-нибудь есть? - последовал резкий вопрос прямо в лоб и Ивушкин самодовольно улыбнулся, передразнивая ухмылку Клауса.        — Haben Sie eine Freundin oder eine Frau? - послылашлся голосок переводчицы и было заметно как её щеки приобрели чуть более живой оттенок на бледном лице.        Клаус вновь рассмеялся, с печалью и разочарованием подумав, что русский прослушал всё что он говорил, а теперь смеет спрашивать такие вопросы, нагло улыбаясь его улыбкой прямо в лицо. И всё же нужно было отдать ему должное, ведь это прекрасная возможность узнать есть ли шанс у него с Анной. Ягер ещё с первого приезда и встречи с ней понял, что хочет заполучить любой ценой эту русскую пленницу, так прекрасно говорящую на немецком, словно она была рождена в Великой Германии. Но Анна была слишком запугана и пришлось немало времени потратить на её раскрепощение и заполучение хоть капли доверия.        И вот сейчас он внимательно смотрел на её лицо, с замиранием сердца ожидая реакции.        — Ich mag eine russische Gefangene.        Девушка на миг замерла и подняла наконец свой взгляд на немца, но встретившись с холодом ледяных глаз тут же отвернулась в сторону, быстро проговорив всё то же самое на русском.        — Мне нравится одна русская пленница. - звучал её тонкий дрожащий голосок.        — Nun, was ist mit dir? - тут же спросил Клаус, переведя взгляд на Ивушкина и натянув самодовольную улыбку.        — Ну, а что насчёт тебя? - с долей надежды в голосе перевела Анна и взглянула на Николая, впервые за долгое у время улыбнувшись.        Между мужчинами вновь промелькнула волна напряжения и чего-то ещё. Какой-то нездоровой мании соперничества, своей игры, правила которой понимают лишь они. И ни один проигрывать не собирался, поэтому стояли лоб в лоб, взгляд в взгляд, без шанса на отступление. Это было не больше, чем очередная удобная ситуация для борьбы, выяснения отношений, причём далеко не тех, о которых зашла речь.        — Вот совпадение, мне тоже. - и бровью не повёл Коля, слегка кивнув головой, не разрывая зрительный контакт.        — Die gleiche Situation. - послышался перевод.        Клаус от такого заявления обнажил свои ровные зубы в хищном оскале и откинулся на спинку стула, позволив себе наконец расслабиться. Сделав пару вдохов-выдохов для успокоения душераздирающего желания приложить Ивушкина прямо тут чем-нибудь тяжёлым немец полностью погрузился в их "игру", принимая поставленные условия.        Их общение не нуждалось в словах, им хватало одних лишь взглядов, жестов, движений, мимики. Это был какой-то новый, никому ранее не ведомый уровень понимания и взаимоотношения.        Анна, почувствовав во всём этом неладное, напряглась ещё больше, мечтая поскорее вернуться в свою каморку и не вылезать оттуда до тех пор пока силком не вытащат. Уж кого-кого, а Ягера она успела узнать хорошо и его показное спокойствие могла отличить от обычного. Сейчас оно было что и ни на есть наигранным, и за маской добродушия фрица скрывалась злоба, желание задавить соперника всеми способами, мания величия и превосходства. В голове девушки даже промелькнула опасная мысль - подменить слова русского лейтенанта на что-то более вежливое, чтобы сгладить конфликт. Но это было слишком рисковано, поэтому оставалось только ждать и надеяться, что Ивушкин одумается, перестанет дерзить и просто выслушает Клауса, послушно кивая подобно китайскому болванчику.        — Und wie heißt sie? - спрашивает штандартенфюрер, делая свой ход конём.        — И как её зовут? - с сочувствием смотрит на Колю переводчица, прекрасно понимая, что тот к сожалению совершенно не знает её имени, а ведь изначально речь идёт именно о ней.        — А я такую информацию фрицам не разглашаю. Девка хорошая, боюсь уведëшь. - подмигнул Анне тот и выпил наверное третий бокал до дна.        Остроумие и находчивость русского приятно удивили Ягера, и он в очередной раз убедился, что не прогадал с противником и что это всё тот же парень, так умело прятавшийся тогда в стоге сена. Принимая на этот раз ничью он тоже осушил свой бокал, поставив на стол и одновременно тем самым жестом завершив этот "поединок".        Девушка облегчённо вздохнула, поняв, что "драки" не будет, а Колька кивнул ей и улыбнулся, тем самым как бы говоря, мол, ничего, прорвёмся. Встреча прошла на удивление мирно и без происшествий, на этот раз грозовые тучи обошли счастливчика стороной, но до солнечных лучей было ещё довольно далеко...