Mann gegen Mann

      Война. Вечная суета, спешка, какие-то лица, выстрелы, взрывы, кровь. Всё это смешалось и мелькало на заднем фоне, словно происходило где-то далеко за горизонтом. Сам же Николай в растерянности всматривался в каждого бегущего фрица и искал среди них "своего". Где-то совсем близко стреляли, и тела солдат то и дело бесшумно падали на землю. Своих ли, чужих ли стреляли, было совершено не понятно. Каждое движение давалось с трудом, тело болело и неприятно ломило, а взгляд никак не мог сфокусироваться хотя бы на чём-то определённом. И вот откуда-то слева последовало короткое "Ivuschkin", тут же затерявшееся средь толщи посторонних звуков. Николай сразу обернулся на зов, машинально хватаясь за оружие, но его уже встретила пуля, на вылет пронзив в самое сердце. Повалившись наземь он быстро и рвано дышал, удивлённо таращась на грязное из-за дыма небо. Как ни странно боли совершенно не было, лишь сдавливающее чувство, будто на грудь положили пять килограмм картошки. Понимая, что доживает последние минуты, в уме Николай начал лихорадочно вспоминать своих родных и проговаривать слова "в добрый путь". Неожиданно чья-то рука в перчатке легла на место, где кровоточила рана и больное сердце вмиг заросло рубцом, как и грудина вместе со спиной. В глаза Коле смотрел всё тот же Николаус и улыбался так, как улыбался лишь ему.        — Ich habe eine kleine Erinnerung darauf hinterlassen. - мягко проговорил он своим бархатным голосом. — Eine Erinnerung an mich.        На этом сон Коли оборвался, т.к. его активно трясли за плечо и что-то говорили, но слов разобрать не получилось и лишь когда он окончательно открыл глаза и проснулся, то понял, что это был тот самый немец, который часто крутился возле Клауса. У него ещё были очень смешные имя и фамилия, но русский солдат никак не мог припомнить их.        Между тем немец продолжал что-то говорить переводчице, которая терялась от его потока слов и боязливо опускала глаза в пол, не прекращая мять уголок юбки.        Из обращения можно было понять, что он говорил всё это для Ивушкина, однако на него смотреть почему-то не считал нужным. То ли был из тех самых брезгливых, то ли другая какая причина, важности в том не было совершено. Сейчас все мысли пленного были заняты недавним грубо прерванным сном, последние слова в котором он старательно повторял в голове, чтобы не забыть и обязательно потом спросить перевод. Ему почему-то казалось это бесконечно важным, была какая-то надежда, что это разгадка, что это ключ к решению всех бед и ненужных мыслей об этом человеке. Он смирился с этим, принял и решил во что бы то ни стало добраться до истины, разгадать великий замысел и обрести долгожданный покой.        — Идите скорее в кабинет штандартенфюрера. Он вас уже заждался. Хайн Тилике вас проводит. Скорее... - практически умоляла худощавая девушка, переминаясь с ноги на ногу.        Точно! Вот что это за имя и фамилия! Хайн Тилике! Вот засада.. Николай не смог сдержать смешка и теперь внимание фрица было приковано к нему с нескрываемым презрением. "Лучше бы эта шавка продолжала пилить взглядом переводчицу" - малодушно подумал русский, опустив взгляд и кашлянув в кулак.        До кабинета дошли молча, без проблем и трений, но Хайн каждой клеточкой тела чувствовал, что русский смеётся над ним втихомолку, пока он отводит взгляд. Это сильно злило и напрягало. Что смешного было сказано? Начинало казаться, что проклятый русский знает что-то такое, о чем не знает сам Хайн, и от этого неприятный холодок пробегался вдоль спины, а руки то и дело сжимались в кулаки. Но отличаться сейчас было опасно, особенно в положении Тилике, который в каком-то смысле очень сильно провинился перед своим бывшим лучшим другом. Оставалось только терпеть и старательно отвлекаться на всё подряд.        Наконец проклятые длинные коридоры минули и показалась дверь в покои штандартенфюрера. Сопровождающий в последний раз окинул пленника оценивающим взглядом и пропустил внутрь, с удовольствием захлопнув за ним дверь.        — Ich warte seit sieben Uhr auf dich. Was hat dich zum Verweilen gebracht? - вместо приветствия поинтересовался Клаус.        Новая девушка, стоя недалеко от Ягера, ещё более запуганная, чем все прошлые, тихеньким голоском проговорила:        — Я жду тебя с семи. Почему ты задержался?        — Ихь ... Ихъ хаб..кляйн.. Эринен дарауф хинтер ...лассен.. Эринен ан мих.. - выложил как на духу Николай и уставился на собеседника.        Клаус на пару минут буквально впал в ступор и смотрел на русского с непониманием. Ещё раз прокрутив его слова в голове он попытался понять, что же он говорит. Примерно разобрав предложение немец стал думать к чему это вообще. Понятнее не стало. Ягер осведомился, что этим хотел сказать Ивушкин и получил весьма странный ответ.        — Ну, ферштейн? Этот, как его.. Да как же.. Уберзец ваш.. Уберзец. (Übersetzt) .. Ферштейн?        — Вам нужен перевод? - боязливо спросила девушка.        — Да! Именно. Что это значит? Николай был в нетерпении, он распахнул широко глаза и уставился на переводчицу, весь в ожидании, с видом, будто это жизненно важно.        — Я... Я оставил здесь небольшое напоминание.. Напоминание о себе... Кажется так. - запинаясь, ответила та ему.        — Твою мать. - выругался солдат и прижал ладони ко лбу, начав ходить взад вперёд по кабинету, позабыв о его хозяине и в целом о правилах поведения. Было бы неправильно сказать, что он чувствовал себя как дома, если бы оно не было таковым.        Клаусу же это всё жутко не нравилось, в особенности то, что у Коли что-то произошло и, по-видимому, чрезвычайно важное, как-то связанное с ним судя по фразе на немецком. Узнать в чём дело было необходимо, но для начала стоит задобрить пылкий нрав непокорного русского, который за всё это время так полюбился немцу.        Ягер отодвинул стул и опустился на него, жестом пригласив собеседника сесть напротив. Привычным движением корпуса повернулся к ящику в столе и выудил оттуда две рюмки и бутылку коньяка. Разлив дурманящий напиток Клаус исподлобья посмотрел на Ивушкина своим фирменным взглядом, в мгновение переменив его на снисходительно-доверительный, слегка уставший и готовый выслушать абсолютно всё. Улыбка вновь украсила его лицо и шрам по левую сторону сморщился в кривые линии. Таким расслабленным и спокойным его мог видеть только Коля, давно ставший для немца куда более ближним, чем просто брат по несчастью.        Николай, недолго думая, сел напротив и осушил бокал до дна, показывая тем самым, что диалог предстоит не из лёгких и тема чрезвычайно серьёзная. Внимательно посмотрев тому в глаза он снисходительно выдохнул и позволил себе тоже немного расслабиться, уже не изображая на лице маску отстранённости.        Начать было трудно, и пока Ягер вновь заполнял до краёв бокал собеседника, тот в свою очередь собирался с духом и в мыслях подбирал слова. Неожиданно вспомнив, что вообще-то это Клаус вызвал его и он должен начинать, Коля попытался увильнуть от неприятной темы и переключить внимание немца.        — По какой причине вызвал? - стараясь выглядеть непринуждённо, Николай сделал глоток горячительного напитка, но не сдержался и сделал ещё один, более жадный, показывающий его напряжённое моральное состояние.        Переводчица, которую оба благополучно игнорировали, стояла так-же неподвижно в стороне и переводила, не смея поднять взгляд.        Клаус усмехнулся и решил зайти с тыла с помощью отвлекающего манёвра. Всё таки стратегия - это вся его жизнь, а не просто приевшееся название, брошенное неумелым солдатом впопыхах. Он буквально жил войной, каждым её шагом, каждым вздохом и криком. По крайней мере до того момента, пока не получил свой знаменитый шрам. С тех пор он прошёл через непростительные деяния и уже не рассчитывал ни на что хорошее.        Поэтому он был обязан сделать счастливым хотя бы того, без чьей помощи он бы никогда не узнал всей правды своих действий, без чьей помощи он бы просто не существовал таким, какой есть сейчас.        — Ich habe dich zum Tanzen gerufen. Ich wurde zu einem Treffen am Abend eingeladen, und ich brauche einen Partner, um zu trainieren. (Я приглашаю тебя на танец. У меня будет встреча вечером и мне нужен партнёр, чтобы тренироваться.)        Немец грациозной походкой подошёл к ещё одной новомодной вещице в своём скромном жилище - к радио. Он неспеша настроил его на какую-то ритмичную мелодию и встал в позу, ожидая партнёра.        Девушка перевела его слова, прибывая в неком недоумении и трансе, но лишних мыслей и не думала допускать.        Ивушкин встрепенулся, посмотрел непонимающе в сторону спятившего фрица, но, поняв, что тот настроен более, чем серьёзно, со вздохом и видом, будто делает одолжение, поднялся и подошёл к нему. Алкоголь уже приятно массировал мышцы и подливал масла в огонь их общего безумия.        — Глупости это всё, фриц.. - на последнем слове Коля осёкся и с наигранно важной физиономией произнёс. — Кхм, точнее, НиколЯус.        — По... Почьему? - сразу же последовал немного искаженный акцентом вопрос.        Голубые, чистого неба глаза уставились на собеседника в ожидании ответа. Какая-то детская наивность и доверчивость плескалась в них, постепенно смешиваясь с коньяком и приобретая нездоровый блеск. Будто перед Ивушкиным предстал не искалеченный войной и временем взрослый, сформированный мужчина, а маленький мальчик, который точно так же заглядывает взрослым в душу и как бы спрашивает: "пустишь?". Мальчик русскому нравился очень, и почему-то хотелось открыться ему в ответ, ведь этот мальчик был ничем иным, как открытой душой Клауса; такой же любящей, наивной, заботливой, нуждающейся.        От всего этого закружилась голова и стало мерзко. Хотя отвращение было скорее к самому себе. Захотелось выпить, да побольше, чтобы мир приобрёл общие очертания, под которые попадалось бы лишь самое неважное. У него уже не было сил разглядывать в каждом поступке немца какой-то смысл, пытаться осторожничать, сомневаться, предавать, разрываться между ним и прошлым, между настоящим и будущем. Хотелось простого людского тепла и понимания, ибо в их строгом мирке осуждения было предостаточно. И он решил сделать шаг навстречу. Снова.        — Мне снился сон... Поэтому я опоздал. - всё же решил объясниться Николай, ловко укладывая руки немцу на плечи и уверенно шагая с ним в сторону.        Танец закружил обоих и они уже не обращали внимания на формальности, ведь опасная близость, какую оба не могли себе позволить уже очень давно, наконец-то их настигла. Лицом к лицу, дыхание к дыханию, грудная клетка к клетке и шаг за шагом, не сводя пристальных чистого неба и посеревшей бездны глаз друг с друга.        — Ich hatte einen Traum. Deshalb bin ich zu spät gekommen. - последовал незамедлительный перевод.        — Traum? - вскинул брови тот. — Was ist das für ein Traum?        На лице немца отразилось беспокойствие и заинтересованность.        — Про нас. - сходу сказал Николай, сразу догадавшись о чём его спрашивают. — Там, на поле боя... В меня кто-то выстрелил и ты держал руку на моей груди, сказав те слова, что я произнёс войдя сюда. А потом рана тут же затянулась. Всё.        В этот момент, сразу после скомканого, словно наспех, перевода, Клаус сделал выпад вперёд, пристроив ногу промеж бёдер оппонента, и плавно уложил его на свои руки, зафиксировав горизонтально в воздухе и наклонившись к нему. Одна рука немца моментально скользнула Ивушкину на грудь и распахнула пошире ворот рубахи.        — Вот так? - вновь проявил свои знания русского Клаус, поинтересовавшись, и не сводя с ошарашенного Коли глаз. А сам еле держался, скрипя зубами, находясь всего на один неверный шаг от греха. Снова.        От такого неожиданного поворота у русского закружилась голова и он почувствовал, как сердце бьётся в висках от напряжения и волнения. Такого у него не было даже в самый первый раз с прекрасной барышней Софи. Весь красный как рак, со сбитым дыханием и широко распахнутыми глазами, он смотрел на Ягера и понимал, что пропал, растворился в этих бездонных омутах, в этой улыбке и кривом шраме - его метке. И нет более спасения ему, гореть будет синем пламенем, стыдить себя, не зная пощады, а всё ж не сможет более противиться, врать себе, что это временно. Голова по швам трещит от мыслей - стаи коршунов, однако ж одно в нём засело и не выветривается: "это навсегда". Уверен в этом, до конца, до победного. А что в конце этом ждёт: смерть или вечные оковы - не ясно. Важности в этом сейчас не было, да и в дальнейшем не будет. Здесь любовь победила, горькая как полынь, беспощадная, позорная, запрещённая. Даже дерзость отошла на второй план, затерявшись где-то между рёбер, потеснив тем самым проклятый орган, яростно бьющийся о их стенки.        — Вроде того.. - промямлил Николай в ответ и медленно выпрямился, почувствовав, что минута интимной близости затянулась. Клаус тоже подобрался, убрал руки и выключил музыку, поняв, что танцами лишь ещё больше смутил желанного гостя, а не раскрепостил, как планировал. Однако он узнал о сне и это станет его новой темой для размышлений в ближайшие дни. Так-же не могло не радовать, что русский не оттолкнул его, не послал в своей излюбленной манере и вообще каким-либо образом не намекнул на соблюдение личных границ. По крайней мере пару минут он держался достойно. "Это очень хорошо" - думал довольный Клаус, закончив приятной мыслью. - "Значит, он тоже хочет".        Демонстративно посмотрев на часы немец отстранённо и не больно охотно произнёс:        — Die Zeit ist zu spät. Wenn du möchtest, kannst du schlafen gehen.        — Время позднее. Если хочешь, можешь идти спать. - чётко произнесла несчастная женщина, давно чувствовавшая себя третьей лишней.        — Коньяк зажмотил. Всё понятно с тобой, гадина. - фыркнул Николай и прошёл к столу, чтобы забрать с собой единственную оставленную на нём вещь - свою старую вязанную шапку. Он уже немного пришёл в себя и смог вновь с прежним чувством собственного достоинства огрызаться и дерзить человеку, от которого по сути зависела не только его жизнь, но и жизнь многих его друзей, близких, да элементарно тех, кто находится в этом лагере. О них хотелось думать меньше всего в то время когда сам едва ли можешь разобраться в своих проблемах. Это было ужасно эгоистично и Коле совершенно не нравилось то, что происходит с ним из-за него. Но невыветревшийся алкоголь в крови и голове запретил тяжкие думы на ночь, ибо это было ужасно вредно, особенно для нервной системы.        — Кхм.. - девушка стушевалась, не зная переводить или нет, но настойчивый взгляд немца помог преодолеть сомнения. — Der Cognac hat es bereut. Dir ist alles klar, Arschloch.        Буквально через пару секунд после перевода последовал смех от души. Клаус смеялся до невозможности красиво. На его прекрасном лице выступали маленькие морщинки, улыбка обнажала белые ровные зубы, а звук, был чистый, глубокий бархат, как его властный и пробивающий до костей голос.        Коле же пробрало не только кости. Он обернулся и замер, с неким удивлением глядя на некогда серьёзного человека. С ним немец был таким живым, родным и настоящим. Это трогало Ивушкина до глубины души, а сердце замирало и пропускало удар, начиная биться с новой силой, грозясь вырваться из груди. Вмиг вся обида улетучивалась, но вместо неё приходил животный страх: "что если не сдержусь? Что если это конец?". Терпеть было до невозможности больно и русский солдат стиснул плотно зубы, чтобы не выдать себя.        Пару минут они просто молча переглядывались, казалось бы, понимая друг друга без слов. Напряжение росло. Запахло гарью и опасностью. Всего пару шагов отделяют их от греха. Вновь. Николай смотрит пронзительно, с мольбой. Грудь вздымается от бешеных ритмов, бурлящих под кожей. Клаус тоже смотрит и тоже просит, но не его, а у Бога прощения за дальнейшие действия. Он делает небольшой еле слышный шаг навстречу. Партнёр вторит ему, расстояние уменьшается до отметки "безвозвратно".        Оба лицом к лицу стоят в полнейшей тишине. Даже переводчица затихла и не смеет нарушить эту идиллию своими судорожными всхлипами. Немец привычно ухмыляется, довольствуясь превосходством в росте, а русский лишь хмыкает на это, показывая, что на кону есть кое-что более значимое, чем превосходство — обладание. До конца не понимая как, когда и при каких обстоятельствах это желание проснулось в них, но они до безумия хотят обладать друг другом. Так что же им мешает? Положение, лишние уши, правила морали? Определённо ничего из этого уже давно не терзает их. По крайней мере пока они вдвоём.        А между тем за окном разыгралась буря, рвёт и мечет молнии всюду разгневанный вихрь и дождь остервенело бьёт по стеклу огромными каплями. Сама природа всем видом показывает и передаёт происходящее между двумя, казалось бы, разными людьми, сторонами, стихиями. И под раскаты грома стучатся ветки деревьев в окно, но все их старания будут тщетны.        Происходит слышимый только для них двоих щелчок — снят предохранитель. Николай больно впивается в грудь Клауса, сжимая в кулаках его рубашку и притягивая к себе ближе, а тот в свою очередь обхватывает крепко плечи Коли, сжимая их до белых костяшек. Оба целуются; пылко, отчаянно, быстро и в какой-то степени неумело, не успевая передать всех эмоций, бушующих сейчас внутри. Поцелуй получается горький и болезненный, ибо Коле прокусывают губу, но и он не остаётся в долгу, прикусив язык Клаусу. Несколько раз они стукаются зубами, но и это не останавливает их, скорее наоборот одновременно забавляет и будоражит кровь и рассудок. Привкус чужих губ с кровью ещё долгое время остаётся при них, словно метка с проклятием, которое они сейчас разделили пополам. Этот "первый раз" им запомнится надолго.        Ягер растягивает улыбку, обнажая свои окровавленные зубы, а Ивушкин слегка приподнимает уголки губ, показывая окровавленную нижнюю губу, будто ему её только что разбили. Оба смотрят друг на друга и не находятся что сказать, предпочитая обмениваться многозначительными взглядами. Руки они так и не расцепляют, словно боятся, что всё это будто сон мгновенно исчезнет как из памяти, так и из жизни. Ситуация вызывает у обоих сдержанный смешок и это позволяет немного снять напряжение, расслабиться. Оба переживают по многим причинам, ведь одно дело играть друг с другом, а совсем другое - быть вместе, контролировать эмоции и чувства, все порывы и страсти, ощущать партнёра всем телом. Отношения это всегда большая ответственность, а в их случае ещё и шанс в любой момент быть расстрелянными или повешенными. И если в случае Клауса ещё есть какие-то малые шансы, то Колю ждёт лишь один исход как здесь, так и на Родине. Понимая это, они медленно разомкнули пальцы друг на друге, освобождая смятую одежду, и не без труда сделали шаг назад, давая возможность леденящему пространству между ними остудить жар недавней близости.        Клаус давно научился контролировать каждое своё действие, слово, желание, однако сейчас это оказалось гораздо сложнее. Ему пришлось прикладывать титанические усилия, чтобы не наброситься на русского снова, пока он такой податливый, пьяный, беззащитный. Он был уверен, что у Коли сейчас точно такие же мысли. Но должен быть кто-то сильнее, кто-то, кто сможет уберечь их от смерти, вывести эту наивную грешную любовь из клетки с тиграми. Он и с этим справится, сейчас, зная точно, что чувства взаимны и едва веря своему счастью он просто не может допустить, чтобы всё вот так просто разрушилось.        В коридоре послышались чьи-то тяжёлые шаги. До конца не понимая что происходит Ягер, сам себя не помня, выхватил пистолет из висящего рядом на спинке стула пояса и направил на Ивушкина. Мгновение и вот уже заходит важной походкой подручный несчастного Вольфа, опасно поигрывая оружием в руках. Видя их двоих и затравленную переводчицу он сразу направляет ствол. Жар прошибает всех троих мужчин в комнате и тишину разбавляет гулкий выстрел. Падает тело, молчит, тревожно опустив взгляд, Клаус, неподвижен Николай. Лишь подручный задорно ухмыляется над чужим несчастьем. Холодок ползёт по спине... становится страшно.