Mann gegen Mann

      Чеканя каждый шаг, ровной походкой шёл по коридору штаба штандартенфюрер в кабинет главного министра отчитываться о продвижении работы. Дела великого Рейха в отношении нападения на Советский Союз были ни к чёрту, а потому каждый высокопоставленный чин чуть ли не срывался на всех и вся, а главное был готов повесить свою вину на кого угодно, лишь бы избежать кары, которая с недавних пор следовала за любую осечку.        Ожидаемый вызов на "душевный разговор" заставлял каждый мускул напрячься, а в горле образовался неприятный ком, сдавливающий глотку. Дыхание спëрло, а сердце бешено забилось когда вдалеке показалась знакомая громоздкая дверь. Леденящий холод железной ручки заставил прийти в себя, очнуться от проклятого оцепенения и вместе с тем затолкать животный страх куда подальше. "Keine Angst" - мысленно дал себе пинка Клаус и уверенно зашёл в кабинет, придержав тяжёлую дверь, чтобы та сильно не стукала, ибо голова и без того была забита ватой, а виски то и дело пронзало режущей болью.        — Вы вызывали меня, господин министр. - встал у стенки ровно по струнке тот и одним лишь взглядом поприветствовал сидящего в кресле мужчину, гордо задрав подбородок, дабы изначально задать нужные рамки беседе.        — Да, господин штандартенфюрер. Присаживайтесь. - мужчина искоса наблюдал за ним, потягивая дорогой табак из трубки, однако не смотря на недоверчивый взгляд всё же пытался создать доверительный и гостеприимный тон.        — Вы говорили, что беседа не займёт много времени. - стоял на своём Ягер, не двигаясь с места, и кожей чувствовал как собеседник постепенно начинает закипать.        Ладошки в перчатках предательски вспотели и неприятно липли, что не позволяло как следует сконцентрироваться. Чтобы не выдать своего волнения в бегающих туда-сюда по помещению глазах он устремил свой взгляд куда-то сквозь министра, силой заставив себя принять безразличный вид.        — К чему такая спешка? Извольте, я и впрямь не намеревался Вас задерживать. Некий Эрих Вольф подал на вас серьёзное заявление и мы намерены подписать его и ввести в действие. Это всё, что я хотел вам сказать.        Яд так и сочился в каждом слове министра и Николаус понял, что придётся играть по его правилам, иначе ничего хорошего он не добьётся. С тяжестью на сердце он присел на предложенное ранее кресло, но даже не думал расслабляться, держа осанку. "Прогнулся" - подумал с омерзением к самому себе немец и чудом сдержался, чтобы прямо здесь как капризная барышня не психануть и не выйти вон, подальше от этого морального урода. К сожалению и удивлению толстым министр не был, а потому даже мысленно не получалось его унизить или оскорбить. Глубоко вздохнув Клаус приготовился к долгому и трудному разговору, полному унижения и разочарования.        Герр министр, сидя в соседнем кресле и наблюдая смирение солдата, самодовольно улыбался, продолжая пускать плотные клубки дыма, плывущие по комнате и дурманящие своим запахом. Перебросив ногу на ногу он отложил трубку и вопросительно взглянул на собеседника.        — Клаус Ягер, господин министр. - нехотя только сейчас представился тот, не смотря на то, что собеседнику наверняка итак это было известно.        — Зовите меня просто Mr. Августус. Уверен, эти формальности ни к чему.        — Герр Августус, разрешите поинтересоваться в чем же именно меня обвиняют и в чем заключается непосредственно суть заявления. Сам факт того, что на него подал какой-то недо-майор и при этом его не расстреляли на месте совершенно не удивил Клауса, а вот сомнения министра по этому поводу были очень некстати. Это означало, что зачем-то понадобился ему штандартенфюрер и сейчас будет простейше, гадкое использование с помощью шантажа и бóльших полномочий.        — Некий пленный лейтенант, имя и звание которого до определённого срока не были установлены, стал причиной своеобразного бунта против вас. Что, впрочем, и не удивительно ведь именно вы разговорили его, чего ранее не могли добиться наши даже самые опытные люди. А позже многие заметили, что ваши с ним отношения перешли на "дружелюбные" и хоть я понимаю абсурдность ситуации, всё же об этом говорят.        Самое ужасное с этими словами осталось позади. Клаус понял, что министр и сам не верит в этот "бред", а значит угрозы как таковой нет. А вот с шавками, которые оказались проницательнее высших чинов, он с удовольствием разберётся как только эта ситуация немного уляжется. Одно только теперь волновало солдата — чего же хочет министр и по какой причине до сих пор оттягивает момент со своей просьбой. А в том, что последует какая-нибудь просьба у Ягера не было ни малейшего сомнения. Иначе для чего он здесь?        А министр всё не торопился, медленно и на удивление изящно курил трубку, будто делал это всю жизнь от рождения, и откровенно рассматривал собеседника. Наконец, когда Клаус не выдержал и собрался задать ещё вопрос, Герр Августус заговорил.        — За вас вступились и довольно отважно. Впрочем, как и подобает солдату третьего Рейха. Полагаю озвучивать имя "героя" не требуется. - на этом он зафиксировал свой пристальный взгляд на штандартенфюрере и был готов запомнить каждое его слово.        — Я не имею представления о ком вы говорите. - холодно прозвучал ответ и что-то в министре надломилось. Отстранённо отвернувшись Августус тяжело выдохнул и поднялся со своего места, медленным шагом подойдя к окну. С минуту рассматривая содержимое подоконника он вдруг резко развернулся и заглянул гостю глубоко в глаза, в самую душу, но не увидев там нужного, обречённо возвёл глаза к потолку, уже не обращая такого внимания на него. Наливая себе чай из чайничка, что стоял на небольшом деревянном столике, он не считал нужным осведомиться о желании гостя, ибо сам хотел уже поскорее спровадить его отсюда. Глоток горячего напитка немного расслабил уставшее от постоянного напряжения тело и на выдохе мужчина сухо ответил, указав на выход из кабинета:        — Хайн Тилике. Я, разумеется, сниму все обвинения. Продолжайте работу.        Услышанное сильно удивило Клауса и он не сразу сообразил, что стоит как можно скорее убраться вон, о чём его с помощью жестов пока ещё вежливо просили. Но настойчивые покашливания министра вернули его в реальность и выверенными движениями Ягер покинул помещение, коротко кивнув на прощание.        Следуя к себе в кабинет по длинному коридору штандартенфюрер уже не слышал хлопнувшей позади тяжёлой двери, в голове у него мелькал только один человек - Хайн Тилике, его бывший помощник и когда-то давно правая рука. Обстоятельства складывались так, что ранее все мысли были заняты Ивушкиным, а потому остальные служащие были на заднем плане и теперь наконец предоставилась возможность о них вспомнить и впредь никогда не забывать, ведь кто знает что ещё уготовит судьба и бошки этих отмороженных солдат. Министр не просто так сделал акцент на Хайне, он знал, что раньше у Клауса и впрямь были очень тесные отношения с ним, но это далеко в прошлом, а потому было абсолютно не понятно и удивительно, что этот человек сам помог Ягеру, не рассчитывая ни на что. Правда о благих намерениях помощника стоит ещё осведомиться, что собственно и собирался сейчас сделать штандартенфюрер.        Вломившись без спросу и предупреждений в кабинет коллеги Клаус слегка опешил и не нашёлся что сказать, увидев его, целующегося с Анной, прижатой в крепких объятиях и жмущейся к мужской груди в ответ. Пару минут прошли в неловкой тишине, а затем Тилике исиспуганно сорвался со своего места и подлетел к неожиданному гостю, умоляя хранить это в секрете.        — Я благодарен вам, Тилике, за вашу небольшую помощь мне в этом неприятном деле.. - медленно, отходя от первого шока, проговорил Клаус переводя взгляд на раскрасневшуюся и дрожащую от страха Анну.        — О, конечно, конечно. В таком случае по рукам? - Хайну не терпелось скорее замять этот момент и желательно больше так не попадаться. Он протянул руку и всё с той же тревогой смотрел в глаза начальнику.        — Анна, с вами всё хорошо? - с расстановкой и привычной нежностью в голосе осведомился штандартенфюрер. Бедная девушка, не помня себя от страха, быстро закивала головой, пытаясь прийти в себя после испуга. Она знала, что нравится Клаусу и знала, что он может сделать всё что угодно с ней и её "возлюбленным". Конечно Хайн тоже был напорист и не любил отказы, однако по сравнению с этим человеком он был ангелом. Ангелом, которого она, кажется, и впрямь полюбила, но очень боялась. А причин бояться было предостаточно и одна из них сейчас сверлила её пронзительным взглядом. Нет уж, не сдастся она ему, лучше останется здесь, в неволе с таким же нацистом, но имеющим сердце, чем уйдёт и заключит себя в вечные оковы тирании и жестокости.        Тяжело вздохнув Клаус пожал руку помощнику и, пожелав всего хорошего, быстро удалился. Внутри снова разыгралась буря страстей и эмоций, захотелось кого-нибудь убить. Быстро сообразив по этому поводу Ягер решил направить всю свою ярость на недругов и расправиться с ними немедля. Это отлично бы помогло на время забыть о недавно увиденном.        Кто там на него донёс? Эрих Вольф? Ну что ж, сейчас он почувствует всё могущество и гнев третьего Рейха. События развивались стремительно: подручные Клауса быстро и оперативно скрутили Эриха, лишая его ароматного супа на обед, которым он неспеша наслаждался, заковали в наручники и затолкали в одну из камер для лагерных заключённых. Сам же Ягер позаботился о том, чтобы в помещении, где теперь томился Эрих была кромешная тьма и леденящий холод. Пыточная была идеально подготовлена и довольный до безумия он вскоре зашёл в неё, прикрыв за собой дверь и щёлкнув курком револьвера.        Бедный пленный, не успев опомниться, шарахнулся и забился в дальний угол, чувствуя нарастающий страх и слыша собственное сердце, которое, казалось бы, стучит так громко, что его слышно даже за стеной.        Ягер направил интуитивно оружие в нужный угол и прогремел выстрел. Вслушиваясь, по всхлипам и шорохам определил, что промахнулся и мишень сдвинулась. На это лишь последовала безумная довльная усмешка и новый выстрел. Липкий, омерзительный, беспощадный животный страх заполнил помещение, потеснив запах сырости, который отошёл на второй план по сравнению с ужасом, коим была охвачена жертва.        Клаус наслаждался каждым дрожащим вздохом, истеричным всхлипом, болезненным стоном, которые исходили от Вольфа. Пару раз попав то ли в плечо, то ли в бедро предателю, Ягер решил оставить его так, мучиться от боли и медленно гнить, усыхать, умирать в проклятой темноте, навсегда запечатавшей пережитый ужас.        Успокоив нервы и заодно устранив проклятого стукача штандартенфюрер спешил поскорее наведаться к больному русскому, ибо ему не терпелось поскорее поставить его на ноги и продолжить подготовку к испытанию. С каждым днём неуместное любопытство росло, цели научить данным боем своих солдат отошли на задний план, а вперёд них выдвинулся нездоровый интерес к Николаю. Непреодолимое желание показать себя и свою мощь, побороть соперника в честном бою и насладиться его проигрышем уже полностью овладело Клаусом настолько, что он чуть ли не бредил одним только Ивушкиным, да его танком. Но и это далеко не единственная причина столь особенного внимания к русскому пленнику и все мысли о возможности этого немец старательно заталкивал в самый дальний и тёмный угол своего сознания. Не хотелось даже думать об этих мерзких, неправильных, предательских, но таких притягательных и неизведанных чувствах.        В любви Николаусу итак не везло: прекрасная Анна сбежала к Хайну, а все немки, что у него были, надоедали ему уже после второй ночи, так что долгих отношений у него не было. Да он и не нуждался в них, пока не появился этот проклятый русский с посеревшими голубыми глазами, карими взлохмаченными волосами и, пожалуй, природной невоспитанностью и дерзостью. От одной только мысли об их дуэте, сплетении душ, слиянии Инь и Ян, огня и воды, всё внутри замирало в неописуемом восторге и предвкушении. Ноги сами несли по нужному маршруту, в направлении к объекту, производящему столь сильное впечатление.        Слишком уж бодро и даже с долей радости войдя в палату Клаус понял, что нужно бы поубавить свой пыл, не забывая о компетенции и общественности. Всё таки если в прошлый раз он сумел с помощью своего положения на время отозвать охрану и передать Ивушкину скальпель один на один, то в этот раз помимо надзирателей по больнице снуют туда-сюда ещё и медсестры, лекари, помощники и прочие, прочие.        Со скрежетом содрав с лица улыбку штандартенфюрер услужливо кивал всем, кто считал нужным с ним поздороваться, и выверенным шагом достиг койки больного. С учётом прошедших дней русский пленник уже не выглядел безжизненной куклой, как в прошлый раз, а был вполне себе крепким солдатом, уже способным поднять самостоятельно кружку с водой или даже ведро. Силы постепенно возвращались к нему и немец в который раз удивлялся его живучести и несгибаемости. Конечно, без опытных врачей и соблюдения санитарных норм ничего бы не было, но порой даже опытные специалисты не способны привести человека в чувство из обычного состояния, а тут тяжёлые внутренние повреждения. И всё равно как на собаке заживает. "Чудны́е эти русские" - думал Клаус, склоняясь над Николаем.        — Ivuschkin. - прошипел он и одарил оппонента на мгновение своей фирменной ухмылкой.        Колька не спал и более того, заметил немца ещё как только тот вошёл в госпиталь, поэтому заранее приготовился к чему угодно. Приподнявшись на локтях он долго рассматривал его, хмуря брови и щурясь, будто подозревал в чём-то, и Ягеру стало не по себе от такого приветствия, отдающего за версту явным недружелюбием.        Важно хмыкнув и слегка задрав подбородок Николай ровно сел на койке и протянул ему руку для пожатия. Минуты две Клаус удивлённо таращился то на него, то на его руку, не до конца понимая его мыслей, но всё же недоверчиво пожал. Недоверие было неспроста и не зря, ибо тут же русский рванул его на себя со всей силой, какую скопил, и приставил скальпель к горлу, уперев в дергающийся кадык. Не помня себя от такого простого и неожиданного предательства Ягер даже не сразу сообразил, что произошло, но благо лезвие было заточено отменно и струи свежей крови, хлынувшие при нажатии, освежили память и вернули в реальность штандартенфюрера. В суровую реальность.        С глубинной тяжестью на сердце немец рвано выдохнул и поднял бесчувственный взгляд на пленного, хотя в данный момент они поменялись ролями и пленником уже являлся он. Ему было от части всё равно.        Коля не спешил, держал его одной рукой под локоть, а второй сжимал медицинский прибор, не сводя глаз с противника. Он ловил каждое движение, каждый хлопок ресниц, неосторожный вдох, метание зрачков. Странный человек, ворвавшийся в его жизнь так беспардонно, абсолютно неправильно и неприлично, теперь же был так близко, таким загадочным и таинственным, таким желанным.        Ужасно. Хотелось расправиться с ним здесь и сейчас, раз и навсегда, чтобы никогда больше не встретиться с этим омерзительно равнодушным взглядом, тошнотворной ухмылкой, изящными пальцами в перчатках, военной выправкой и глупыми топорщамися ушами. Не было больше сил сопротивляться. Это был один из тех наихудших дней, когда солдат Красной Армии, младший лейтенант Ивушкин сдался... Устал, ушёл в отставку, перестал сопротивляться, предал всю свою лагерную жизнь, предал мучения, что пережил.. Предал себя.. И ради чего? Точнее, кого. Об этом он подумает позже, будет долго ругать себя, таскать за волосы и стыдить, а сейчас он полностью отдаётся случаю, который пару минут назад хищно улыбался только ему и никому больше.        — Ивушкин. И-вуш-кин. - повторил чётко по слогам Коля и требовательно уставился на Клауса.        — И... Ивущ.. Ив.. И-вущ-ш-шкин.. - попробовал спародировать немец, подстраиваясь под русский акцент.        Последовал кивок и скальпель плавно вернулся обратно в рукав Николая. Благо ничего этого никто из посторонних не заметил. Между ними вновь возникла неловкая пауза, обусловленная сбитым с толку Клаусом, не ожидавшим ничего подобного.        — Ну что молчишь, фриц? - не выдержал этой неловкости русский.        Ягер среагировал молниеносно: изящные руки мгновенно прижали больного к койке, сам же он почти всем телом навалился сверху, опаляя лицо противника горячим дыханием, сжимая его кисти, цепляясь за ворот лагерной одежды орденами. Выразительно глянув на прикроватный светильник и мотнув на него головой Клаус намекнул на прошлую их подобную схватку. Это вызвало у обоих кроткий сдавленный смешок. Соблазн был велик и каждая частица тела билась в агонии от желания, лишь годовая выдержка с обеих сторон кое-как отделяла их от греха. Что дело до сотрудников и лишних глаз, то дела до них вовсе и не было.        — Klaus. Kla-us. - повторил так же по слогам немец и впервые задолгое время немного вымученно, но от души улыбнулся.        — НиколЯус! - нарочно исковеркал Ивушкин и улыбнулся во весь рот, поражаясь собственной, нахлынувшей из неоткуда, радости. Так спокойно и счастливо он чувствовал себя лишь в детстве, будучи совсем юным мальчишкой, игравшим в самолёты и танки и совершенно не подозревавшим, что однажды столкнётся с ними в жизни, с настоящими машинами для убийств.        Ягер, привыкший и полюбивший эту непокорность, дерзость, совершенно не обиделся, прощая подобную шалость. К тому же из уст русского куда приятнее было слышать хотя бы такую версию своего имени, нежели уже осточертевшее "фриц", какое у него ассоциировалось с войной, неприятно давило на больное, напоминало на какой он стороне, и насмехалось над его беспомощностью перед обстоятельствами.        Коля являлся неким антидотом для него, человеком, при встрече которого всю эту тяжесть снимает как рукой, а вместо неё приходит спокойствие, умиротворение, временное небольшое счастье. Его личное счастье. И того, кто встанет у них на пути ждёт незавидная учесть, уж Клаус об этом позаботится. По крайней мере здесь, в лагере, а там, на воле, дай бог удастся спастись от шальных пуль удачливому русскому. Почему на воле? Да потому что точно знал Ягер свободолюбивый нрав Николая, знал, какой сюрприз он готовил им всем, видел как они патроны выносили и как раскапывали их, всё до единого знал и ненавидел себя за это, ведь своими руками отдавал им свободу, предавал родину, себя, всех с кем был знаком.       Но он с самого начала был готов расплатиться. Смерть давно перестала быть кошмаром для него, уж лучше умереть самому, чем наблюдать смерть ставшего бесконечно дорогим человека. И не важно останется Ивушкин в плену или же станет служить Рейху, чего конечно не бывало бы в любом случае, он всё равно будет медленно умирать внутри, снаружи, а это ещё мучительнее и больнее для немца. Выбор. Судьба не всегда милостива в отношении этого слова, ибо оно изменчиво. Вам может предстоять выбрать между богатством и счастьем, между жемчугом и золотом, изумрудом и рубином. А может выпасть смерть или вечные оковы, месть или жизнь, ужасное будущее или бесконечный лабиринт прошлого. Никто не застрахован от выбора на этой земле и страшно абсолютно всем. Отпустить страх может только смирение, а смириться со своей смертью куда легче, если точно знаешь, что где-то там твоя родственная душа живёт полной жизнью за двоих и улыбается.. Если есть за кого умирать.        Резко отстранившись и поравнявшись Клаус гордо задрал подбородок, демонстрируя свернувшуюся кровь на шее и прекрасный небольшой шрам, явно не мешающий ему красоваться, набросил на себя маску безразличия, и жестом подозвал одну из больничных переводчиц, которая до этого временно переводила наставления немецкого врача для Коли.        — Ich warte abends in meinem Büro auf dich.        — Я жду тебя вечером в моём кабинете. - прозвучал сиплый голосок тонкой как спичка девушки.       — Gute Besserung.        — Хорошего выздоровления.        На этом штандартенфюрер покинул больного, идеальной походкой выйдя из больничного крыла прочь.        Николай остался отдыхать, прибывая в раздумьях, благо времени на них у него было предостаточно. После сытного обеда и процедур он провалился в тревожный сон, растянувшийся до самого вечера...