Нерассказанные истории элиты

      Листвичка помнит свою первую зиму в Германии — как ахнула от восторга, выглянув в окно своей квартирки в центре и увидев такое количество снега; в Нью Йорке он тоже был, но далеко не всегда такой же обильный; как разглядывала украшенные улицы, замечала аккуратный иней на ветках елей в парке и дотошно изучала рождественские традиции немцев, честно выдерживая Кристштоллен несколько недель согласно рецепту. Зима больше не была семейной, — она стала более задумчивой, холодной и уединённой — но зато продолжала оставаться такой же уютной и светлой. Ещё Листвичка помнит, как широко улыбалась, глядя на присланные сестрой рождественские традиционные фотокарточки — она не смогла приехать в Штаты на каникулы в том году, поэтому ей оставалось лишь наслаждаться электронными и бумажными письмами от родных и присланными распечатанными фото. На одном из них — как раз на том, над которым Листвичка улыбалась шире всего — маленькие Остролисточка, Львёнок и Воробьишка позировали около камина с подвешенными на нём носками с именами и щедро украшенной ёлки, они были одеты в изумрудно-зелёные костюмчики и платье и держали в руках по подарку в золотой упаковке с красным бантиком. Она улыбалась — а потом тихо-тихо и недолго плакала, по известной лишь ей и сестре причине, утирала слёзы и переключала внимание на другое фото, потом на ещё одно… Ещё Листвичка, разумеется, смотрела трансляцию с Рождественского приёма в Капитолии, представляя, что видит это вживую. И, конечно же, присылала в ответ подарки каждому члену семьи, написанные вручную письма, нарисованные чуть неумело открытки, фотографии с пленочного фотоаппарата — она ходила по центральным улицам и старалась запечатлеть каждый уголок, порой не заботясь о том, что на одну-несчастную локацию порой уходил целый моток драгоценной плёнки, и сгорала от нетерпения, когда ждала, пока фото проявятся.              Листвичка помнит — и никому не рассказывает. Семья знает её осторожной, скромной и очень улыбчивой, особенно во время Рождества; а вот коллеги и студенты Гейдельберга знают её как чуть придирчивую, но вместе с тем справедливую и учтивую леди. Две разные вселенные которые, по-хорошему, не должны пересекаться.       Она уже успешно защитила свою докторскую диссертацию и осталась работать в своём университете. Календарь на кухне дал ей понять, что начался новый учебный год — а ещё начался её девятый год в Германии. Если бы она не приезжала домой периодически, если бы не общалась с семьей на родном языке и не читала новости исключительно на английском — из принципа — то так бы и забыла, что является американкой. Обучение, дружеское общение, деловые переговоры, да и повседневная жизнь в целом здесь велись, что логично, на немецком — довольно ярком и вместе с тем как будто бы зажатом и, безусловно, строгом, как и она сама. Как обычно на такси добралась до любимой работы — хотя ехать недолго, но она едва ли не опоздала. Гейдельберг пожелал ей доброго утра рассеянными лучами ещё теплого солнца и идеально сухим асфальтом, от которого звонко отскакивали колодки лодочек. Листвичка не очень жаловала обувь на каблуке, однако в первый день стоило появляться в чём-то особенном — как она считала — поэтому по традиции просила у сестры совета накануне своего отъезда и возвращалась в Германию с дополнительным десятком или даже двумя десятками коробок горячо любимых Белкой туфель Manolo Blahnik. Она даже подумывала снять отдельную квартиру под всю эту обувь «для первого дня» — страшно представить, сколько её скопилось за почти десять лет.       Листвичка едва не забегает на свой третий этаж, где еще немного и будет её кабинет, здоровается по пути с некоторыми студентами и профессорами и тут чуть ли не лицом к лицу сталкивается со своим руководством.       — Фрау Файер, — доктор Линнберг, полноватая дама за сорок с высоким пучком на голове, слегка приподнимает свои брови-ниточки и улыбается, — Вы чуть не сшибли меня с ног! Рада вас видеть! Как вы?       — Ох, извините, я просто немного опоздала, — Листвичка поправляет причёску и улыбается в ответ, — Я хорошо, недавно вернулась из Штатов, как обычно провела время с семьей. Как вы? Лучше расскажите о себе.       — Думаю, мы сможем поговорить об этом за перерывом. Семья мне как раз привезла в качестве подарка вкуснейший бельгийский шоколад! А пока, тем более, что вы опаздываете, мне нужно вам кое-что сообщить, вернее даже, показать. Пройдемте.       Доктор Линнберг начинает идти прямо по коридору, за ней звякает её браслет на руке. Листвичка идёт следом и пока даже не знает, о чём сказать. Наконец, они приходят, куда она, в общем-то, и планировала изначально — к её кабинету. Только внутри её уже ждали.       — Как мы и обещали, даём вам студентку под руководство.       Линнберг указывает взглядом на худую, очень высокую и статную девушку, которая незамедлительно смотрит на неё в ответ, а затем переводит взор и на Листвичку. У неё тонкие губы и такие же тонкие запястья.       — Заканчивает клиническую фазу, хочет писать научную работу. Тоже американка, тоже блондинка, тоже из богатой семьи. Я считаю, вы хорошо сработаетесь! — коллега, как обычно, весела и такое ощущение, что ни капли не серьёзна.       Листвичка чуть раздражается от такого набора качеств, который звучал будто пренебрежительно, но виду не показывает.       — Фрау Линнберг, я не американка, — тонкие губы студентки сжимаются ещё больше. Она тихо вздыхает; а говорит абсолютно чисто, без какого-либо намёка на акцент, и это заставляет ей верить.       — Извините за такое поведение госпожи Линнберг, — кандидат наук Миллер, щуплый мужчинка, достаточно выразительно смотрит на коллегу, давая понять о скором устном выговоре, — Но доктор Листвичка Файер действительно станет отличным научным руководителем для вас.       — Это Мотылинка Браун, наша выдающаяся студентка, кажется, вы могли быть знакомы, — мягко говорит доктор Дитрих, одна из тех, кто был на защите докторской диссертации Листвички.       Не то, чтобы знакомы — когда Мотылинка только-только поступила, Листвичке оставалось уже всего-ничего, и потом череда экзаменов вместе с защитой той самой докторской. Это были сложные полтора года, поэтому она перед собой почти ничего и никого не видела и даже не помнила в деталях что-то иное, не связанное с учебой — и Мотылинка попала в число этих вещей.       — Доброе утро, Фрау Файер, — девушка подходит ближе и подносит руку для рукопожатия.       — Доброе утро, Фрау Браун, — Листвичка отвечает на рукопожатие. Боится сломать это тонкое запястье.       Позже они ещё немного обсуждают планы на учебный год и, разумеется, научную работу Мотылинки — причину, по которой они все здесь и собрались. Старшие коллеги желают девушкам ещё раз плодотворного сотрудничества и удаляются наконец из кабинета. Листвичка была бы рада вздохнуть с облегчением, выпить ещё чашку кофе и затем воодушевлённо приступить к работе — только теперь обязанностей ей прибавилось.       — По-хорошему, у нас около полугода на всё, — деловито начинает, когда Мотылинка садится напротив и даёт в руки несколько черновых бумажных вариантов. Говорит, не отрываясь от чтения текста.       — Должно хватить, ведь все нужные эксперименты я уже провела, — студентка улыбается уголками губ и уже не чувствует неловкость.       Листвичка переворачивает скреплённую скрепкой страницу и только потом понимает смысл сказанного.       — А… То есть, вы начали с конца? — чуть хмурится, но совсем не по-злому, скорее, просто удивлённо.       — Верно. Мне лишь нужен грамотно оформленный текст под чутким руководством. Половина работы у меня уже есть. Но я не против и ваших правок, если что. Я ведь сюда за этим и пришла.       Мотылинка не отрывает взгляда от своего научрука, а Листвичка с ликованием отмечает, каким удовольствием пройдёт работа в семестре. Вот уж действительно, выдающаяся студентка.       — Где хотите выступить со своей работой? А ещё… Вы действительно совсем не говорите по-английски?

***

      За пару дней совместной работы выяснилось, что Мотылинка всё-таки говорит по-английски, хотя и не так, как на немецком — забывает понемногу — и они перешли почти что полностью на него, для удобства. И действительно, она не такая уж и американка — этнически уж точно абсолютная немка, и это всё, о чем девушка дала знать. Листвичка пока так и не поняла, к чему госпожа Линнберг упомянула семью Мотылинки как «богатую». Впрочем, едва ли такая осторожная и скромная студентка подчистую выложит всю свою биографию всего лишь научному руководителю в университете — её сокрытие подробностей вполне имеет причину.       Мотылинка забегала в кабинет каждую свободную минутку и всякий раз находила, что обсудить. Дотошно изучала свою же работу и как будто специально искала в ней самые-самые мелкие недочёты и неточности. Ещё и электронную почту попросила, и иногда высылала что-то и на неё — нигде покоя не было. Но Листвичка и не против, ведь тема действительно интересная, а знания и стремления Мотылинки поражали. Чем-то она напомнила Листвичке саму себя — тоже якобы со связями, но не пользуется ими, а пользуется собственными мозгами и идёт самобытным путём. Она ещё не знала, насколько это правда, однако уже видела в Мотылинке потенциал.       Спустя месяц они оккупировали одну из лабораторий университета — дорабатывали экспериментально-практическую часть работы. Потом засели на кафедре генетики и надоедали профессорам. Подключили еще пару человек из соседнего университета. К счастью, все охотно шли на помощь. Сами не заметили, как за кофе в кофейне напротив университета стали обсуждать не только исследование, но и что-то более отдалённое от этого; повседневное, да и не только.       Снова наступил декабрь — пришёл вместе с нарядными улочками, пушистым снегом и горячими напитками. На их столике в той же кофейне белые листы с распечатанным текстом работы лежали всё реже и реже — теперь им хватало и просто по чашке эспрессо. Листвичка удивлялась самой себе, что вот так неожиданно и просто пошла на сближение, еще и с собственной студенткой; внезапно у них завелось много общего.             Мотылинка призналась, что, едва услышав фамилию Листвички, не поверила собственным ушам и после этого перелопатила половину Интернета, чтобы подтвердить или опровергнуть свою догадку. Все знали, что у мистера президента две дочки, однако в поле зрения общественности постоянно мелькала лишь одна — та самая Белка со своими множественными приключениями на филейную часть. Никто из простых обывателей не знал о второй дочке почти ничего, кроме того факта, что она ведёт закрытый образ жизни; весьма логичный вывод, сделанный потому что никто ничего о ней не знает; и живёт за границей. Она и подумать не могла, что с этой самой дочкой будет сообща работать над собственными научными трудами.       — И всё-таки, как на вас поначалу реагировали?       — Немцы довольно сдержанный народ, — заметила Листвичка, — хотя и дружелюбный. Ни разу никто не попрекнул меня моим происхождением. Или никто так ничего и не понял…       — И их не смущала даже фамилия? — удивилась Мотылинка.       — Моя фамилия довольно простая и распространённая. Мало ли совпадений в этом мире. А моё свидетельство о рождении, где вписано, кто отец с матерью, никто в университете не видел, к счастью. О своих поездках обратно домой на каникулы я не распространялась. Везёт все-таки, что это другой континент, в Европе не так охотно интересуются делами Америки.       — Даже не верится, что вы поделились вашей тайной со мной!       Мотылинка была рада сблизиться, хотя и о себе не спешила рассказывать. А ещё никого из них смущало обращение на «вы». Это было чем-то своеобразным.       — Разве это тайна? Просто никто не спрашивает. А вы спросили.       — Предположила, точнее.       — И оказались правы. И вообще, если я и была какой-то короткий период своей жизни на слуху, то не за пределами Америки. Может, до Германии что-то и доходило, например, фотохроника в модных журналах, но разве в медицинском университете кому-то интересно, как я выходила в свет в свои двадцать-с-чем-то?       — Да… пожалуй, правильно сказано. И в моём случае мне тоже повезло с распространённой фамилией, что для Штатов, что для Германии. И то, это фамилия матери. Оставь я отцовскую… — Мотылинка чуть опустила глаза в пол, вспомнив, кто её отец.       — Ох, я почти не знаю случаев, когда бы так делали. Должно быть, был серьезный повод?       — Очень даже.       Листвичка в ответ только допила свой кофе.

***

      Апрельские лучики солнца буквально выхватывали шарфы с шей немцев и заставляли их снимать — было на удивление тепло. Уже не было ни проталин, ни снега — только асфальт, да и то сухой. Лишь ночами иногда лил дождь, но на утро спешил уходить, даже не оставляя за собой луж. Уже можно было уверенно называть названия начинающих распускаться цветков, растений и кустарников; они пока не такие зеленые и яркие, но уже дающие о себе знать. До выступления Мотылинки оставалась едва уловимая, коротенькая, трепетная неделя. Моргнёшь — пробежит.       Листвичка порекомендовала пока оставить всю работу, чтобы не нагонять почем зря и не нервничать; Мотылинка и так уже знала весь материал и свой текст идеально; и поэтому девушки гуляли в парке при территории университета. Чудное местечко, но почему-то редко посещаемое. За всё время Мотылинка так и не дала знать, кто её родители. Они обсуждали почти всё на свете, — кроме этого.       — И всё-таки, наверное, стоило дописать в том абзаце, что…       — Мотылинка! — остановила её Листвичка, — Лучше прекратите. Работа лучше некуда, ничего не нужно исправлять.       — Может, вы и правы, — Мотылинка покосилась на маленькую часовню в противоположной от них стороне, и тут же устремила взор обратно на дорогу.       При территории университета располагалась часовня. Листвичка знала о ней, и разумеется тут же заметила.       — Ох, пожалуй, я зайду туда ненадолго, — она повернула в сторону часовни, — А вы… просто побудьте рядом, хорошо? Как вы обычно делаете вид…       А ещё Листвичка знала тайну Мотылинки о её атеизме. Это раскрылось абсолютно случайно — как-то раз они также заходили в часовню, и Мотылинка не принимала абсолютно никакого участия в хотя бы обычной молитве, просто сидела на лавочке у входа и ждала. Если же всем остальным она могла соврать или наплести что-то более менее похожее на правду, то Листвичка быстро вывела её на чистую воду. Но, разумеется, пообещала хранить всё в секрете и понимала её, хотя и не понимала одновременно — как можно не быть верующей? Как бы парадоксально это не звучало, но говорить об отношении к религии Мотылинке было легче, чем о собственной семье.       — Как скажете.

***

      — И всё-таки, становится так легко и хорошо после молитвы! — Листвичка уже вернулась, и они продолжили прогулку, — У меня ощущение, что вы многое упускаете.       — Не упускаю, — довольно спокойно ответила Мотылинка.       — Я впервые встречаю кого-то, связанного с медициной, кто не верит в Звёздное племя. Это… Не думайте, что я считаю вас странной или еще что-то, я просто искренне удивлена.       — Не вижу смысла полагаться на непонятные божества, когда единственные, на кого стоит полагаться — мы сами. Наша жизнь и наши поступки зависят только от нас, — по иронии, она взглянула на небо. Ясное и голубое, и не населённое Звездным племенем — по её мнению.       — И разве зря хирурги молятся каждый раз перед операцией? — не понимала Листвичка.       — Это бред. Простите, но исход операции зависит лишь от того, насколько прямые руки у хирургов и сколько у них знаний в голове, а не от молитвы.       Листвичка серьезно взглянула на Мотылинку.       — Понимаете, — она не смутилась под взглядом, — Вы находите успокоение души в молитве, в служении, а я в других вещах. Но это не делает меня хуже или лучше, чем вы или любой другой верующий.       — Ах, вот как… Интересно. Но это должно быть тяжело… Не иметь веры в сердце.       — Не тяжело, — выдохнула Мотылинка, — и давайте больше об этом не спорить.       — Я не спорила. Но в любом случае извините. Зайдём лучше за кофе.       Они впервые имели такой полный недопониманий диалог и для обеих это весьма непривычно. Потребовалось пару минут неловкой тишины во время короткого пути, чтобы уже в кофейне всё стало как было.

***

      Однажды Листвичка случайно — совершенно, — буквально краем глаза заметила, как Мотылинке пришла СМС от контакта «Коршун». Девушки тогда сидели в столовой университета, и Мотылинка отошла взять себе очень-очень пышную и вкусную булку с корицей. Листвичка не стала смотреть чуть ниже, в текст сообщения, посчитав это ужасной наглостью, однако мысленно взяла себе имя на заметку. Оно показалось каким-то знакомым, но кто это был? И даже спросить не получилось бы — Мотылинка может подумать, что она влезает в её личное пространство. Хотя, они ведь не настолько далеки? Не зря работали столько времени над научным трудом? До конференции, тем временем, оставалось два дня.       — Что-то в новостях? Или ведёте переписку? — осмелела Листвичка, когда заметила, как Мотылинка отложила выпечку в сторону и сосредоточенно смотрела в экран, временами хмурясь и вздыхая.       — С братом, — не отрывая взгляда от телефона ответила Мотылинка равнодушным тоном.       Листвичка, разумеется, ни разу не слышала о брате студентки.       — Ох… У вас есть братья?       — Есть. Два. А один из них… — Мотылинка заблокировала телефон и положила его экраном вниз.       — Мне интересно, как вы отреагируете, когда я скажу вам кое-что.       — Что же? Что с вашим братом?       — Мне ужасно неловко. Я не распространяюсь о своих родственниках, как правило.       Мотылинка выпрямилась на стуле и посмотрела в окно неподалёку.       — Но чувствую, что вам можно сказать.       — Говорите. Я отреагирую абсолютно спокойно, какой бы ни была информация.       — Один из моих братьев это муж вашей сестры, — она перевела взгляд прямо на Листвичку.       Листвичке потребовалось лишь пару секунд, чтобы понять смысл сказанное и провести причинно-следственные связи.       — А-а-а… Ежевика? — она округлила глаза.       — Верно, — легко улыбнулась Мотылинка. Кажется, она больше не испытывала того напряжения, которое исходило от нее, пока она вела переписку. Видимо, переписка была со вторым, пока что неизвестным братом.       Пока Листвичка осталась удивляться сказанному, собеседница вновь погрустнела, вернувшись к сообщениям от брата. Ей хотелось бы расспросить еще что-то, даже не сколько о неизвестном, сколько о Ежевике. Как так вышло? У них один отец или, может, мать? Ах да, кто отец Ежевики… Понемногу становилось понятно, почему Мотылинка молчит о семье. Звездное племя, выходит, она дружит с дочерью Звездоцапа! Удивительное дело — хотя кажется ерундой на фоне женитьбы её сестры с сыном того же Звездоцапа.       — Планета круглая… — только выдала Листвичка в ответ, но не получила реакции — Мотылинка до сих пор продолжала вести переписку с неутешительным лицом, — Всё в порядке? Что-то случилось?       — Брат… он… — девушка едва не плачет, убрала гаджет в сторону, — некрасиво со мной обращается. Не Ежевика, если что.       Конечно, Ежевика бы так не сделал. Листвичка с искренней жалостью посмотрела на Мотылинку. Что, если он всё время обращался с ней так, а она и не знала? Неужели Мотылинка молча терпит, не рассказывает?       — Милая, мне жаль… Что именно он делает?       — Я знаю, вы не пьёте, но пожалуйста, разделите со мной бокал вина в ресторане этим вечером. Мне станет легче. Обещаю, я всё расскажу. Если смогу… — она вздохнула.

***

      Чудом удалось выбить столик на двоих во время бронированию по телефону. Шикарный ресторан в центре города, к счастью, оказался благосклонен. Во время пути Листвичка надумывала себе всякие ужасные сценарии — она никогда даже предположить не могла, что с её студенткой может происходить такая беда. Грешным делом она быстро просмотрела в интернете любые упоминания второго сына Звездоцапа, вбила его имя — но не нашла никакой компрометирующей информации, да и в целом информации было совсем немного, буквально крупицы. Кто же такой этот юноша, или же мужчина, что смел обижать собственную сестру?       Мотылинка уже ждала её на месте и говорила заказ официанту. Она увидела Листвичку и попросила того задержаться. Узнав, что Листвичка ещё подумает над выбором, он всё-таки ушёл, сказав, что вернется через несколько минут. Но Листвичка пока что была занята не выбором блюда.       — Вы в порядке?       — Всё нормально. Не так сразу… Я хочу собраться с мыслями. И попробовать на вкус хотя бы каплю спиртного, — отшутилась она.       Вскоре вернулся официант, открыл бутылку вина, разлил по бокалам и поставил на стол. Листвичка отмахнулась от него, попросив что-то «на собственное усмотрение», и вовсю готовилась внимать. Мотылинка уверенно отпила половину бокала, даже не обратив внимание на то, что ей еще не принесли блюдо — так что фактически, она пила на голодный желудок.       — Хочу начать с того, что я поступила на медицинский не по своей воле. Меня заставили брат с отцом. Они говорили, что иметь в семье врача это очень престижно. Только для них это престижно, а обо мне они не думали. Меня оставили без выбора, лишь поставили перед фактом. Отец еще был рад, что я вспомню свои корни, язык, все дела. Он повёрнутый на собственном происхождении нацист. Я подозреваю, что вы уже догадались, кто он. И моя мать немка. Вот поэтому… У меня её фамилия.       Листвичка не отпила ни глотка из своего бокала, лишь держала его в руке, внимательно смотря на Мотылинку.       — Вообще, я самый младший ребёнок. Обычно младших детей балуют больше всех, но на меня в основном всё равно. Если моим старшим повезло и они хоть как-то видели отца и контактировали, то я воспитывалась только гувернантками, мексиканками, которых я не понимала большую часть времени. Я не знаю точно, где я родилась, но в детстве жила в Южной Америке, с братом и старшей сестрой, а мать помню плохо. Не знаю, она вдруг исчезла, когда мне было, может, лет семь.       Мотылинка подлила еще немного из бутылки.       — Мы росли… наверное, это ненормальная атмосфера для взросления детей, но мы росли с духом соперничества. Кто лучше, умнее, любимее, достойнее. С сестрой я не слишком общалась и не общаюсь до сих пор, хотя мы и не враги, а вот брат меня задирал временами. В раннем детстве мы много играли, были близки, он даже заботился обо мне… А потом что-то поменялось в один момент. Он начал говорить, что мне не повезло. Что его любят, а меня нет. Что он наследник, все дела. Жаловался на Рыжинку. Это старшая сестра, если что. Он очень гордился, и все еще гордится, что его отец ебаный преступник, — она сделала глоток, — Простите за лексику.       — Ничего страшного, я понимаю, — мягко отозвалась Листвичка, — Но откуда вы тогда знаете английский, если жили сначала в Южной Америке, а затем в Германии?       — Хорошо, что вас интересует только это… Что-ж, во время обучения на дому я изучала несколько языков. Немецкий, английский, испанский, — становилось ясно, почему Мотылинка говорила на немецком идеально, как носитель, — Этого было более чем достаточно, в Венесуэле используются все три языка. Гувернантки, правда, говорили еще на каком-то своём диалекте, но когда я повзрослела, то мне стало хватать и испанского для того, чтобы начать их понимать.       — Мне жаль, что это происходило с вами. Звёздное племя…       — Звёздное племя уж точно не виновато в том, что мой отец мудак, — с горечью улыбнулась Мотылинка, — В общем, так он и отправил меня на историческую родину, а на любые попытки возразить угрожал. Мой любимый братик ему только поддакивал, не стеснялся на меня даже замахнуться порой, — стакан Мотылинки оказался пустым, — Вырос здоровой детиной, мне было действительно страшно, что он меня однажды… Убьет, может, — она всхлипнула, — Я была даже рада от них сбежать. Хотя, как сбежать. Финансово я все еще завишу от отца.       — Звёздное племя… И поэтому вам и приходится терпеть такое… плохое отношение от брата?       — Именно так, — Мотылинка подтёрла подступающие слёзы, — Я искренне не хотела поступать именно на медицинский, но мне просто не оставили выбора. У меня даже сбежать не вышло бы. Пожалуй, нет нужды объяснять, по какой именно причине. Вообще, это именно брат отдал мои документы в Гейдельберг, даже без моего ведома, а потом меня лишь поставили перед фактом. Это произошло в последний момент, меня даже не обязаны были принимать. Наплёл там, наверное, что-то комиссии, я ведь даже экзамены сдавала в упрощенном варианте. Меня до сих пор гложет тот факт, что я бездарно занимаю чьё-то место.       — Вы не бездарность! Вы же так хорошо справляетесь и очень стараетесь. Вам всё-таки понравилось?       — Вы наивно считаете, что мне бы простили плохую успеваемость, — усмехнулась девушка, — Мне было очень тяжело. Я так много плакала, срывалась, это была безысходность. Но потом привыкла, а что еще оставалось делать. В конце концов, учеба рано или поздно закончится.       Листвичка до сих пор не верила, что на медицинский можно поступить не по зову сердца. Она верила — в рамках своего мини-мирка, в котором несколько лет старалась ради поступления. Вдруг границы этого мирка расширились благодаря одному рассказу.       — Я… Я не знаю, что и говорить… Мне так жаль. А что вам писал брат сегодня?       — Пожалуй, кое-какие детали всё-таки должны остаться со мной, — Мотылинка подняла бокал вверх, беззвучно прося Листвичку чокнуться, что та и сделала, — Надеюсь, у вас не испортилось обо мне мнение.       Разумеется, не испортилось. А ещё Мотылинка умолчала о том, что Звездоцап заставлял своих детей смотреть на то, как убивают людей, о том, как за её спиной её оскорбляли самыми ужасными словами лишь потому что она не выбирала, где родиться, и о многом, многом другом… Но и сказанного вслух было достаточно, чтобы девушкам в компании друг друга ощущалось ещё комфортнее.

***

      Кажется, откровение за бокалом вина расправило Мотылинке крылья — как никак, она больше не держала этот ужас в себе, и дышать стало сравнительно легче. Спустя два дня она отлично выступила на конференции, получив хорошие оценки жюри вместе с их личным почётом за проделанную работу. Но, конечно же, благодарности шли и научному руководителю — без неё, по признаниям Мотылинки, не было бы и половины успеха.       Позже случилось солнечное лето, во время которого девушки ненадолго оторвались от дел и посетили Швейцарию — гордую, статную, с презелёными лугами. Для Листвички это была страна, напоминающая о трёх маленьких человечках, которых когда-то носила под своим сердцем и тщательно об этом молчала, а для её напарницы — новая пейзажная локация.       Их дружба — такая крепкая, понимающая, тёплая — пронесётся еще на долгие года.