Стоит

Он – на высоте. Находкинс довольно улыбается, глядя на заволочённое смогом небо. Это действительно стоит того. Успешные люди курят сигары. Находкинс – человек успешный, не так ли? Он поправляет тёмные очки. Успешный! Ещё какой! Именно поэтому он и любуется результатом собственной работы, стоя за перилами внушительного размера лоджии и наслаждаясь собственной недавно обретённой привычкой. У Находкинса теперь есть всё. В первую очередь – признание. Люди наконец-то поняли, насколько он хорош. Находкинс зажимает сигару губами, поправляя перчатки. Поправляет и пиджак. Он был рождён ради этого. Находкинс всё ещё слышит голос матери, её нежное «Находик!» – улыбка не сходит с его лица. Он прикрывает глаза, позволяя себе насладиться всем происходящим. Люди поняли. Это – главное. Поняла она. Это – самое, самое главное. Тело расслабляется под бесконечными индустриальными звуками. Запахи смешиваются – топливо, смог и табачный дым. Находкинс убеждён в том, что всё это – мечта, ставшая реальностью. Он облокачивается о перила. Собой он доволен. Доволен, несмотря на то, что периодически задаётся вопросом о правильности происходящего, как бы искренне ни был в ней уверен. Стоит остаться в одиночестве – в таком одиночестве, когда пройдёт достаточно времени с общения с семьёй и с очередного появления Лоракса, – как Находкинс слышит собственный голос: — Разве это стоит того? Сейчас – именно такой момент. Голос непривычно тих. Мозолистые руки, скрытые длинными перчатками, снимают очки. Мир светлее не становится – мир скрыт за этим смогом. Всё это время был. Пальцы обхватывают перила, а взгляд упирается в пни, прекрасно видные сверху. Синие глаза оглядывают когда-то живую поляну. Какое-то количество деревьев ещё осталось, и Находкинс упускает момент, когда в его голову возвращаются размышления о том, можно ли исправить хоть что-то. Дрожащая рука успевает перехватить сигару, прежде чем она окажется на поляне. Находкинс неотрывно глядит на неё. Осматривает со всех сторон. Осматривает крайне внимательно. Успех ли? — Успех, конечно, — он усмехается, судорожно втягивая дым. — А как иначе? — губы не двигаются – улыбки не выходит. Выходит лишь смешок, звучащий нервно. В конце концов, есть капитал, есть счастливая семья, есть… — Всемнужки. Да, — Находкинс с подобием облегчения выдыхает. — Они нужны всем. Я их даю, – пальцы стряхивают пепел. Пальцы стучат по перилам. Находкинс на секунду замирает. Поворачивает голову, уже слыша чужой акцент: — Ещё не поздно. — Да кого ты обманываешь? — голос становится громче, гранича с криком, — Посмотри! — надрывистым движением рука указывает в сторону поляны, от которой едва ли что-то осталось, — Уже ничего не поделаешь! «Находик!» — Никогда не поздно. Всё можно исправить. Губы Находкинса кривятся. — Что тут исправишь? — он вновь опирается о перила локтями, наблюдая за тем, как Лоракс пристраивается рядом. — Останови производство. Ты ведь сам знаешь, что должен это сделать. Нет нужды объяснять. Находкинс хмур. — Было бы всё так просто. Я не оставлю семью без заработка. Да и себя тоже… да и экономика, экономика! Вот что, по-твоему, будет с ней? — он действительно ожидает ответа. Хочет его услышать. Очень хочет. В нём ещё смеет теплиться надежда на то, что эта ситуация разрешима. — У меня нет ответа. Я могу сказать лишь то, что экономика твоя оправится гораздо быстрее, чем природа. Это я знаю точно. И ты знаешь. Ответом Лораксу служит раздражённый вздох сквозь сжатые зубы. Находкинс бросает недокуренную сигару вниз, в сторону поляны. Он с радостью побыл бы в тишине, но в нынешних условиях, царящих в долине – по его же инициативе, – она невозможна. Находкинс медленно отходит от перил, за которые до того держался с такой силой, что длинные пальцы не перестают болеть. Проходит в комнату. Красная гитара притягивает взгляд. Находкинс смотрит чуть правее и силится улыбнуться – уж об этой двухгрифовой красотке он и мечтать не смел! Со сведёнными скулами он подходит к стене, на которой и висят гитары. В порыве прикоснуться к одной из них рука поднимается. … Ничего. Что-то словно не даёт этому прикосновению произойти. Находкинс так и смотрит на инструменты с поднятой рукой. Она дрожит. Он с радостью взял бы одну из этих шикарных гитар и хоть попытался бы заглушить нескончаемые звуки производства, ставшие слишком громкими, но застывшее тело и одна лишь трясущаяся рука дают понять: ни одна из этих новеньких красавиц уже не ляжет в руки. В руки ляжет только та самая. Его. Самая родная. Единственная. Он закрывает глаза. Кусает губу, чувствуя на шее фантомный ремень. На воображаемых струнах зажимает аккорды и наигрывает очередную мелодию из собственной головы. Аккомпанементом служат неустанно работающие трубы. Онемения как ни бывало. Сейчас Находкинс с радостью поиграл бы на той самой. С превеликой радостью, но единственной любимой гитары, добытой потом и кровью, нет. Той, на которую он копил не один долгий год и с которой так бездарно попрощался – подарил человеку, которого даже и не запомнил, – уже нет. Подарил просто и без зазрения совести, думая лишь и собственной репутации, которая после такого поступка взлетела выше небес. Хотя, казалось бы, куда уж. Но этого он и ожидал. Это он и получил. Гитары нет, но есть эта самая репутация. Стоило ли? Его тоже нет. Того Находкинса, которым он был совсем недавно, больше нет. Уже нет. Эта мысль заставляет его поднять голову, осматривая свои убранства. Сказочно богатые убранства. Но это всё не зазря, ведь так? К его длинным ногам подходит Лоракс. Молчит. Молчит и Находкинс. Не зря. — Это стоит того. Лоракс не отвечает. Не отходит. А Находкинс всё ещё слышит голос матери. Он идеально сочетается со звуками производства. Находкинсу кажется, что скоро всё это заменит столь желанная в данный момент тишина. Он опускает голову. — Ты знаешь, что скоро это закончится. Осипший голос Находкинса звучит так твёрдо, как никогда. — Я пойду до конца.