любимый хён

      проскальзывать мышонком во второе общежитие стало обыденностью. чонин осторожно прикрыл дверь до щелчка, опасаясь любвеобильных старших. отбиваться от умильного улюлюканья не было настроения. сейчас он жаждал любви и поддержки только одного хёна, который наверняка занимался какими-то организационными вопросами касательно предстоящего камбэка. тот так много и упорно трудился, поистине наслаждаясь процессом, что урвать лишнюю минутку его времени бывало очень сложно.       тонкий луч света пробивался через неплотно закрытую дверь. сейчас этот яркий белый свет, какой обычно включал чан, чтобы настроиться на продуктивную работу, манил чонина. и он тянулся к нему, следуя как за путеводной ниточкой.       устало прислонившись к косяку, чонин заглянул вглубь комнаты. широкая улыбка натянула щёки от открывшейся перед ним картины — старший сидел на кровати, оперевшись спиной о подушку и подогнув ногу, пальцами одной руки он клацал по тачпаду, второй же задумчиво водил по пухлым губам, бормоча себе под нос. протяжные звуки, которые тот невольно издавал, всегда умиляли йени и успокаивали, служа своего рода мантрой.       — блять, — внезапно бросил чан отрывисто. его брови нахмурены, губы поджаты, взгляд сосредоточенный и хмурый.       — хён, что-то случилось? — осторожно выглянул из-за двери чонин.       чаново лицо тут же разгладилось, а взгляд смягчился. он нежно улыбнулся проскользнувшему в комнату йени, но сразу же вернулся к ноутбуку, слишком озабоченный возникшей проблемой.       — о, чонини. всё нормально, не бери в голову. когда ты пришёл?       — только что, — кратко ответил тот.       чонин подошёл ближе, уперевшись коленями в кровать. его обессиленный вздох заставил чана прервать свою работу. он отложил ноутбук на рядом стоящую тумбочку и приглашающе раскрыл руки. в его тёплые объятия тут же нырнули, полностью накрывая собой.       йени поёрзал, устраиваясь на чане поудобней, пристроил руки на плечах и прижался щекой к твёрдой груди. размеренное биение сердца успокаивало его, сильные руки, что обхватывали его так крепко и нежно, дарили чувство полного умиротворения. объятия чан-хёна — самое комфортное и безопасное место во всём мире. нигде больше он не чувствовал себя таким любимым, таким нужным и защищённым.       — что такое? устал, малыш? — мягко спросил чан. чонин в ответ лишь неопределённо промычал. — что случилось, йени? расскажи хёну всё, что тревожит.       — я не знаю, хён, всё как-то навалилось… это дурацкое движение, которое никак не выходит, сколько бы не бился с ним. минхо-хён наверно считает меня совсем безнадёжным, он со мной столько времени проторчал в зале, но всё без толку.       чонин тяжело и горестно вздохнул, ковыряя пальцем ворот чановой футболки.       — ещё мне нужно сесть на диету, а то я стал таким круглым, что скоро перестану в объектив камеры влезать. но я не могу себя в руки взять, когда остальные заказывают что-нибудь вкусненькое, я тоже ем, не могу остановиться. это заставляет меня себя ненавидеть, — под конец этого самобичевания он уже мямлил, смутившись и расстроившись нелепости своих проблем.       — йени, подожди, солнце, — чан успокаивающе погладил его по голове. — давай по порядку. движение в танце и правда довольно сложное, то, что ты не можешь сделать его с первого и даже второго или третьего раза — это нормально. у всех бывают такие моменты, и у меня тоже. ты очень усердный и упорный, мы все верим в тебя, и минхо в том числе. сейчас тебе нужно хорошенько отдохнуть и переключиться, а завтра с новыми силами взяться за работу. у тебя всё получится, малыш. если ты всё-таки думаешь, что минхо устал с тобой заниматься, то я могу завтра пойти с тобой и помочь с этим.       — не надо, ты и так много работаешь, хён. не хочу тебя ещё и этим нагружать. я всё же попрошу минхо-хёна.       — ты ведь знаешь, что для моего любимого малыша я готов сделать всё, что угодно? — игриво протянул чан.       — ну хё-ён, — насупился йени, однако его смущённо зардевшиеся щёчки выдавали то, насколько ему приятно слышать эти слова.       чан очень ценил эти редкие моменты, когда чонин приходил к нему делиться проблемами и переживаниями. они прошли долгий путь, раскрываясь друг перед другом, учились доверять и быть слабыми, оставаясь наедине.       поначалу каждый из них не хотел нагружать другого своими проблемами, чан — как старший и лидер — изо всех сил старался оградить макнэ от груза, лежащего на его плечах, чонин же с самых юных лет привык держать всё в себе, скрываясь за улыбкой, не желая подводить и беспокоить своих хёнов.       поэтому теперь, когда йени вот так лежал на нём и открыто говорил о том, что его мучает, не обесценивая наконец даже самые малейшие свои переживания, чан был безумно счастлив и так же сильно горд внутренней работой, проделанной младшим. он сам ещё только ступил на этот путь, всё ещё с трудом делясь многими проблемами. делал он это не из-за отсутствия доверия к чонину, а из-за безмерной любви и заботы к нему.       они проговорили ещё очень долго, пока йени не скатился в бессвязное бормотание, уплывая в мягкую дремоту. он всё так же лежал на старшем, прижавшись щекой к гулкой пульсации сердца, которая и убаюкала его.       чан обожал это — быть прижатым чонином, чувствовать вес худого, но сильного тела на себе. он лениво перебирал чужие мягкие волосы, слегка щекоча и почёсывая за ушком, отчего чонин иногда ёжился и сонно выдыхал чуть возмущённое и приглушённое «ну хён».       сладкая картина причмокивающего во сне младшего, его размеренное дыхание, тепло его тела — всё это действовало на чана гипнотически. он замер, сосредоточившись лишь на этих вещах, мысли его текли вяло и надолго не задерживались, пока вовсе не исчезли, сменившись безмятежными сновидениями.