Чья ты?

День пролетел слишком быстро. Сегодня было пасмурно, снега не было, но небо хмурилось, предупреждая о надвигающих проблемах. Морозный запах ударил в лицо, приятно покалывая нос с щеками. Было достаточно холодно, но почему то мне было приятно находится в этой заледенелой, окутанной снегом улице. С каких пор мне нравится зима? Я никогда не любила ее. Смерть матери что была два года назад заставляла меня возненавидеть это время года. Похороны, ледяное и будто фарфоровое лицо мамы напоминало лишь зиму, тоскливую зиму. Сквозь больные воспоминания просвечиваются детские, теплые, что давят на меня, дают осознать что мамы больше нет, нет уже два года. Я больше не смогу почувствовать эту любовь, ласку и нежность, ту нежность от ее рук, голоса и поступков. Никогда не смогу вновь почувствовать себя любимой, нужной для кого то. Приятный холод сменился урезающим морозом. Подул ледяной ветер и мигом сковал тело. Он проникал под лёгкую куртку, касался голой шеи и вызывал неимоверную дрожь. Волосы, что женственно разлетались на ветру придавали легкий вишневый запах, открывая обзор к лицу. Мои стеклянные глаза, что рассматривали верхушки сосен стали намокать. В носу щипало, а очи пылали огнем. Невыносимая нежность стеклянными слезами стекала по розово-бледным щекам, застывала звёздчатым льдом. Я скучаю, мама. Ладонь проскочила под линзу очков, стараясь как можно быстрее стереть с лица эту живую тоску, что изливала моя душа. Грудь горела острой саднящей болью, что разъедала меня, полностью поглощая. Пачка сигарет крутилась в руках мозоля глаза. Сигарета появилась меж пальцев, старательно уменьшаясь. Терпкий дым заполнил мои лёгкие, приятно пощипывая, вместе с ним я глотнула сладостный морозный воздух. Полностью потерявшись в своих мыслях я не заметила стоящего рядом Пятифана. Резкие черты лица, почти черные глаза, тяжёлый прожигающий взгляд и совершенно порочная улыбка, всегда доводившая всех девчонок в школе до нервной икоты. — О чем думаешь? — Его глаза уставились на лес, что был перед нами. Могла ли я рассказать ему о своих чувствах? Могла ли я доверить ему свое сердце и измученную душу? Бычок полетел в сугроб. Могла, ведь доверяла, и не раз. — О том, что ждет нас. — Но я не могла понять что именно. Этот мертвый лес, где шастает нечисть что приходила ко мне во снах, оставляя метку и пугая до трясучки, или, может, гараж, где распяты все потерянные дети, из которых вываливаются их же органы. А может мы, с Ромой, и то что происходит между нами, какие чувства играют и связывают нас, заставляя гореть и пылать друг другом. Я не понимала что происходит между нами. Это дикая связь что стягивает нас, делает ближе и заставляет сердца выпрыгивать из груди. Хотелось вновь вжать его в себя, почувствовать этот терпкий запах от его кожанки, тяжелое дыхание на шеи и ласковые руки. Его взгляд из спокойного перешел в томный, тяжелый и напряженный. Брови склонились над переносицей, руки упали в карманы а губы поджались. — Что бы не случилось, ты не одна. — Он понимал меня, понимал в любых контекстах как никто другой. — Я не хочу чтобы ты пропала. — Его слова лились из уст и складывались в песню. — Кто угодно, но не ты. — Глаза, в чьих виднелся тот отблеск ночной луны смотрели на меня, наполняя чувствами. Такие живые, любящие. Объятья, словно никотин, попробуешь и не отвяжешься. Меня тянуло к нему, тянуло почувствовать это тепло исходящее из его груди и рук, дурманящий запах и близость. С самого первого мгновения, когда его прекрасные глаза встретились с моими, я чувствовала физическое влечение. Очки съехали чуть ниже переносицы, давая Пятифану полностью проникнуть в мои очи, прочитать и потеряться в них также как и я. Мышцы гудели, в груди горело сухое пламя а в висках пульсировал ток крови. Его грудь горела светом, как серебряный щит, мои руки обвивали его узкую талию, и всю меня пронизывали его ищущие лучи. Тесные объятья, горячие слова и тяжелое согревающие дыхание затуманивало разум, забывая про жизнь навечно. Я не хотело существовать без него. Мы горели друг другом, пытаясь возродить пламя. Сердце моё стучало лихорадочно, в груди горела адская жаровня, сжигая меня всю. Адский мороз не чувствовался, он обходил нас стороной вовсе не замечая. Комок боли и печали куда то исчез, а на его место пришел тот красный, что питался нашим чувственным пламенем. — Спасибо. Мне не хотелось его отпускать, хотелось запечатлеть этот момент навсегда, чтобы он надолго остался у меня в памяти. Недалеко от нас виднелся силуэт, кажется, Антона. Не хотелось, чтобы он увидел нас в таком тесном распоряжении, где мы питаемся друг другом. Не хотя я отпрянула от Пятифана, неловко смотря ему в глаза. В них читалось удовольствие и нравственность. Вспомнив про сигарету, он прикурил от золотой настольной зажигалки в виде ягуара — пространство мгновенно наполнилось клубами терпкого дыма и сильным запахом табачного листа, что навивал приятные воспоминания. — Привет, Тох. — Выпуская клочок терпкого дыма поздоровался Пятифан. — Привет. Это все? — Да, скоро Саша подъедет. — Мой взгляд уставился на дорогу, где должен был остановится брат на вишневой семерке. «Помяни заразу — появится сразу» вспомнилось у меня в голове, когда я увидела машину дяди, что остановилась недалеко от нас. Из Авто слышалась популярная песня Виктора Цоя «Мои друзья». Это любимая песня Сашки, которую он, мне кажется, прослушал до дыр. «Мои друзья всегда идут по жизни маршем.» Веселый мотив песни прокручивался в голове, поднимая настроение, словно сейчас лето и мы всей компанией едем на речку. Хотелось бы. Сашка, пританцовывая вылез из машины, громко хлопнув дверью свистнул нам, и махнул рукой, мол, валите сюда. Мальчишки же стояли с открытыми ртами от "крутости" Саши, и наблюдали за ним горящими глазами. Закинув рюкзак на плечо, я вырвала парней из состояние транса, и потянула к брату. — Взяла рации? — Да. — Поставив рюкзак у колеса машины, я стала искать две рации, которые незаметно стащила из кладовки. — Держи. — Их настроить надо. Пока Саша ловил нужную волну рации, парни время не теряли. Стали очень внимательно рассматривать машину, любуясь цветом и музыкой, что уже достаточно громко доносилась, и распространялась по всему поселку. Легкие лучики солнца стали проталкиваться сквозь хмурые тучи неба. Мое лицо стал освещать желто — оранжевый оттенок, что приятно согревал лицо и слепил темно — зеленые глаза, что под воздействием солнца выглядели яркими, будто летняя листва. Снег красиво поблескивал тая на глазах, откуда то слышалось пение птиц, такое родное, уютное. Спокойствие поселилось где то в груди, не давая протолкнуться страху. Рядом со мной встал Саша, закурил, жадно затягиваясь терпким дымом, что бил в нос. Антон и Рома стояли где то сзади, заливисто гогоча от очередной тупой шутки Пятифана. Что то до боли родное, такое приятное разлилось в груди, заставляя также радостно и звонко смеяться. Брат, кинув в сугроб бычок усмехнулся на наш смех без причины. Так хорошо на душе, тепло и уютно. Что это? Весна? — Пора. — Серьезным тоном сказал Саша, от чего мурашки поползли по спине. Положив все вещи в багажник, мы залезли в машину. Рома и Антон сидели сзади, а я спереди, рядом с братом. Терпкий запах прокуренного салона вперемешку с дешевым ароматизатором ударил в нос, потихоньку переходя в голову и вызывая боль. Саша был явным фанатом группы " кино», и слушал в основном только их песни. Мне самой нравилась такого типа музыка, будто эти песни описывают нашу жизнь. Моя любимая была «спокойная ночь» , любила ее слушать вечером по радио, когда дома никого, и лишь луна освещает мрачный дом. Саша пытался проехать как можно глубже в лес, но чем дальше мы ехали, тем уже были проезды. — Так, рацию держи. Здесь нам придется разойтись. — Слова раздавались эхом в голове, неприятно стуча где то в затылке. Страх неизвестности подкрадывался и охватывал меня вспышками ужаса. Трясущими руками я выхватила рацию, и поспешила уходить. Все ребята были на взводе, особенно когда в лесу уже темнело, холодный туман и ранние сумерки быстро поглощали мокрый сосняк, почти голый, а на полевом пространстве за грязной гравийкой было ещё светло; в наши лица ударил морозный порывистый ветер, заставляя окоченеть. Неожиданно для меня, брат впустил меня в свои родные и горячие объятья. — Все будет хорошо. От этих слов в груди наливалась боль и печаль, переросшие в подступающие к глазам слёзы, появилось непреодолимое желание свернуться калачиком и уйти в себя, скрывшись от этого мира. Я старалась запомнить его запах, слова и глаза, эти океанические глаза что всегда смотрели на меня братской любовью, заменяя отца. В груди появился обжигающий комок боли, который пульсировал с каждым ударом сердца. Было тяжело идти на прямую смерть. — Я на связи. — С натянутой улыбкой произнес брат, показывая рацию. Посмотрев ему последний раз в глаза, мы с командой направились прямиком в глубь леса. Мёртвый лес вздрогнул от мутного блеска и оказался живым: ветки, похожие на чёрные рваные рукава, дрожали от ветра и были вытянуты в одну сторону — к последнему просвету под низким пологом туч. Мы вновь замолчали, вслушиваясь в ночную тишину. Покойную тишину страшного леса нарушали лишь райские голоса ненастоящих птиц. Тёмный лес совершенно не пропускал света и был полон сонных теней, что играли у меня на глазах, представляя тех кошмарных зверей. — Тихо. — Пятифан придержал меня, заставляя остановится и перестать издавать лишний звук. Тишина, и лишь вдали слышны ломающие ветки. Это был Антон. Почему то эта ситуация вызвала у меня смех. Видимо, истеричный. Рома старался держаться рядом со мной, чтобы защитить от нападающих маньяков по его словам, а Антон же был впереди нас, не далеко, но все же не рядом. — Дурак, это Антон. — Я ткнула его в бок. — Сама дурочка, защитить тебя пытаюсь. — Недовольно фыркнул Пятифан. — Ребят! — Протяжно и громко крикнул Антон. Мы переглянулись с Ромой, и прочитали в глазах друг друга только одно — страх. Добежав как можно быстрее, мы все втроем прибывали в диком ужасе. — Это..? — Кошелек? — Кати. — Перед нами лежал грязный розовый кошелек. Присев на корточки, я взялась осмотреть его, но брать в руки не решилась. Усилием воли я попыталась отогнать липкий страх, леденящий кожу и лицо. Потихоньку поднимаясь, передо мной стоял Антон, а позади него будто вырастало, строилось на глазах что то черное, железное и прогнившие. Тяжелый стук и шебуршание чего то металлического, громкого и страшного. Запах крови, трупов и шерсти. Жуткий страх сковывал движения, хотелось уползти назад, затеряться в стылом рассвете, среди заброшенных полей и пожухлых кустарников. В голову стал лезть сон, звери и дети. Это он, гараж.