Один городской тип купил посёлок...

      Тётя в окошке была недовольна нами ещё на том моменте, когда наши родители только-только начинали задумываться на тему того, чтобы создать нас на свет. Тяжёлые синие тени, растушёванные словно синяки, добавляли её взгляду мрачности и нетерпимости к окружающим, а красная, почти бордовая, помада с коричневым контуром, выделяющимся так, словно их нарисовал на бумаге пятилетний ребёнок, добавляли её лицу лишний десяток лет.       Таисия Павловна, превратившаяся в первые месяцы работы в ТасьПалну, ежедневно была недовольна всем, от количества привезённых писем в её почтовое отделение до внешней политики какой-нибудь условной Мавритании. Кривила в презрительной ухмылке рот, говорила на повышенных истерично-писклявых тонах и терпеть не могла тех, кто не дрожал от страха под её уничижительным взглядом.       ТасьПална стала воплощением недовольства и сарказма, а её постоянные жалобы и активно выраженное недовольство всеми вокруг оказывали давление на коллег, создавая атмосферу страха. Она не оставляла равнодушным никого, формируя негативный климат в коллективе и понижая без того шаткий моральный дух сотрудников, пытающихся выполнять свою работу в условиях, где их усилия игнорировались под натиском её придирчивых замечаний.       Со временем к её манере поведения все привыкли, перестали реагировать столь остро, а кто-то даже специально приходил зацепиться с ней языками с утра пораньше, разогнав рассветную дрёму орами, матами и оскорблениями разной тональности. Разумеется, ни она, ни её собеседники не запоминали зла, воспринимая такое общение как норму всех норм, на которую молятся ГОСТы по обслуживанию клиентов.       Эта почтовая атмосфера ощущалась даже на расстоянии, когда бежишь с речки через узенькую тропинку, обрамлённую пока ещё не избитой крапивой, где-то вдалеке виднеются цветные крыши домов, сады и огороды, а напротив такой-себе типа-автомобильной-дороги до ж/д станции гордо возвышается это нечто с серым грязным шифером на крыше, тридцать раз переложенным и доложенным Дядей Юрой и Дядей Ваней в попытках спасти её от протеканий.       Недовольная тётя в окошке никогда не работала одна, с ней по соседству как раз и сидел дядя Юра, развозящий холодными тёмными вечерами посылки и письма по домам на телеге, а летом на мотоцикле с люлькой, и хотя он всегда держался бодрячком, ТасьПална, казалось, имела непробиваемый иммунитет к его оптимизму и миролюбию. Её раздражало его присутствие, отсутствие, отлучка, прилучка, получка... Всё, что было связано с дядей Юрой, если обобщить огромный список прочих взаимоисключающих понятий.       Синий, выцветший на солнце и под влиянием времени, домик, с гордой, не менее выцветшей синей табличкой «ПОЧТА РОССИИ», буквы которой были нанесены поверх красной потрескавшейся «ПОЧТА СССР», стоял недалеко от ж/д платформы, и имел с ней связь личной тропинкой, выложенной то камнями, то досками, то листами шифера, и практически в одиночку обрабатывал в своих стенах послания всему ПГТ.       Внутри залежей панелек, конечно, было небольшое почтовое отделение, но, даже если этот домик язык не повернётся назвать большим, то помещение, выделенное в здании библиотеки, вообще было крошечным, буквально на одно окошко, больше похожее на небольшую двухкомнатную квартирку, нежели на почту.       Дядя Юра иногда работал там, подменяя Валеру — такого же почтенного пенсионера, в прошлом бывшего профессором кафедры по Биоорганической химии, а теперь изредка разъезжающего в качестве приглашённого лектора в свой бывший университет почтальона. Валера, прихрамывающий на левую ногу, был уважаемым во всём районе мужчиной с седой головой и очками с толстенными линзами, которые болтались у него на шее, прицепленные к шнурку от старой обуви.       ТасьПална, впрочем, не считала его слишком уж уважаемым человеком, ведь однажды, в далёком 85-ом он не подал ей руку при спуске с телеги, а потому, почти десяток лет тот числился в её личном списке врагов всего человечества.       Однако, несмотря на иммунитет к великой добродетели в лице дяди Юры, ТасьПална всё же умела проявлять человечность. Это выражалось в том, что все письма, какие приходили к дяде Ване - ещё не больно уж пожилому, но уже не молодому и глубоко ею уважаемому коллекционеру фотографий, открыток и писем, она складывала в отдельную коробочку, чтобы долго не искать их, когда он сможет доковылять до её отделения. Зимой она даже специально звонила ему на домашний телефон, чтоб убедиться, что мальчишки, получающие его почту, донесли все выданные письма. Иногда звёзды выстраивались в настолько прямые линии, что после закрытия отделения ТасьПална закутывалась в свою тяжёлую старую шубу, надевала меховую шапку, похожую на почившего раньше времени бобра, и несла дяде Ване коробку писем сама, если погода, конечно, была хорошая, а дядя Юра подвозил её до ближайших домов на телеге по своему маршруту.       У дяди Вани большая коллекция фотоальбомов. Он ежегодно пополнял её за счёт фотографий, которые ему присылали по Почте с разных уголков планеты те, кто когда-то покинул Милое в поисках лучшей жизни.       Неизвестно, нашли ли они "Лучшую" жизнь, или просто пытались себя в этом убедить, но на снимках неизменно сияли белоснежные улыбки, с обратной стороны были различные подписи, типа «Ярослав, сын Павлика, родился 6.03.1992» или «Мария Никулишина. Свадьба с Демьяном Куликовым». Дядя Ваня на всякий случай подписывал эти фотографии и в альбоме, раскладывал по датам, лицам и событиям, часто пересматривал и с гордостью показывал всем желающим посмотреть.       Он хранил письма, открытки, сувениры... К нему часто приезжали в поисках "Информации о семейном древе" те, кто пытался узнать свою родословную.       Дядь Ванина коллекция неоднократно фотографировалась, сканировалась, практически под микроскопом разглядывалась ворошителями прошлого, а он улыбался в пышные усы, доставал письма, написанные разыскиваемыми людьми, заваривал чабрецовый отвар и определял гостей на ночлег, утром выпуская их то гулять по окрестностям, то на станцию, чтоб те навсегда исчезли за горизонтом, но напомнили о себе какой-нибудь своей фотографией и письмом спустя время. Эта фотография укладывалась в очередной альбом с подписью типа «правнучка Семёновой Лидии Денисовны , внучка Машки Винокуровой и дочь Яшина Дениса - Яшина Екатерина Валерьевна. 2010г.» .       Книг на его полках было не так много, как альбомов. Армейские, свадебные, обычные... С мягкими обложками, с твёрдыми... Однотонные, цветастые, с металлическими уголками и без них...       В его доме, где когда-то он жил с женой, а теперь, после её смерти, ведя одинокое существование, смыслом которого стало почтовое общение, всегда царил сухой запах застывшего времени и чабреца. И, хотя двигаться дяде Ване в силу возраста и армейского ранения в левую ногу было уже тяжело, он пару раз в неделю старался протирать полы и пыль, в чём ему иногда помогала бабГуля или молодёжь разных возрастов, пришедшая посмотреть мультики на пузатом телевизоре или послушать очередную порцию историй из советской армии.       ТасьПална летом иногда приходила, чтоб поменять ему занавески и постирать старые, а он хвастался ей новыми фотографиями и письмами.       Так уж получилось, что у Таси не было отца, а у Вани матери, поэтому их родители существовали в каком-то непонятном симбиозе, поочерёдно возя обоих детей в садик и школу, забирая и делая с ними уроки. И, хотя разница в возрасте у них всего в четыре года в пользу дяди Вани, ТасьПална всегда казалась старше. То ли из-за неудачного макияжа, то ли из-за скотского склочного характера как у её покойной матери, пережившей, тем не менее, трёх мужей.       И, хотя дядя Ваня и ТасьПална не были особенно близки - между ними и вражды как таковой не было. Дядя Ваня, с некоторым трудом ходящий после ранения, в своё время помогал ей по хозяйству, когда муж ТасьПалны ушёл в другую семью, а она выхаживала Ваню после тяжёлой апатии, когда его жена покинула наш мир после затяжной болези.       Они не были родственниками и не были друзьями, это было то самое, как говорится "ладно, хуй с ним, что там у тебя?", когда внутренние ресурсы и время на помощь человеку находятся из ниоткуда, словно сама Вселенная поддерживает эту хрупкую связь.       Кто-бы что ни говорил, а мне нравится эта атмосфера "большой почты". Трепет перед отправкой письма, кропотливый выбор марки, аккуратное заполнение адресов и индексов... Очередь, в которой можно собрать все насущные сплетни, обсудить огороды, рецепты, технику, моду и новые астрономические открытия с разными людьми, а иногда с одним и тем же...       Особенным теплом и грузом ответственной миссии на плечи ложится суровый взгляд ТасьПалны, которая вместе с забранным тобой заказом передаёт коробочку для Дяди Вани, зная, что живёшь рядом и точно пойдёшь мимо. На улице ноябрьские морозы, ветер дует со всех четырёх сторон и поддувает сверху вниз, поэтому прячешь коробку в пакет, чтоб не морозить руки, натягиваешь полосатый дедушкин чёрно-красный шарф и ползёшь к выходу. Только зашедший мужчина в тёмно-коричневой потёртой кожаной куртке стучит на пороге ногами, стряхивая снег и растирая руки, за что тут же получает грозно-писклявое "Ноги за дверью обтряхиваем, мусщина-а!", но ты уже выскальзываешь на узенькое крылечко и тут же скользишь в объятья Земли-Матушки, благо, вышедший вытряхнуть придверный коврик мужчина успевает поймать тебя с ловким "Оп!", не дав растянуться на покрытых льдом ступеньках.       Горячо благодаришь его и пингвиньей походкой шуршишь в сторону деревянных домиков, отогреваться чабрецовым отваром в уютной тишине мягкого кресла перед пузатым телевизором, зная, что Дядя Ваня уже точно разогрел суп и поставил чайник.       Иногда это кажется очень странным: ПГТ «Милое» занимает на глобусе настолько незначительное место, что даже зная о его существовании - с трудом доедешь своими силами. Навигаторы будут крутить пальцем у виска, если узнают, что ты хочешь доверить своё творение китайского автопрома сельским дорогам этого места, а интернет выдаст аж целое "по вашему запросу найдено примерно ничего среди статей и около нифига среди фотографий".       ПГТ практически незаметен на картах, все его панельки возвышаются скромными тремя этажами, изредка достигая пяти и еще реже девяти, но приезжая сюда хоть на каникулы, хоть в отпуск - будто попадаешь в иной мир. В домах хранятся целые вселенные, на улицах не удивишься, встретив хоть египетского фараона, хоть гуляющих динозавров, а в ларьке квас за пятнадцать рублей и стаканчик мороженного за девять. Идёшь с этим добром гулять, а дорога не заканчивается, вьётся домами и огородами, затягивает то в пролески, то к речкам и ручьям, а ты как был часа три назад в Милом, так и остался, пройдя всего ничего.       Дом Дяди Вани соответствовал Милому едва ли не лучше всех. Ещё при входе в сени уже становится понятно, что ты не просто гость, ты - гость из будущего, прошедший не просто через входную дверь, а через портал времени. Прошедший и навсегда вписавший себя в историю этого дома. Картины, нарисованные местными жителями ещё в то время, когда ПГТ был обычной деревенькой на дюжину хозяйств, недавно отреставрированные и застеклённые, встречают пейзажами и странными портретами с непонятными подписями, с небольшой летней кухни доносится запах чабреца и посвистывание чайника, холодильник "Морозко" рычал так громко, будто превратился в сторожевого пса и возмутился вторжением на его законную территорию в отсутствие хозяина, а всякие вышивки, висящие рядом с ним на стенах, словно извиняясь, улыбались кошачьими мордами и блестели золотыми глазами, приглашая за стол.       Однако, зимой здесь холодно, недавно привезённая газовая плита, баллон для которой стоял накрытый какими-то тряпками за стеной в сенях, не давал тепла как печка, поэтому использовался Дядей Ваней только если для чайника на печи в гостиной не хватало места.       Скромная гостиная, отделённая от жилой зоны узкими деревянными дверями видом своим напоминала больше склад, чем зону приёма гостей. В серванте вместо посуды хранятся сувениры и магнитики, в кладовой на полках вместе с закрутками соседствуют коробки с письмами и старая техника вроде печатной машинки или плёночного фотоаппарата, и только небольшой стол с тремя табуретками используются по назначению, не заваливаясь каким-нибудь раритетом. На печи дымится или очень густой суп, или немного жидкая каша, рядом жарятся куриные крылышки, а Дядя Ваня, что-то напевая под нос в комнате, иногда выглядывает, чтоб проверить, не пора ли всё помешать/перевернуть/выключить.       Заметив, наконец, твоё возвращение, он улыбается, открывает дверь в комнату, вытирая руки полотенцем, усаживает в мягкое кресло и заворачивает в тяжёлое одеяло, чтоб отогреть после морозной улицы.       Копошишься своём в пакете, доставая заветную коробочку, пока Дядя Ваня наливает супную кашу в тарелку, открываешь её, удивляясь количеству содержимого, и с нетерпением ждёшь, когда всё это можно будет открыть и рассмотреть.       Взгляд блуждает по стенам комнаты, цепляется за портреты, грамоты и медали, висящие то тут, то там настолько плотно друг к другу, что о родном цвете обоев остаётся лишь догадываться с опорой на свои очень ранние детские воспоминания.       Когда Дядя Ваня возвращается с тарелками и отваром, треск в печи и тепло одеяла тебя уже почти убаюкали, но интерес к коробочке не позволял уснуть всерьёз. Ваня смеётся в пышные усы, занимает соседнее кресло, вытягивая больную ногу вперёд и устремляя взгляд в окно на заснеженную улицу, чтобы не отвлекать тебя от трапезы. Он сохраняет уютное молчание, массивные часы с кукушкой громко тикают, отсчитывая минуты до того, как зимнее солнце окончательно скроется за горизонтом, а бабГуля потихоньку идёт по протоптанной тропинке с авоськой из продуктового магазина вслед за Найдой, закутавшись в шаль и подняв повыше воротник своего полушубка. — О, Гулёна пошла. — Нарушает, наконец, тишину Дядя Ваня, поэтому ты отставляешь пустую тарелку и недопитый отвар, чтобы передать ему коробку с письмами и фотографиями.       Фонарь за окнами с интересом заглядывал в листы через Ванино плечо, проверяя, не написал ли кто-то что-то про него, луна пряталась за снежными тучами, где-то вдалеке шумел трактор, возвращающийся в гаражи после дневной чистки дорог. Ваня сидел с увеличительным стеклом, разглядывая присланные фотографии, и доверив тебе чтение писем, написанных мелким шрифтом на нескольких листах с обеих сторон.       Время летело незаметно. На почте за окнами было ещё светло, практически раннее утро, но в доме Дяди Вани время текло так, словно часы с Кукушкой были заколдованы и ускоряли вращение планеты раза в четыре.       Вы пару раз прерываетесь, чтобы восполнить допитый отвар в кружках или чтобы достать нужные альбомы для размещения фотографий с открытками, сортируете прочитанные письма по картотеке в огромном книжном шкафу и ностальгические рассказы о ком-то из прошлого, кого вспомнили, пока просматривали уже имеющуюся коллекцию.       Разобрав прочитанную часть, принимаетесь за следующую, и так до тех пор, пока всё не будет изучено, пока не будут написаны письма в ответ, пока на дне коробки не останется последнее письмо.       Последнее письмо это всегда грустно. На часах почти полночь, ваше маленькое воображаемое путешествие по чужим городам завершается, последнее письмо как последняя станция перед возвращением на родной вокзал, ощущается так, словно ты ещё не дома, но уже и не разгуляться сильно. Тот самый момент, когда надо взять себя в руки и собраться прежде, чем придётся делать всё впопыхах. «Дядя Ваня, здравствуйте! Как ваши дела? Доделали ремонт на почте? Слышала, собираетесь летом разбить клумбы у неё под окнами? Обязательно приедем с девочками помочь! Бабушка писала, что у Сельсовета поставили большую ёлку - поздравляю, теперь и у вас она будет! Очень хочу приехать, но не знаю, получится ли, пересдача сессии стоит тридцатого числа. Летом точно приедем, это уже решено, нас дядя Миша заберёт со станции. В общем, берегите себя, передавайте большой привет бабушке Гуле и тёте Тасе на почте! С Наступающим Новым Годом вас всех! С любовью, Ваша Звёздочка»       В конверте фотография улыбающейся курносой девчонки, на фоне какой-то статуи, которую даже Дядя Ваня не может признать, несмотря на свои обширные познания, и открытка "С любовью из Геленджика".       Дядя Ваня улыбается, что-то тебе про эту девочку рассказывает, пока пишет ответ, а ты засыпаешь под треск дров в печи и тикание часов, поэтому он лишь подбирает одеяло, упавшее на пол, подпихивает его под тебя и шуршит альбомами, убирая оставшиеся фотографии и открытки, наводят порядок.       Тихо щёлкает выключатель, комната погружается в полумрак, за окнами бушует снежная буря, подгоняемая Новым Годом, спешащим в наше Милое ПГТ, а в душе хоть и зимнее настроение, но всё равно тепло от праздничной атмосферы. Ты дождись меня только Я тоже приеду До встречи у ёлки!