Дотла
7 июня 2023 г., 21:30
...Там, на пожаре утратили ранги мы, Нету к таким ни любви, ни доверия, Люди глядят на наличие перьев, А мы не ангелы, парень... Алексей Пономарёв
Сэм рыдает, её тихий плач, всхлипывания и подвывания громче паровозного гудка. Её грязная одежда, смятый подол и разорванная грудина летнего платья, вылезшие из хвоста большим петухом волосы рождают даже не злость — ненависть. Парень сжимает кулаки. Девушка сидит в нелепой позе прямо на деревянном настиле гаража, закрывает лицо руками, по-детски пытается исчезнуть, спрятаться, её сотрясает дрожь и мелкие передёргивания, как будто кто-то кусает или ползает по телу. Платье по колено, с подолом-солнышком и мелкими розовыми и голубыми цветочками она надела для Бомгю. Кровавое пятно на светлой ткани разрастается большим красным полотном, как перед глазами быка. Взгляд стекленеет. Не смотря на прохладу пасмурного дня в венах бурлит раскалённая лава, она топит металлы, плавит породы, рождает нечто новое. Начинается дождик, ожидаемо, тяжёлые тучи висят с утра, давят своей мощью и никак не разродятся. — Бомгю, не надо! Выкрик Кая, отделяющегося от стены другого гаража, опаздывает. Широкими шагами Чхве достигает парня в считанные мгновения, все присутствующие пока только раздумывают, как реагировать на ситуацию, а Сухо получает первый и следом второй удар по лицу и поддых. Высокий парень уже не улыбается и не кидает сальные шуточки, от него разит спиртом — одним из самых ненавистных запахов для парня, выросшего в семье буйного алкоголика. Это тоже красная тряпка. За всё — Бомгю бьёт, удары попадают в самые болезненные места, и разница в росте не выглядит принципиальной. У щуплого, худощавого парня устойчивая поза, холодное стекло в глазах и крепкие кулаки. Собравшиеся не лезут, переглядываются, чего-то ждут. Бром стоит тут же, спокойно наблюдает, перекатывая во рту зубочистку. На его реакцию надеятся остальные парни, да и лезть под горячую руку никто не хочет. Только Кай, стоя вплотную к Брому, топчется на месте, водит головой от него к дерущимся и обратно и тихо скулит от каждого нового удара. — Да блять! Не выдерживает и делает шаг к другу. — Постой. Бром удерживает его рукой, сам не отрывается от зрелища. — Блять, Бром, он его убьёт! — Жалко, что ли. — Это же Бомгю! Ему нельзя драться, он вообще теряет контроль! Он бешеный! Не смотри на его детское личико, он… Ему нельзя… Главный согласно кивает, Хюнин подбегает к другу, не задумываясь, о том, что тоже получит, хватает того за плечи, оттаскивает, пытается, и просит остановиться. Другие парни утаскивают Сухо, по лицу которого обильно течёт кровь, и бросают не держащееся на ногах тело у раскрытых ворот гаража. Пошёл дождь, полноценный, сильный, с мелкими, но обильными каплями. От такого дождя земля намокает мгновенно. Джинсы упавшего на колени Бомгю намокают тоже мгновенно, по рукам стекает чужая кровь, растворяется сразу же в дождевой воде и становится удобрением. Или ядом. Чхве кричит, задирает голову к небесам и рвёт глотку. Это может быть проклятье. Или крик отчаяния. Или призыв Высших сил. — Настоящий берсерк! Глаза Брома горят восхищением, он довольно прищуривается и уходит под крышу, отдавая приказ закрыть насильника, пока тот не протрезвеет. — Бомгю, — осторожно зовёт Кай и заглядывает в лицо. Тот прикрывает глаза и даёт воде омыть своё тело, потом резко дёргается, поднимается на ноги и бежит к Сэм. Девушка сидит всё так же, уже не плачет, но смотрит через открытые ворота гаража на капли дождя — небо плачет за неё. На заплаканном, сером, как тучи на небе или пепел от кострища, лице застыло всё. Это не печаль, не грусть, не горе и не злость. Это безразличие и пустота. Звучит как конец. Титров не будет. — Сэм? Девушка молчит и не шевелится. Залетевший с улицы ветер колышет подол платья, обнажая запачканные бёдра, полные и по-девичьи упругие. — Это Бомгю. Я подойду? — Давай её в нашу комнату, в тепло, — шёпотом предлагает стоящий за спиной Кай. — Сэм, — снова зовёт Чхве, — пойдём? Здесь холодно. На удивление девушка легко поднимается с помощью рук Бомгю, идёт за ним, не сопротивляется. В каморке парень просит её снять мокрое и переодеться в его одежду, но Сэм не двигается. По просьбе Кая прибегает Синти и справляется с одеждой пострадавшей, пока парни топчутся за дверью. Хюнин смотрит на друга, не знает, что и сказать, кусает губы и постукивает одной ногой об другую. Чхве спокоен и смотрит вперёд. Синти выходит со скомканным платьем, опускает блестящий от слёз взгляд вниз, уходит и возвращается с аптечкой из магазина. У Сэм две ссадины на лице, стёсаны колени и локти. Никто не предлагает вариант больницы. Бомгю легко — безразлично — соглашается обработать и его руки. По металлической крыше барабанит дождь, другие звуки внутрь не попадают, между людьми тишина, они даже боятся шевелиться. Синти не выдерживает первой, прикрывает лицо руками и плачет. Её прерывистые рыдания с сожалениями о Сэм и проклятиями в адрес Сухо не напрягают, рядом человек, что в состоянии выплеснуть эмоции, когда у остальных узлы внутри сворачиваются, горечь разливается по венам и поднимается вместе с тошнотой. Сэм поднимается на ноги неожиданно, Кай, кажется, задремал, Синти ушла дорабатывать смену. Дождь прекратился, оставив после себя ручьи и грязь. — Сэм, стой! Бомгю натягивает кроссовки, на ходу поправляет мыски и засовывает шнурки вовнутрь, выбегает следом. Пахнет свежестью, обновлением, но тучи не стали светлее, не полегчали. Новый дождь может пойти в любой момент. — Сэм, там холодно и грязно! Не уходи! Девушка не слышит, на неуверенных ногах, скользя на особо размокших местах на дорожке, продолжает идти к лесу. Чхве возвращается в каморку, хватает свою кофту, догоняет беглянку и закидывает одежду ей на плечи. Она идёт босиком, между пальцев на ногах просачивается грязь, противно чавкает, низ закатанных, длинных для неё штанов, что дал Бомгю, безнадёжно запачкан, а капли и целые комья земли попадают выше, прилипая и растекаясь некрасивыми кляксами. У подъезда парень решается прикоснуться к Сэм, помогает, она останавливается, смотрит под ноги. Её тело не дрожит. — Может, лучше ночевать у нас? Мы бы с Каем ушли в другое место. Или у Синти? Девушка прерывает: — Всё хорошо, там мама одна, мне нужно идти. Она уже делает шаг, но возвращается обратно. — Спасибо тебе. Бомгю. Было бы за что.***
Бомгю не находит себе места, Сэм давно скрылась в темноте подъезда, прошёл ещё один дождь, не такой крупный, но ещё более холодный, стемнело. В кроссовках не хлюпает, но до неприятного сыро, отчего ноги ледяные, одеревенели. Ветер, то усиливающийся, то затихающий, гоняет по окрестностям пакеты, бумажки, особо ярые порывы гремят алюминиевыми банками, скрипят ветви деревьев. На улице ни души, не считая парня, душа в котором еле теплится. Он не замечает ничего. Меряет шагами дорожку с убитым асфальтом перед подъездом от одной клумбы до другой, ровно полтора его широких шага, это то же что топтаться на месте, поэтому Чхве начинает ходить квадратом, не доходя до двух бетонных ступенек перед проёмом, в котором нет двери, даже петель нет. На клумбах что-то цветёт, может, когда-то район сиял новизной и чистотой, сюда переезжали семьи, полные надежд на свою счастливую жизнь. В одном из трёх целых и не прикрытых картоном окон на втором этаже горит свет, просто висит лампочка на проводе, штор нет, никто не ходит, скорее всего, забыли выключить свет перед сном. Этот свет раздражает, притягивает к себе внимание внизу, на пустынной и почти чёрной улице. Сейчас раздражает всё, что не Сэм. Тянет болотом, Бомгю этот запах знает, ни с чем не спутает. Видимо, правда, что рядом с мутной водой с тиной, рогозом и лягушками селиться не нужно. Некоторые народные мудрости не врут. Нервная и от холода дрожь не утихает, адреналин в крови и бешено скачущие мысли не дают покоя. Даже если бы здесь были лавочки, всё равно бы не присел. В девять утра пишет Кай, Бомгю просит дать ему время. В десять Бомгю пишет Сэм, строчит одно сообщение за другим. На работе её, конечно же, поймут, но хочется увидеть хотя бы «прочитано». Отчаяние достигает пика и отзывается болью в желудке, примерно такого типа стресс заканчивается язвой. Кай пишет снова, зовёт домой. Чхве топчется, провожает взглядом тех немногих местных, у кого, видимо, есть работа или хотя бы дела с утра. Уходит с тяжёлым сердцем, в котором горят пожары, чёрный дым застилает глаза, наворачиваются слёзы, их слишком мало, скупо, чтобы потушить пламя. В них концентрация боли. И ненависти к этому миру. Ноздри щекочет запах гари, за стеной деревьев на окраине леса с другой стороны от городка мелькает что-то красное. Всполохи и чёрный густой дым. Хозпостройки горят, как будто картонные, языки пламени беспощадно жрут всё на своём пути, а всякого мусора, обильно смоченного топливом, здесь хватает. Бомгю первым делом бежит к их каморке, голос Кая звучит где-то в стороне. То ли смех, то ли крик дополняют треск огня и рушащихся балок. Один гараж просто сложился, как коробка. — Валим! Хюнин тянет друга к дороге, тот ничего не понимает — да тут никто ничего не понимает — зрение расплывается, сетчатку жжёт. Бомгю вырывается и бежит обратно. — Ебанулся? — орёт Кай и пытается ухватить за рукав. — Там гитары. — В пизду гитары, задницу спасай! Друг не слышит, врывается в темноту каморки, по памяти хватает чехлы, Кай со вздохом, постоянно оглядываясь на выход, помогает, прихватывает их вещи. — Всё, теперь точно валим. В машину! На дороге несколько машин, Хюнин неаккуратно кидает спасённые вещи на заднее сидение, залетает на водительское и заводит авто, пока не трогается. Чхве устраивается сзади. Это всё действия тела, парень их не осознаёт и не обдумывает — одно сплошное тёмное, смердящее месиво в голове. Случись ещё что-нибудь, он отключится, — защитная реакция. — Этот Сухо, ублюдок недоделанный, — рассказывает Кай, — выбрался как-то, и, вот, устроил, сука! Загорелось всё мгновенно, даже… Дверь со стороны переднего пассажирского сидения открывается, автомобиль покачивается, когда в него садится ещё один человек. — Трогай. На щеке и голых плечах Брома сажа, в руках шуршит чёрный пакет. Мимо их машины бегут люди, Бомгю видит высокую фигуру парня, которого волочат двое других. — Сукин сын! Надо было вчера с ним кончать! — Бром зло шипит и бьёт кулаком по панели. — Куда его? Кай доезжает до съезда на трассу и внимательно осматривается по сторонам. — Куда-куда… лично задушу! — Киньте его в огонь, чё заморачиваться. Голос Бомгю звучит не с заднего сидения, а из самой преисподней. Холодно, сухо, отстранённо, не заинтересованно — никак, просто набор звуков, сложенных в человеческие слова. Не сказать, что трезво, адекватность всех присутствующих под большим сомнением. И Бром, и Кай замирают, оборачиваются. В глазах водителя блестит недоумение и даже испуг — его ли это друг. У главного же глаза горят, и это не пожар в них отражается — восхищение. Он выскакивает из машины, что-то говорит своим людям и возвращается. Пока дверь открыта, слышен крик, или лучше сказать — вопль: — Вы не можете! Вы не посмеете! Звуки почти полностью стихают с хлопком двери. Бомгю не смотрит на Сухо, не смотрит на пожар и разрушения, что он несёт, глаза открыты, но он не видит ничего. Кай выруливает на трассу. Бром в зеркало наблюдает за парнем сзади, довольно щурится, улыбается. Слышится вой сирены, наверно, пожарная. Больше ни байта новой информации, парень отключается.***
Сны не снятся, мозг подкидывает какие-то картинки, которые тут же расплываются невнятными пятнами, закрытые веки парня нервно дёргаются и внезапно открываются. Пережить заново ужас последних дней — за отдых мало считается. Бомгю не ощущает тело, ни тепло, ни холод. Провалиться в забытье хочется снова, но предмет на потолке привлекает внимание, и мозг уже включился. Незнакомое место заставляет работать все системы изнемождённого организма, не смотря ни на что желающего выжить. — Проснулся. Голос друга еле слышен, как будто из-под толщи ваты, но ватный здесь только сам Бомгю. Шевелиться не хочется, даже двигать глазами сложно, больно. Во рту пересохло, язык липнет к нёбу, а слюны нет совсем. — Ты дрых больше суток. Я уж боялся, что подохнешь. Наверно, это было бы неплохо, чем ощущать то, что парень ощущает сейчас. С одной стороны, совсем ничего, с другой — многое, невыносимое. Ничего — это страшно, когда ты вроде как живой. Кай подходит к кровати, протягивает бутылку воды, цокает, когда не видит ответной реакции, сам откручивает крышку, приподнимает отяжелевшее тело друга и буквально вливает воду в рот, по подбородку течет струйка, мокнет футболка. Парень давится, но вскоре сам тянется и уже держит бутылку рукой. Пол литра с жадностью перетекают в желудок и питают пустыню внутри. Бомгю громко выдыхает, пластик мнётся. — Жить будешь, — констатирует Хюнин. — Мне пора, дела. За ним закрывается дверь, Чхве медленно, заторможенно обводит комнату взглядом: небольшое помещение, одна кровать в углу, кресло, на нём его рюкзак, рядом прислонены две гитары, окно с тёмными плотными шторами в крупный объёмный цветок. Везде темно, если бы не щель между двумя шторинами, откуда проникает свет, не видно было бы ничего. Возможно, Бомгю снова проваливается в сон, выпитая вода будит тошнотой и журчанием в животе. Нужно поесть, а раз Кай бросил его тут одного, то, наверно, место безопасно. Парень предполагает, что вторая дверь в помещении — ванная, угадывает и с неким облегчением подставляет лицо под струи душа. Прямо в одежде и в носках, в которых был уже два дня, Кай его не раздел. Запах горелого доходит до мозга, и мокнут уже волосы с намерением смыть — желательно — всё. Всю процедуру сложно назвать мытьём, Чхве просто снимает мокрую одежду, с трудом, она липнет к коже, бросает на дно душевой кабины и выходит. Полотенце и даже халат, белый и пушистый, предусмотрительно висят на металлических крючках. Крайне похоже на гостиницу. Время явно делает петли, потому что, когда парень возвращается в комнату, внезапно темно, стемнело. Чхве достаёт свою одежду, мятую и несвежую, из рюкзака, одевается и выходит из помещения. Длинный коридор, приглушённый свет светильников, расположенных на одинаковом расстоянии, ковёр и множество дверей во все стороны. Гостиница. Бомгю спускается на первый этаж, где не встречает никого, ресепшен пуст, гудит тишина и, возможно, кондиционеры. Дверь на улицу закрыта. Для разнообразия парень звонит в звоночек на стойке ресепшена, и через минуту из проёма сбоку высовывается голова, короткостриженная, большая, красная, явно не менеджер. — А, ты. Я думал, кто-то открыл дверь. — Мне нельзя выйти? Идея того, что он — заложник, не посещает голову, с чего бы, кому он нужен. Но мужик в проёме обращается на «ты» и, очевидно, знает его. — Иди сюда. Незнакомец кивает себе за спину и уходит. Чхве плетётся следом, после коридора оказывается перед единственной открытой дверью, там светло и слышатся голоса. Внутри лишь одно знакомое лицо, Бром сидит в отдельном кресле во главе, сидит вальяжно, расслабленно. — О, пришёл в себя! Бром приветствует заинтересованным взглядом и своим вниманием, сразу обрывая другие разговоры. Остальные замолкают. Бомгю впервые подмечает, что у главаря седина на висках и выглядит он отнюдь не пацаном. Парень без приглашения проходит внутрь и садится на скрипучий кожаный диван справа от хозяина. На низком столике стоит еда. — Поешь. Бром предлагает и сам заботливо пододвигает к гостю одну тарелку за другой. — Дайте ему ложку, что ли. Ложку кто-то подаёт из-за спины, Бомгю молча перехватывает её и начинает есть. На столе так же появляется чистый стакан, в него наливают апельсиновый сок. Стакан главного тоже наполняется. Не обращать внимание на то, что на него откровенно пялятся, не получается, но сначала он поест. Тошнота даёт о себе знать, еда безвкусна и хочет выйти обратно, поэтому парень быстро откладывает прибор и откидывается на спинку дивана, морщится. — Где Сэм? Самое главное, что его интересует. — Сэм? — удивлённо переспрашивает Бром и смотрит на своих парней. — Кто это? Бомгю лишь кривит уголок губ. — Спасибо, — проговаривает он и готовится встать, пересаживаясь на край дивана. — Я могу идти? — Да, иди в свою комнату. Чхве не встаёт, переводит взгляд на мужчину в кресле. — Мне нельзя выйти отсюда? Бром смеётся. — Что ты, просто тебе нужно отдохнуть. Стресс, наверно, сильный. В коридоре на обратном пути Бомгю встречает друга. Тот явно удивлён тому, откуда Чхве вышел, но говорит лишь, что придёт позже. Провожает взглядом Бомгю и входит в ту же комнату. — Бром, ты обещал не втягивать во всё это Бомгю. В голосе звучит возмущение и недовольство, брови парня сведены вместе. Бром молчит долго, думает о чём-то, а потом как будто приходит в себя и обращает внимание на вошедшего: — Я его лишь покормил, не кипишуй. Принёс?***
Сэм не отвечает на сообщения. Звонки не сбрасываются, просто никто не берёт трубку. Через три дня Бомгю отвечают таким ненавистным и пугающим «телефон абонента выключен или находится вне зоны доступа». — Что с Сэм? Этот вопрос он задаёт каждый день по многу раз, когда видит Кая. Тот обещал узнать. — Пока не знаю. Утро, Кай только вернулся, судя по одежде. Они живут в разных комнатах, Бомгю мается в тишине и одиночестве. Впрочем, тишина не смолкает и с приходом друга. Неловкость ощущается кожей. — Ну что? Первым сдаётся Бомгю. Хюнин теребит свои пальцы и не смотрит на него. Молчит. — Ну? — Ты помнишь, что случилось? — Что именно? — Су… Сухо. Кай действительно запинается. Нервно сглатывает и отрывает кожицу у ногтя на большом пальце. Теперь молчит Чхве. — Его бросили в огонь. Как ты и сказал. Чхве молчит, потому что нечего сказать. Ему никак. Сухо не жалко, себя не жалко. Нервозность Кая непонятна. — Не я его бросал туда. — Блять, ты хоть понимаешь… Кай перехватывает свои волосы и сжимает пальцами. — Он сгорел заживо. Как, блять, в средневековье каком-то на костре. Одно дело… Замолкает и вздыхает. — Это уже мокруха. Понимаешь? Произносит тихо и поднимает свои блестящие от волнения глаза. Бомгю смотрит в ответ пронзительно, хрипит: — Но ты же всё ещё здесь. Со своим Бромом. — Он не мой! — Да?! Громкость голосов резко повышается, как и напор. — Ещё скажи, что встретил его в столице совершенно случайно, что он по доброте душевной предложил нам работу, дал жильё, платил! Скажи ещё, что не имел с ним дел раньше, ещё в нашем городе?! Чхве поднимается на ноги и сжимает кулаки. — Ты сразу знал, куда ехать в столице, ты всё подстроил так, как будто мы будем музыкантами, чтобы выманить меня. Ты… — Да! Да, блять, я знал! Кай тоже подскакивает. — Но я делал всё, чтобы выбраться из того дерьма, в котором мы жили. Забыл пиздюли от своего ебанутого отца? Или тупую мамашу? Я вот всё помню, я вытащил и тебя тоже! Здесь у нас есть шанс. — Шанс на что? Лучшую жизнь? Бомгю зло смеётся, отчего становится только страшнее, и продолжает: — Твоя лучшая жизнь уже пошла по пизде. Я не знаю, чем вы занимаетесь, но явно не конфеты на рынке продаёте. Такое заканчивается уголовкой. Кай сдаётся, делает шаг назад и выдыхает. Ещё весной вариант переехать в столицу и вступить в команду к Брому казался лучшим, чтобы изменить жизнь. Деньги и свобода подтверждали это несколько месяцев. Жизнь правда изменилась, но этого ли он желал, сидя на берегу болота в их родном городе и наблюдая за застрявшим в ряске мусором. Кажется, он тоже застрял, как отработавший своё, никому не нужный мусор, где-то в болоте. Бомгю тогда пытался сквозь заводскую дымку увидеть звёзды. Запах тлена снова достигает ноздрей, своё новое местоположение Бомгю определил ещё в первый день по геолокации в телефоне, проложил маршрут до городка рядом с автозаправкой, сделал скрин, но запомнил наизусть. — Я поеду к ней, — после долгой паузы произносит Чхве. — Ты ещё не восстановился. Эту фразу Кай тоже повторяет каждый день, обязательно со вздохом то ли усталости, то ли раздражения. — А она? — вспыхивает с новой силой Бомгю. — Она, думаешь, восстановилась?! Ты видел, что с ней случилось, видел её состояние! Или… Он замолкает, переводит дыхание и ловит дёрганные движения друга. — Что с ней? Ты ведь знаешь, да? Подходит ближе к Каю, дотрагивается до ворота рубашки и сжимает в кулаках. — Я не знаю, прости, понимаю, тебе тяжело, но у меня были дела… — Дела! Почему меня держат здесь? — Да брось, никто тебя не держит… — Да? Тогда я поехал к Сэм. Бомгю стремительно бросается к двери, у которой валяются его кроссовки. — Подожди, — рука Кая останавливает его, — давай завтра вместе съездим. — Да пошёл ты! Друг. Последнее слово, как плевок, слетает с губ Чхве вместе с ядом. Он давится им сам, пугается даже, но жестоко, безжалостно оставляет Кая одного тонуть и захлёбываться.***
Ехать с одного конца города на противоположный, а затем ещё в соседний город — долго. Для Бомгю же проходит один миг. Он не думает о жестокости брошенных слов, о ссоре с Каем, о всём том, что они пережили вместе и, да, часто благодаря именно Хюнину и его умениям изворачиваться и находить выход из любой ситуации, даже если этот выход заключался во фразе «ну и хрен с ним!». Помогало всегда. Бомгю не думает и о Сэм, потому что мысли могут зайти не туда, под стать настроению и самочувствию. Стресс не стресс, а желудок даёт знать о себе сосущей внутренности болью, во рту стоит уже привычная горечь. Запоздало понимает, что едет по той самой трассе, но АЗС уже проехал, не увидел, насколько всё выгорело. Автобус тормозит на окраине, остановки здесь нет, вокруг пыльный ковыль да мусор, но кто-то просит остановить, а Бомгю понимает, что ему тоже можно выйти. Погода в конце сентября, как назло, в насмешку, выдалась тёплой и солнечной, со слабым ветерком. Лес внезапно пожелтел, даже посерел, или это пыль скопилась — всё станет пылью, сверху на которую ляжет следующий слой пыли. Идти до нужного района, а потом искать ту, самую последнюю улицу — страшно. И не из-за местных гопников. Чхве не встречает по пути никого. Никого, у кого можно спросить, в какой именно квартире живёт девушка. Парень впервые заходит в подъезд, тухлый запах не сбивает с ног, как и вылетевшая в темноте из-под лестницы кошка. Оказывается, на первом этаже нет квартир. Лестница деревянная, с давно стёртыми ступенями в местах, куда чаще наступают, скрипит при каждом шаге. Поручни кое-где сломаны, в местах слома торчат щепки, готовые зацепиться или даже поранить всякого проходящего. Квартир всего четыре. В проёме двери одной зияет дыра, а внутри свистит ветер, гоняет отвратительные запахи и эхо самого себя. Три другие закрыты, но непонятно, жилые ли. Обычные деревянные двери, больше напоминающие межкомнатные, обтянутые с внутренней стороны войлоком или чем-то таким — по периметру двери серая обивка показывается наружу. Коридор заставлен хламом, тазами, вёдрами, а пол заметно идёт под наклон. Никто не отзывается на стук во все три двери. Бомгю спускается вниз, оглядывается. Он готов ждать хоть сколько. Шагает уже знакомым маршрутом квадратом между двумя клумбами и бетонной лестницей в подъезд. Он думает, что нужно было тогда остаться здесь и дождаться Сэм, она бы вышла или он бы сам нашёл её квартиру. Время никуда не торопится, и лишь к вечеру Бомгю замечает мужчину, неуверенной, явно пьяной, походкой бредущего в его сторону. Парень оказывается рядом с ним стремительно, чем сначала пугает незнакомца и заставляет шарахнуться. — Чё н-надо? Не просто пьяный человек, а омерзительно опухший алкаш с заплетающимся языком, красной мордой и жёлтым фингалом под глазом — не самый приятный собеседник. У Чхве нет выбора. — Скажите, вы зде́сь живёте? — Здесь. — Вы знаете девушку Сэм? Она живёт в этом подъезде с мамой-инвалидом. — Знаю такую, да. — Скажите, в какой именно квартире она живёт? Мужик заметно подвисает, икает и что-то бормочет про бога и крест, который несут все люди, ибо грешны. — А ты, парень, хто собсна? — Я её друг. — Хорошая девушка была, одна тут такая, прям п-б-брилльянт среди нашей помойки. Отец у неё, это, в тюрьме сидел, да там и сдох. От туберкулёза вроде как. Мать вот травму получила на производстве, ходить не могла, вот, но её просто уволили, списали, знаешь. Вот девчонка, это, крутилась. Эх, царствие ей небесное. Алкаш говорит с трудом, заикаясь на каждом слове и повторяя каждое второе по несколько раз в попытке выговорить правильно. Его шатает из стороны в сторону, и смотрит он себе под ноги, как будто читает с асфальта или разговаривает с ним, с асфальтом. Бомгю понимает всё, кроме одного: — Была? — Ну, как же, вот на днях, это, похороны были. Сначала мамаша богу душу отдала, затем сама девчонка, прости хоспади, с собой того… ну, понимаешь. Бомгю не понимает. — Там у нас болото, у-у, гиблое место, вот, она там… того… там даже рыбу не ловят, а она такая молодая да красивая… Все свои слова мужик сопровождает жестами и выразительной для пропитого лица мимикой: где болото (взмах рукой в сторону леса), насколько гиблое (сморщенное в отвращении лицо), «того» (жест рукой, как обычно ныряют в воду). — Таких, знаешь же, это, обычно не поминают, вот, но мы… с мужиками… это… за хорошую девушку. Почему бы не помянуть, правда? Бомгю смотрит на лес, тот шелестит листвой, которая легко опадает и покрывает землю. Лес безразличен, слышал ли он, что сказал мужик, видел ли, как молодая девушка вошла в него и направилась к болоту? Плакала ли она, говорила ли что-то? Вспоминала ли Бомгю? Смотрела ли долго в небо или в омут? В болоте ведь тоже отражаются звёзды. Долго ли мучилась? — …а тут ещё, эта, прикола такая, — продолжает алкаш своё, — наши умельцы, ну, ты только, это, никому, взломали, ну, их квартиру-то. А там, не поверишь, огромные деньги. Ага! Девочка-то, видимо, мамке копила, это, на операцию, что-то такое бабки наши тут шептали. Вот и гуляем который день, а что деньгам пропадать, правда же, ну? И поминаем деваху-то с мамкой… Речи про бога, просьбы простить «дурёху» Бомгю уже не слышит. Одна дверь на втором этаже действительно взломана, просто прикрыта была, парень и не заметил. У порога на вешалке висит знакомая, его, кофта, что он накинул ей на плечи в тот день. На полу следы от грязной обуви, воры не церемонились, ноги не вытирали. В маленькой комнатке открыты дверцы единственного шкафа и тумбы у стола, содержимое валяется на полу. Это даже не полноценная квартира, а малосемейка — клетушка. Зато, как говорит старшее поколение, своя. Кровать и диван, продавленный в середине. Въевшийся в сами стены запах больного человека и лекарств. На антресолях шкафа лежат книги и коробки. Под столом — они же. На единственном подоконнике вянет цветок. В углу, под потолком на старых пожелтевших обоях большое пятно, развод от подтёка как, когда протекает крыша. Бомгю не хочет на это смотреть, но смотрит, впитывает, наполняется этим. Его что-то держит, парализует, гипнотизирует. Новые, неизведанные ранее чувства и ощущения рождаются внутри, вряд ли что-то светлое и доброе, точно не созидающее, совсем не благостное. Сжечь всё дотла. Выжечь, стереть с лица земли, развеять пеплом по ветру. Нищету и нужду, болезни и страдания, боль, вонь, мучения, безнадёжность, отчаяние, обречённость, бессилие. Несправедливость. Сжечь дотла. Бомгю уносит ещё тлеющие угли в своей груди. И фото Сэм.***
Вспоминает ноты когда-то сыгранных произведений Бомгю быстро, руки всё помнят, ловкость не подводит. Он играет в ресторане, развлекает живой музыкой жующих и пьющих гостей среднего достатка, редко соглашаясь на частные заказы. Несложно, каждый день можно играть одно и то же. Сегодня в заведении людей не много, Чхве позволяет себе нестандартный репертуар, после нескольких рок-песен гости не возмущаются, и парень продолжает. К удивлению, менеджер у входа во внутренние помещения смотрит на него и топает ногой в такт, даже ей нравится. В свой перерыв Бомгю отходит к бару, разминает ноги, просит стакан воды. — Простите, — доносится до него мужской голос, — привет! Молодой парень, может, чуть постарше, в обычных синих джинсах и футболке с надписью AC/DC улыбается и выжидающе смотрит на него своими огромными карими глазами. — Я слышал, как ты играл. Он указывает на сцену себе за спину, Бомгю кивает, делает глоток. Парень выглядит уверенно, даже круто, хоть и приветливо. — Меня зовут Кан Тэхён. У нас своя рок-группа, и нам как раз нужен гитарист, — Чхве подмечает, что человек приятный, и смех приятный, тёплый, — вот хочу предложить тебе прийти к нам — нас трое — послушаем тебя, ты — нас, пообщаемся. У тебя хорошо получается. Бомгю привычно молчит, обдумывает, не спешит показывать эмоции и реакцию. — Слушай, у нас не что-то вроде гаражной группы, у нас контракт с агентством, своя студия, пишем песни, продюсируем — всё серьёзно. Если что, поначалу можешь продолжать играть здесь, понимаю, все хотят стабильности. Тэхён вручает вырванный из блокнота лист, на котором записан номер телефона и имя. — Звони, когда созреешь. Яркая улыбка парня засвечивает всё вокруг, как вспышка фотоаппарата, Чхве на мгновение видит себя под светом софитов на настоящей сцене. Ведёт взглядом за спиной парня, тот садится за стол, где весело разговаривают ещё парень и две девушки, одна из которых жмётся ближе, а Кан приобнимает её за талию. На листке бумаги обычный номер телефона, Кан Тэхён обычный, делает обычные вещи. Бомгю пора работать.***
Их накрывают неожиданно. Из рук Бомгю буквально вырывают гитару, заламывают руки назад и надевают наручники. Такое себе ощущение западни, ловушки. Несвободы. В полицейской машине на заднем сидении действительно нет возможности открыть дверь изнутри, парень едет на такой впервые, а звук мигалок слышится совсем иначе. В участке — или куда их привозят — шумно, стоит суета, лишь через время Бомгю видит знакомые лица и замечает широкую спину Кая, тот тоже в наручниках. Значит, Бомгю поймали явно не за несанкционированную игру на гитаре на улице. Только через часа два парня отводят в другое помещение, там уже сидят двое мужчин в костюмах, перебирают бумаги и выглядят уставшими. Чхве сажают на стул и снимают с него наручники. Пока парень потирает руки и оглядывается, следователи — очевидно, это они — бросают на него мимолётные взгляды. — Так, — начинает первый, в коричневом костюме без галстука, — Чхве Бомгю, двадцать лет, школу бросил, из дома сбежал… Глазами мужчина явно продолжает дальше читать досье в его руках. Досье на Бомгю. Вряд ли это повод для гордости. — Значит, решил податься со своим дружком в столицу? Старая жизнь — дерьмо, захотелось денег и свободы… Чхве готов уже усмехнуться — мужик ведь прав. — …и вступили в банду к земляку, так называемому Брому. Парень ждёт продолжения, мужчины испытующе смотрят в ответ. — Чего молчишь? — спрашивает второй, костюм чёрный, галстук просто висит, развязанный. — А что мне сказать? Чхве пожимает плечами, следователи закатывают глаза, вздыхают. Коричневый костюм подаётся вперёд. — Слушай, парень, ты просто мелкая сошка, мы всё знаем. Принеси-подай, туда-сюда, ничего не знаешь и так далее. Расскажи нам всё и ступай с богом, нам не ты нужен. — А кто? — Идиотом прикидываешься? Хорошо. Следователь без галстука берёт дело на себя, достаёт нужные бумаги, прокашливается. — Хюнин Кай и ты прибыли из Коста* в апреле. Верно? Верно. Сразу присоединились к банде Брома. Верно? Вер… — Нет. — Что «нет»? Бомгю не обращает внимание на то, как с ним разговаривают, не просто давят, а борзеют и прут танком. Однако за логикой их странного общения собирается внимательно следить. — Мы приехали стать музыкантами, привезли с собой гитары и играли на улицах города. Полицейские — или кто они — молчат, смотрят подозрительно. — Музыкантами? И как, удалось? — ёрничает коричневый костюм. Кажется, Бомгю понимает, кто здесь «плохой полицейский». — Как видите. Вы взяли меня на улице как раз во время игры на гитаре. — Ты работал на заправке у Брома. Это отрицать же не будешь? — Работал. — Ну, не на гитаре же ты там играл. — Заправлял машины. — И всё? Оба глядят в ожидании. Коричневый костюм заметно злится. — Слушай, лучше давай по-быстрому ты нам всё расскажешь и пойдёшь домой или брякать дальше, а мы своим делом займёмся. Всем будет хорошо. — Подожди, — мужчина в чёрном костюме мягко одёргивает своего коллегу и обращается к допрашиваемому, — Бомгю, если ты боишься, если эти бандиты тебя запугивали, ты только скажи. Здесь только мы, ты в безопасности, мы гарантируем защиту. Знаешь программу защиты свидетелей? Мы защитим тебя. Ты же хороший парень, мы видели твои характеристики из школы, наблюдали за тобой. Знаем, что ты действительно работал на той заправке и работал добросовестно. Мы даже закроем глаза на тот факт, что ты не был официально трудоустроен, бог с ними, с налогами. Просто помоги нам поймать эту банду. Они делают страшные дела, они преступники. Ты же не хочешь быть преступником и закончить жизнь в тюрьме? Наверно, речь «доброго полицейского» должна была пронять и развязать язык. Бомгю спокоен, таким же голосом даёт свой ответ: — Мне всё равно на банду, я их не знаю. И о них ничего не знаю. — Ой, баран! — вскипает уже покрасневший следователь без галстука. — Мы же знаем, что ты в своей гитаре переносишь товар, а те, кто якобы подают тебе милостыню, забирают его из чехла! — Вы нашли у меня «товар»? Последнее слово парень выделяет особо. Красная голова полицейского пыхтит. — Можете доказать свои слова? — Мы обязательно докажем! Только, поверь, сучёныш, тебе тогда будет хуже! Ты пойдёшь как соучастник! Понимаешь?! — Дэвид, не кричи на него, — вступает со своей репликой чёрный костюм, — просто Бомгю ещё молод, горяч, не знает жизни. Понимаешь, дорогой, ты можешь помочь нам и спокойно жить дальше с своё удовольствие. А можешь испортить свою жизнь уголовной статьёй, потом ни один работодатель не захочет иметь с тобой дело, уголовники никому не нужны, уж мы знаем, о чём говорим. Не калечь свою жизнь, парень. — Спасибо за дельные советы… Парню не дают договорить. Злой «плохой полицейский» бьёт кулаком по столу и скалит зубы. «Хороший» выдыхает: — Хорошо-хорошо, мой коллега сегодня не в духе. Поговорим завтра. Отдохни пока, подумай. Бомгю не хочет думать. Ну, мысли крутятся в голове и так, это неконтролируемо, давать же им новую жвачку парень не станет. Что ему совали в гитару или в чехол, Чхве понятия не имеет. Да только маленький, малюсенький даже, непрозрачный пакет из его чехла некто в белой футболке забрал ещё утром, до приезда полиции. Взамен положил полтинник. В своей чистоте парень уверен. Уже месяц он играет в ресторане друга Брома. Работает официально, дело имеет с настоящим менеджером, серьёзной ухоженной женщиной в костюме, туфлях на небольшом каблуке, с красной помадой на тонких губах. В выходные выходит на улицу поиграть для души. За это тоже платят, другой «менеджер», грузный низкий мужчина с вечной щетиной на лице, передаёт деньги лично в кабинете Брома, при нём же. Ночь и день в изоляторе не утомляют, ещё ночь и день не ломают. Даже не будоражат ничего внутри. Как и у следствия нет абсолютно ничего на него самого, подкидывать им информацию, которой и не владеет, о банде не будет. Сотрудничать (шпионить) отказывается. Последнее напутствие «смотри, парень, плохо кончишь» заставляет покивать головой: то ли благодарит за заботу, то ли соглашается. На выходе Бомгю встречает Кая, поникшего, что ли, может, просто уставшего, его тоже держали где-то в участке, допрашивали. У парка друг просит присесть на лавочку и выслушать. Говорит он недолго, с надрывом, теребит пальцы, делает глубокие вдохи и бросает беглые взгляды на Чхве. — Понимаешь? — Нет. Они меняются ролями? Земля перевернулась? Летит в другом направлении? За три дня в изоляторе могло случиться всё, что угодно, новости ему никто не сообщал. — Ты хочешь уйти? — Давай свалим, начнём заново. Хюнин молит, его глаза просят понять и поверить, просят. Уверенный в себе, крутой, местами наглый, безбашенный, лёгкий на подъём, эмоциональный — что с ним стало? — Долго будем бегать? — Да блин! Нам только по двадцать, только попробовали, не получилось. Что мешает попробовать что-то ещё? Можно здесь же, или уехать в другое место — все дороги открыты нам. Бомгю невесело смеётся и почему-то вспоминает Кан Тэхёна, улыбчивого парня в ресторане. Интересно было бы узнать, из какой он семьи и какой путь проделал, вопреки чему шёл, почему до сих пор улыбается так ярко. — Прости, брат. Чхве хлопает друга по колену и поднимается, не глядя на растерянного Кая, ставшего вмиг беспомощным ребёнком. — В смысле? Мы разве не вместе?.. — Я уже иду по дороге, не хочу никаких других. — Бомгю!.. Парень уходит, руки держит в карманах, спина немного сгорблена, голова опущена.***
В кабинете Брома постоянно разные люди, кто за что отвечает, Бомгю всё равно. Он только что вернулся из полицейского участка и хочет в душ. — Прошёл проверку, значит. Бром смотрит пристально, с лёгкой улыбкой. — Это была проверка? Чхве бы не удивился, если бы его проверяли. Три дня в изоляторе — фигня, а сдать он просто не мог — нечем. — Да нет, — мужчина меняется в лице, отворачивается и мнёт пальцы, — менты действительно копают под нас. На борту завелись крысы. Теперь он разглядывает своих людей и стучит ногой по полу. — Я как будто попал в голливудский блокбастер. Бомгю не шутит ни разу, зато хозяин усмехается. — Хочешь главную роль? — Нет. — Жаль. Главарь банды тянется к столику и берёт стакан, отпивает. — Где Кай? — Ушёл, — просто отвечает Бром. — У вас так можно? Мужчина гнусаво смеётся, отчего проливает несколько капель на рубашку, смахивает их и продолжает весело: — Мы же не секта какая-то, хочешь — уходи, никого не держим. — Почему я тебе не верю. — Ну, — главный встаёт на ноги, — это твоё право и дело, во что и в кого верить. Мужчина подходит к затонированному окну, с улицы его никто не увидит. Делает ещё глоток из стакана. Кто-то из парней у стены переступает с ноги на ногу, скрипит кожа ботинок. — Я тоже могу уйти? — Свободно. Бомгю почему-то кивает несколько раз головой, сам себе и своим мыслям. Дверь за ним закрывается тихо. На лице Брома цветёт улыбка, он знает, что… …парень приходит к нему через неделю. Сам. Спокойно садится на скрипучий диван, вслух замечая, что он жутко неудобный. — Будет свой кабинет, купишь, какой захочешь. Ты что-то хочешь мне сказать? — А ты? Бром уже привык смеяться с совсем не шуток парня, его наглость веселит. Бомгю ему кое-кого напоминает. — Что ж, мне есть что тебе предложить. Рассказывать всё сразу не собираюсь, не надейся. Чхве согласно кивает, слушает внимательно. — Это длинный путь, уверен, что хочешь? — Уверен. — Это не главная роль. Никто не заметит, не похвалит, Оскар не вручит. Грязно и омерзительно, руки испачкаешь… — Это всё? Парень перебивает в нетерпении, а Бром снова хмыкает — ну, что за человек! — Хорошо. Мужчина поднимается со своего места за столом и присаживается на кресло рядом с гостем. — Первая откровенность. Чхве Ёнджун, приятно познакомиться. — Я знаю. — Откуда? Брови главаря взлетают вверх от удивления и неожиданности. — Отец по пьяни как-то про тебя рассказывал. — Вот сукин сын, — сквозь искренний звонкий смех ничуть не зло проговаривает Бром, — даже не хочу знать, что именно он там наболтал. Твой отец тот ещё мудак. — Что я буду делать? Смех обрывается, однако главный не спешит отвечать, смотрит прямо, щурится. — Не переживай, скоро узнаешь. Бомгю уходит, провожаемый взглядом Брома, который неизвестно который раз за это время хмыкает и дёргает головой: этот парень определённо сильно кого-то напоминает. Соседняя, смежная комната обустроена как гостиная. Во главе, на кресле сидит седовласый мужчина, пожилой, но всё ещё высокий, стройный и опрятный, его можно назвать франтом. — Сидишь? Бром спрашивает с порога и садится рядом по правую руку. — А что мне ещё делать. — Слышал, ты вчера был в борделе. Как, спина не болит? — откровенно стебётся младший. — Смейся над стариком, смейся. Не заметишь, как сам таким же станешь, а новое поколение сменит тебя и не подавится. Ты уже и сам не молод, не забывай, годочки идут. Преемника себе выбрал, молодого только слишком. — Я был такого же возраста. — Да? Уже забыл. — Он мне невероятно напоминает меня же, до мурашек. Прям очень похож! — Друзей твоих убил не я. А этому пареньку пришлось пережить ого-го. — Кай был крысой, заслужил. — Это верно, этих нужно давить. Что ж, — старик поднимается, опираясь о подлокотник, а затем о спинку кресла, — следи за ним, мало ли, молодость, она такая. У двери на выход, о котором знают лишь единицы, пожилой мужчина останавливается и слегка оборачивается. — А знаешь, чем вы ещё не похожи? Бром молчит, ждёт продолжения. — Твоя Бетти жива. Бром молчит, но подскакивает на ноги с широко раскрытыми глазами и испугом в них. — Да, Ёнджун, можешь считать меня старым мудаком, но я всё это время знал, что она жива и здорова. Кстати, имя она не меняла, можешь найти её. Чхве ядовито щурит глаза. — Не боишься, старый, что одним прекрасным утром можешь не проснуться? Старческий смех напоминает скрип несмазанной калитки. — Милый мой, в моём возрасте такого не боятся, а ждут! Что ж, Чхве Субин уходит на заслуженный отдых, Чхве Ёнджун официально становится главным. А мелкого своего отдай в школу, не помешает для общего развития.
