Im|perfection

      

<…>

      На утро Николас обнаружил себя в одиночестве. Размякшие мышцы отзывались благодарностью за сон в мягкой постели. С ума наёмник ещё не сошёл и помнил, что засыпал в очередной раз на полу с Вэшем за спиной, так и не сумев найти с ним компромисс. А ещё мог покляться, что слышал, как захлопывается дверь.       Ругаясь себе под нос, Николас натянул на ноги пыльные ботинки и вышел в пустеющий коридор. Рука на автопилоте потянулась к помятой пачке в кармане, но за прошедшие дни Луинда успела несколько раз отчитать юношу за попытку покурить на подземной станции, поэтому он смиренно вложил сигарету за ухо.       Мелочь, а всё равно немного заземляет.       Бессмысленными ритуалами дрессировали в Оке Михаила, выдалбливая покорность на внутренней стороне черепа. Чтение молитв, перебирание в руках чёток, поцелуй креста — всё это неизменно выдёргивало в памяти огрызки неприятных воспоминаний. По этой причине Николас избрал иной ритуал, который возвращал его в Хоупленд: туда, где захоронен он прежний. Никотин служил проводником в ту мирную приютскую жизнь, столь отличающуюся от нынешней.       Вышагивая по бесконечным лабиринтам подземной станции в поисках компаньонов, Николас раздумывал над идеей присоединить к Вэшу какие-нибудь датчики, а к себе — контакты, посылающие разряды тока, чтоб жалило каждый раз, когда стрелок шевелится.       С тех времён, когда юношу (вернее, ещё мальчишку) окрестили благословенным дитя, нормальный крепкий сон испарился бесследно: спал Николас чересчур чутко, ощущал опасность за версту и подрывался, хватаясь за оружие, от малейшего шороха; часто не спал совсем, лежал с закрытыми глазами долгие часы, не в силах отпустить разум и расслабиться.       Однако после более двух недель подле Вэша в отражениях Николаса встречало безобразно посвежевшее лицо, точно он пребывал в беззаботном отпуске: синяки под глазами посветлели, белки не выглядели воспалёнными, вернулся (почти) здоровый цвет лица — выражение бесконечной усталости на нём растаяло.       Странно.       Голоса послышались из-за приоткрытой двери. Журналистки, сидя на высоких стульях, внимательно наблюдали за происходящим на мониторах, бегая глазами от одного к другому; на вошедшего внимания не обратили, слишком увлечённо делая заметки в блокнотах. Луинда сдержанно кивнула в знак приветствия. Вэш, развернувшись в пол-оборота, растянул губы в улыбке — в ней читалось выражение какого-то плутовства, и Николас помрачнел, прекрасно осознавая, с чем это связано, но всё же подошёл ближе.       На центральном, самом большом мониторе, то и дело всплывали и исчезали окошки, пока Вэш дирижировал над клавиатурой, не глядя попадая по кнопкам. Среди архивного вороха файлов с Земли разыскалась нужная информация, после нажатия на кнопку «play» из динамиков посыпались звуки. Журналистки и Николас асинхронно напряглись и поёжились: это было нечто среднее между звучанием расстроенной виолончели, тоскливым криком и скрипом несмазанных механизмов автомата. Вдоль хребта гроздьями скатывали мурашки.       — Что это?.. — осторожно интересуется Мерил и ладонью проводит от шеи до затылка, смахивая необычный холодок, ласкающий кожу.       — Пение китов, — отвечает Вэш, его губы трогает мягкая улыбка. — Не совсем похоже на то, что я слышал, но близко.       «Пульт управления» Луинда берёт в свои руки, окошки на экране сменяют друг друга и включается другая запись. Теперь мелодия кажется менее жуткой, к ней примешиваются щёлкающие и мурчащие тона.       — Дельфины? — высказывает предположение Николас и машинально подносит сигарету к губам. Луинда одобрительно кивает, но затем хмуро косится на юношу. Тот спешно убирает сигарету обратно за ухо, цокая языком.       — Косатки, — поправляет его Луинда. Какое-то время Вэш молчит, прислушиваясь к записи и сопоставляя её со своими вчерашними воспоминаниям, затем несколько раз медленно кивает. Запись проигрывается заново. Не по настроению, но по структуре она ближе к тому, как звучал Живой Агрегат.       — О чём они поют? — интересуется Милли, часто хлопая своими пушистыми ресницами.       — Что скажешь, Николас? — покровительственным тоном обращается Луинда, желая отвлечь юношу от пагубной привычки и внедрить в общий диалог. Ощущение у Николаса складывается такое, будто его вызвали отвечать у доски, хотя школу он никогда не посещал.       — Ну, — сипло прокашлявшись, он складывает руки на груди, а кончики ушей отчего-то алеют. — Сложно сказать. Животные издают звуки для коммуникации: идентифицируют самих себя и членов своей семьи, поют в период размножения или во время охоты. Иногда это — самопрезентация, как у певчих птиц. Что-то вроде звукового автографа, наверное.       Мерил морщит нос и озадаченно препарирует Николаса глазами. Она вкрадчиво спрашивает:       — Откуда такие познания в земной фауне?       — Читал, — безынициативно бубнит наёмник и отмахивается. Бесило то, что свойственное журналистке любопытство каждый раз откликалось в нём самом. Когда-нибудь он попытается ей популярным языком объяснить, что не всегда стоит рыть вглубь в поисках сути, не всегда оно стоит того.       — Тогда почему мы сравниваем пение Агрегата с пением именно косаток? — встревает Милли, переводя беседу в изначальное русло. Немного подумав, Луинда отвечает:       — У них более сложная социальная структура и, как следствие, система речевых элементов усложняется; пение косаток состоит из устойчивых модуляций — слогов. Во время охоты косатки «переговариваются» между собой, потому что рыба их «не слышит»; в то же время плотоядные родственные виды, чья основная добыча — тюлени, более молчаливы. Однако есть существенное и важное отличие от других млекопитающих: если условная кошка издаёт характерные звуки, зная их с рождения, даже если за всю жизнь не встретит представителя своего вида, то косатки учатся «говорить», почти как люди, в процессе познания окружающего мира. Обитая в разных географических зонах, у семейств косаток формируются разные диалекты. Для того, чтобы установить семантическое значение их пения… — подводя к итогу свой монолог, Луинда остановилась, подбирая нужные слова.       — Нужен «ключ», — вслух озвучивает свои мысли Вэш. Содержание песни Живого Агрегата оставалось за гранью понимания юноши: он сумел лишь наугад считать настроение и успокоить существо тем приёмом, что имелся в арсенале; приёмом, которому научила его Рэм — мягкой колыбельной.       — Для расшифровки необходимо сопоставлять повторяющиеся ситуации и сигналы, которые при этом издаёт существо, — объясняет Луинда. — При большом количестве данных искусственный интеллект сможет «перевести» пение на человеческий язык. Тот факт, что Агрегаты способны издавать звуки… Если удастся расшифровать этот «язык», то станет возможным предвидеть причины поломок и своевременно их устранять. Не исключено, что пение Живого Агрегата чем-то спровоцировано, — резюмирует женщина и откидывается на спинку стула. Её глаза искрятся неподдельной радостью: в многолетнем изучении природы межпространственных столь таинственных существ наступило некое затишье, и теперь наклёвывался новый прорыв, а за ним — новые перспективы. Дух учёной захватывал благоговейный трепет.       «Спровоцировано… Взрывом в Июне?», — думает Мерил и делает об этом пометку в блокноте.       Орудуя над кнопочной панелью, Луинда проверяет вчерашние и сегодняшние записи установленных накануне дополнительных приборов, в них — ничего. Всё, что имелось сейчас на руках — эфемерные воспоминания Вэша. Задумчиво вздохнув, женщина вернулась к просмотру архивных файлов.       Повисла тишина, периодически раздавалось клацанье кнопок.       Николас топтался на месте: температура воздуха на подземной станции ниже минимум на двадцать кельвинов по сравнению с пустыней — непривычно холодно. Журналистки дискомфорт не ощущали в связи с тем, что в офисных стенах царствовал кондиционер и такие перепады температур были не в новинку.       Если в первые часы здесь прохлада казалась приятным даром, то теперь, успев «остыть», Николас то и дело разминал конечности, пытаясь согреться. Терморецепторы кожи скучали за солнечными лучами. В довесок здешняя прохлада ощущалась неприятно знакомой: в операционной, прикованный к столу, терзаемый учёными-врачами, Николас чувствовал мерзкое покалывание в конечностях, что неизменно сопровождалось новыми порциями боли, каждая — в стократ хуже предыдущей. Опасности рядом — никакой, но волосы на загривке стоят дыбом, словно в любую секунду Николаса полоснут хирургической сталью. Время от времени ассоциативная память играет с ним злую шутку.       По напряжённым натянутым нервам, как по струнам, брякнуло липкое ощущение, что за ним наблюдают.       Наёмник слишком хорошо натаскан, чтобы перепутать это с чем-то иным, но никто из присутствующих в этот момент на него не смотрел.       — Замёрз? — чуть наклонившись к нему, полушёпотом спросил Вэш, развеяв параноидальное подозрение. Опешив, Николас раскрыл рот, но ничего язвительного придумать не успел — красный плащ обнял его плечи.       «Мысли же он не читает?..»       Не глядя на напарника, Вэш по-странному улыбнулся, и от этой улыбки кожу в очередной раз обдало волной терновых мурашек.       Тогда, в лаборатории, за непроницаемым стеклом стояли молчаливые наблюдатели-мучители; Николас не видел их лиц, но всегда знал, что они смотрят, изучают его, проверяют на прочность. Считают, сколько ещё раз он должен умереть на операционном столе, чтобы приблизиться к неведомому идеалу.       От наблюдения Вэша не разило ничем подобным. Больше похоже на то, что за тобой присматривают. Настораживает, но не пугает.       Николас застёгивает полы плаща, укрываясь его теплом, и мстительно пихает локтем напарника в бок, вызывая у того лёгкий смешок.       

<…>

             Это — не акт мести. Легато Блусаммерс выполнял приказ с покорной педантичностью: изрезать, изуродовать, лишить всякой надежды, подвести к черте, за которой — помешательство.       Однако есть какое-то особенное удовольствие в том, чтобы применять придуманные людьми пытки на самих людях: те самые, которым подвергался Блусаммерс в юности. Страх порождает или безропотное покаяние, или ярость, граничащую с безумием. Мужчина заполучил оба приза.       Страх, отчаяние — они вспороли природную мягкость души, открыли червоточину, выпуская из неё удушливый чёрный дым; Легато вдыхал его, но теперь с наслаждением. Най научил его этому. Что важнее — наделил жизнь Легато смыслом.       Их первая встреча стала концом и началом.       Тогда юноша желал лишь одного: чтоб некая незримая сила забрала его глаза. Глазами он видел лишь уродство.       За стуком каблуков последовало спасение. За металлическим лязгом, разрубающим плоть, настало освобождение. Гнилой воздух, впитавший человеческие пороки, оседал. Легато предстал с оголённым телом и болью, с натянутыми жилами, вымоченный в скверне, перед лицом единственного во всём мире чистого существа. Идеального существа. Милосердного существа.       Най счёл, что обезображенный смертный станет полезным — и Легато стал. Стал продолжением Его воли.              В помещении смердело концентрированным запахом медицинского спирта, кровяным металлом, мёртвыми гнойными тканями, потом и прочими выделениями тела, что предавалось ожесточённой каре, — система вентиляции не справлялась.       К металлическому столу приковано нечто, ещё хранящее в себе черты того, что зовётся человеком, но всё сильнее отдаляется от этого определения. Стоит отдать должное: пойманная жертва — мужчина, числящийся среди государственной элиты — обладала крепким телом и духом. Его глазные яблоки беспрестанно крутились; внутри одного — кровоподтёк, на нижних ресницах — капля, похожая на слезу, но более плотной, густой консистенции.       Трое медиков коршунами кружили, поддерживания чужую жизнь, не давая заснуть. Нет, смерть — это щедрость; виновники же должны ощутить, впитать всё.       В серебристый контейнер Легато отбросил ампутационный нож и посмотрел на перепачканные кровью белоснежный перчатки, губы скривились. Руки словно бы тошнило.       — Рано или поздно ты всё расскажешь. К чему оттягивать? — сказано холодным тоном. В нём не сквозило ничего похожего на жалость. С него капало отвращение.       Самое тяжёлое в лишении свободны — то, что в мыслях ты всё ещё на воле: у тебя есть власть не только над своей, но и чужими жизнями, есть деньги, влияние; ты что-то значишь и обладаешь теми многими благами, что недоступны обычным смертным.       Человеческая суть корнями уходит в способность адаптироваться — кажется, нет ничего, к чему человек не смог бы привыкнуть. Если заключить его в темницу, лишить всякой возможности двигаться, он привыкнет и к этому: укутается в свои малочисленные воспоминания, придумает новые. Будет жить внутри своей головы. Может, для него будут доступны песчинки мимолётного счастья.       Пленнику же возможности адаптироваться к боли не давали: штопали рвань его тела, вливали в кровеносные сосуды регенерирующие препараты, тем самым обнуляя память клеток и запуская цикл страданий с начала.       Ты помнишь копошение внутри распахнутой грудной клетки, доводящее до терминальной агонии.       Ты закрываешь глаза, и теперь это нечто далёкое, что было с другим тобой. Новый ты девственно чист.       Вытирая перчатки от въедливой грязи, Легато кивает на стул, и подручные медики отстёгивают пленного, перемещают его, сковывают конечности вновь. Мужчина делает болезненный короткий вдох, пытается сплюнуть мешанину изо рта — выходит из рук вон плохо, мешает отсутствие части зубов, и плевок скатывается по сморщенному подбородку. Держать голову прямо не представляется возможным, и пленник откидывает её назад, беззвучно закрывая-раскрывая рот. Взглянуть вниз не решается — туда, где чуть ниже колена прилипала к плоти ткань разрезанных брюк.       Интуитивно Легато поворачивает голову вбок, стоя спиной к двери; та через мгновение распахивается с ощутимым порывом воздуха.       Стук каблуков резонирует в подвальных стенах, рикошетом прилетает в барабанные перепонки. Взгляд Найвса сухой, даже ленивый; он мажет им по спине Легато, как наждачкой. Подчинённый нутром ощущает, что им недовольны.       — Долго, — констатирует скучающим тоном Найвс и проходит вглубь. Коршуны-медики суетливо бегают, приносят для него стул и спешат на выход, около которого примëрз Билл Конрад — собачонка в белом халате, ждущая команды.       Найвс садится напротив пленника, кладёт нога на ногу и ставит локоть на колено, подпирая подбородок ладонью. Ждёт.       Позвоночник Легато от напряжения хрустит: вокруг них хаос и грязь, а ещё доказательство его неоконченной работы.       — Смотрю, вы подружились.       Пленный мужчина находит в себе силы, чтобы взглянуть на говорящего единственным уцелевшим видящим глазом. Жмурится от боли, фокусируется на безразличном лице.       — Хочешь познакомить его со своей семьёй?       Пленный пытается выкрикнуть «нет», но заходится в приступе кашля, мотает головой из стороны в сторону. Слюна взбивается в пену и сочится сквозь сомкнутые губы; вздувшееся волдырями лицо заливается иссиня-лиловым.       — Как грубо! — полусмеясь восклицает Найвс и вскидывает свободную руку, подзывая пальцами. Конрад кладёт в неё прозрачный зиплок. — А ведь Легато очень обходительный по отношению к вам, людям.       На слове «обходительный» у Легато нервно дёргаются веки, он пытается проморгаться, смахнуть жжение в глазах, крепче сжимает отведённые за спину руки в кулаки. Затхлый воздух становится тяжелее, что практически можно осязать кожей.       — До пяти сосчитать сможешь? — подцепляя пальцами край полиэтиленового пакета, Найвс откидывается на спинку стула и вертит содержимое на весу. — Давай.       Пленённый мужчина не пытается разглядеть, что это — тщетно. Вся окружающая действительность схлопнулась и сжалась: казалось, ничего нет, кроме стали глаз, обрамлённой светлыми ресницами.       Вокруг грязь, смердит многодневными страданиями плоти, поблёскивающая в белом свете ламп пыль кружит и оседает на окровавленные поверхности, но он — мучитель — воплощение безукоризненности.       — Один… — хрипит пленный, еле ворочая языком в воспалённом рту.       Уголки губ Найвса дёргаются вверх. Он расстёгивает пакет и с лёгким щелчком кидает часть содержимого в тревожно вздымающуюся грудь заключённого.       С силой моргая, мужчина сосредоточено смотрит на то, что глухо приземлилось на его бедро.       — Ну? Дальше!       Это — аккуратный маленький пальчик. Кажется, мизинец. Крохотный ноготок покрашен зелёным лаком.       — Два… — шевелит губами и говорит почти беззвучно.       В грудь снова прилетает отвердевший кусок, падает туда же. Ноготок, кажется, среднего пальца окрашен в розовый — он тоже детский.       Пленный дёргается от внутреннего порыва, его подбородок почти касается груди; с лица текут не то слëзы, не то слюни вперемешку с потом. Три молчаливых свидетеля наблюдают, как человек, которому было, что терять, остаётся бездомным. Как по крупицам разваливаются остатки его рассудка; они утекают, точно песок, сквозь пальцы.       — Дальше!       Нет ответа, только бесформенные завывания разбитого горем.       Цокнув языком, Найвс неспешно поднимается со стула, на ходу вынимает из ножен орудие — то самое, которое он обнаружил рядом с Рэм, когда уже было слишком поздно. Мужчина дёргает за волосы пленного, поднимая его голову, чтобы заглянуть в лицо — увидеть в зенках муки. Возможно, раскаяние. Голую ненависть.       Найвс упивается тем, что видит, недолгие секунды, после чего заносит нож и вонзает его снизу, протыкая голову насквозь — от подбородка до носа. Вой и хрип превращаются в скулёж, кровь булькает во рту жертвы и стекает по шее.       Найвс дëргает рукой, стряхивает с лезвия багряную вязкость, кутает нож обратно в ножны.       Может, люди, похоронив Бога вместе с Первым домом, возомнили, будто за ними никто боле не присматривает. Может, это то, какими они были всегда — неважно. Неважно, что они о себе возомнили. Найвс сотрёт в порошок всё их напускное величие. Противопоставит им их же вседозволенность.       — Заканчивай, — бросает на выходе.       Оставшись наедине с пленным — почти трупом — Легато чувствует, как нехотя возвращается восприятие собственного тела: ослабевшие колени скрипят, а приступ тошноты одолевает теперь и глотку, не только руки. Он проводит ладонью по взмокшему загривку, впиваясь ногтевыми пластинами в кожу, сдирая её до кровавых ран.              

<…>

             Дорога до Смол Джерси заняла не больше суток. Сюда спутники направились с конкретной целью: необходимо установить причины сбоев в работе Живого Агрегата — единственного, что имелся у города — и устранить поломку, известие о которой пришло на подземную станцию SEEDS.       Находился пункт назначения по соседству с потерянным Июлем.       Упоминание о сгинувшем городе отразилось на лице стрелка чем-то абсолютно нечитаемым. Улыбался Вэш, как и всегда, широко, часто невпопад и не по делу, но сквозило в нём уязвимостью, которую Николас не единожды лицезрел за время их скитаний и теперь без усилий замечал.       Эмпатичным себя наёмник назвать не мог; скорее, по выработанной привычке мог осязать настроение. В этой привычке нет нужды теперь. Вульфвуд — не спасатель, он не нянчится боле с обиженными и обездоленными. Вульфвуд — каратель, он находит отступников, предателей ордена, расправляется с ними, по локоть окуная руки в кровь — и свою, и чужую; за грязную работу получает щедрое вознаграждение. В эти моменты тошнота накатывает на него волнами, укачивает до блевоты. Николас раскуривает сигарету, отсылает деньги в Хоупленд и недолгое время убаюкивается не то облегчением, не то смирением.       В привычке этой нет нужды, но она не оставляет наёмника в покое, и он обращает внимание на то, что не должен. Большую часть времени он не помнил, не держал в уме, что Вэш — нечто иное, нечто отличающееся от привычных приземлённых явлений. Не мудрено: выглядел стрелок обычно, практически сливался с толпой. Разве что конечности у него слишком длинные и угловатые, радужка слишком блестящая и яркая, нрав слишком миролюбивый, движения — безукоризненно отточенные…       Многовато «слишком» для «обычно». Их Николас заметил запоздало: стоило столкнуться лицом к лицу с люминесцентными узорами, с электрическим гудением и ударами током при касании, и отличия — как оказалось, явные — хлынули потоком на сознание.       За водительским местом Милли сменила утомившуюся напарницу, и Николас, пихнув соседа в бок, похлопал себя по ноге и кивнул в приглашающем жесте. Молчавший и смотревший в окно всю дорогу Вэш стушевался, поджал губы, внутренне упорствуя против самого себя, но борьбу отложил — вместе с очками в карман — на потом. Белокурый затылок коснулся бедра, и Николас накрыл ладонью лицо стрелка, пряча от жгучих солнечных лучей — и, возможно, от внешнего мира. Понимающим взглядом Милли окинула двоих в зеркало заднего вида и улыбнулась; наёмник неловко повёл плечом и уставился на песчаные просторы так, будто видит их в первый раз.       В иные моменты (совсем как сейчас) Вэш делался до того маленьким, точно один из детей в приюте, что его уязвимость становилась чрезмерностью — недозволительной для того, на чью долю уготовано столь многое. Спектр чувств, что демонстрировал Вэш, ширился вдаль, как горизонт под небосклоном.       Потусторонний хлад его кожи казался приветливым.              Квартет припарковал автомобиль поодаль от людских глаз, за крупной скалой; корпус тачки предусмотрительно накрыли холщовой тканью, скрывая логотипы «Бернарделли Ньюз» — от греха подальше. Всё, что связано с государственным аппаратом, в этих краях не жаловали.       Смол Джерси назвать городом — чистое преувеличение. Это, скорее, лагерь, расположившийся сбоку от потерянного Июля и состряпанный из его обломков — из тех соображений, что молния не бьёт в одно место дважды. Что, конечно, неправда: бьёт, но с меньшей вероятностью.       На подходе к городу-лагерю стоит высокая кривая металлическая арка, а на ней висит канат, завязанный в петлю для повешения — так здесь расправляются с неугодными чужаками. Гостеприимством и не пахнет. Зданий немного, сплошь низкие и обветшалые постройки, которые, казалось, даже ветер может смести. Самое крупное двухэтажное строение находилось по центру относительно арки, вывесок на нём никаких не было. Зато шум, доносившийся оттуда, куда лучше представлял заведение.       По небу плывут редкие сиротливые кучки облаков, отбившиеся от остальной стаи. Солнце наполовину укатилось за горизонт.       — Слушайте сюда, цыплятки, — строгим тоном начал Николас. Поманив к себе двумя пальцами Вэша, он повязал на его лицо платок, сложенный треугольником, таким образом, что острый конец свисал до шеи. — Сейчас мы зайдём в курятник, полный голодных койотов. Ваша задача — держаться меня и не пищать лишний раз.       Переглядевшись, журналистки пожали плечами, а стрелок лишь сдержанно хохотнул в кулак на такую показательную серьёзность.       Внутри заведения стоял оглушительный шум, состоящий из громких разговоров, гогота и звяканья посуды. Обитателями являлись преимущественно наёмники всех мастей, головорезы, дезертиры и проезжающие мимо разнорабочие. Подобный сброд стекался сюда в основном ради пересудов.       Чеканным шагом Николас пересёк заведение по прямой до барной стойки, за которой грузный мужчина протирал чумазой тряпкой чистые бокалы. За наёмником компаньоны просеменили, стараясь не оглядываться по сторонам и не глазеть на представителей местной фауны. На периферии зрения поблёскивали корпуса револьверов, пистолетов и ножей, что или лежали боками кверху на столах, или мелькали в воздухе, когда жарко спорящие ими размахивали. Пропуская девушек вперёд себя, Вэш загородил их от любопытных взоров.       — Бутылку бренди и чего-нибудь съестного на… — наёмник запнулся на «четверых», вспомнив об аппетитах своих спутников, затем добавил: — На пятерых.       Продолжая мучить брюхо несчастного и так уже чистого бокала, хозяин заведения не удостоил подошедших и взглядом. Фыркнув, наёмник подтащил Вэша за рукав плаща, ткнул пальцем в нашивку с надписью SEEDS и прорычал:       — Выдай достопочтенным механикам пойло и еды ради процветания вашего загибающегося Эдема. Идёт?       Бегло считав буквы, мужчина отложил своё занятие и принял протянутые ему бумажные купюры, повернул голову на сорок пять градусов и сухо кивнул человеку, что подпирал стену и жевал зубочистку. После сигнала тот уселся на своё место.       — Займите столик в углу. И ведите себя хорошо, — хозяин ухмыльнулся и нырнул за ширму, где, по всей видимости, находилась кухня. Или некое её подобие.       Вести себя хорошо — забавное напутствие, учитывая окружающий их контингент.       Компания прошествовала до указанного столика, собирая пытливые взгляды на своём пути, и расположилась, ожидая свой заказ. Расслабиться не получалось: ты словно залез за кусочком сыра в мышеловку, желая полакомиться, но любое лишнее телодвижение активирует механизм, который тебя с хрустом раздавит. Адреналин кипел в крови, усталость и недружелюбная атмосфера давили на пульсирующие виски.       Не поддаваясь общему настрою, Николас показательно развалился на стуле, закинул лодыжку одной ноги на другую и приплюсовал клубы сигаретного дыма к общему мареву. Поддержав инициативу, Вэш улыбался уголками глаз журналисткам, давая понять, что всё под контролем и волноваться не о чем.       Мерил прочистила горло, кашлянув в кулак, и заговорила:       — Во сколько завтра выдвигаемся?       — Выдвигаемся? — бровь наёмника изогнулась дугой, он отрицательно покачал головой. — Вы никуда не идёте.       — Почему это? — журналистка сощурилась и облокотилась на стол. Николас отвёл взгляд на напарника и присосался к табаку, желая наверстать те долгие минуты, что они с никотином провели порознь.       — Понимаете, — начал объяснять Вэш, — Неизвестно, с чем мы можем столкнуться. Не стоит лишний раз подвергать себя опасности. Обо всём мы вам в подробностях расскажем после.       Кроме озвученной существовала ещё одна причина, не менее важная: Вэш не хотел, чтобы они увидели, что из себя представляет процесс починки. Невозможно предугадать, какую реакцию это вызовет у журналисток, а сталкиваться с ужасом или отвращением в их глазах — эта перспектива пугала.       Уместив пять тарелок в своих руках, хозяин заведения прожонглировал посудой, расставив её на столе, и спустя полминуты вернулся со стаканами и двумя бутылками спиртного.       — Bon appétit, достопочтенные механики, — театрально поклонившись, мужчина удалился.       Увидев развалистые горы спагетти с шапочками из томатной пасты и вялеными помидорами, компаньоны засияли, шумно сглатывая хлынувшую слюну. День был долгий, жаркий и такой же тягомотный, как многие предыдущие, поэтому возможность набить брюхо и напиться до состояния нестояния откликалась радостным восторгом. Обняв руками бутылку бренди, Николас открутил крышку и разлил огненную воду по стаканам, пока все остальные с невиданной скоростью накручивали спагетти на вилки и уплетали лакомство за обе щеки, причмокивая от удовольствия.       — М-да-а, — протянул наёмник, рассматривая рыжую жидкость и болтая её из стороны в сторону, — Нашёл на свою голову прожорливых тунеядцев.       — Ты не платил ни за аренду, ни за еду, пока жил у меня, — ехидно хихикая, подметил невзначай Вэш.       — И на бензин скидывался всего лишь дважды, — подхватила Мерил, размахивая вилкой в воздухе. Милли тоже вставила свои пять копеек:       — И блоки сигарет мы тебе несколько раз покупали.       — Какие вы мелочные! — за шутливо-обидчивым восклицанием Николаса последовал общий смех.       Тарелки постепенно опустели. Последнюю, пятую Вэш и Милли разделили пополам, в очередной раз поражая напарников своими бездонными желудками.       За открытым окном сгущалась ночь, свистел ветер, задувая внутрь заведения взвесь пустынной пыли; громкие разговоры не стихали, несколько столиков перекидывались картами в покер. Из иных развлечений только дартс, который остался всеми проигнорированный, ведь регулярной стрельбы здешним завсегдатаям и так хватало в повседневной жизни.       — Вы обязаны будете прочитать статью, — увещевала заалевшая Мерил, нахмурившись и покачивая стаканом так, что бренди переливался через края. Попытки Вэша салфетками убрать небольшие лужи успехом не увенчались, и девушка безбожно вымокала рукава своей белой куртки. — Обещайте, что прочитаете. Обещаете? И внукам своим покажите, если они у вас будут.       — Может, сначала детям? — весело спросил Вэш.       — На ваше усмотрение! Сначала можно детям.       — Обязательно, — подперев подбородок рукой, Николас накинул на свою речь лёгкий ироничный флёр, насколько позволял неуправляемый заплетающийся язык, — Если после твоей статьи не начнётся гражданская война.       — После неё начнётся мир во всём мире, — девушка бубнила, полусонно свесив голову.       — Тогда постараемся его защитить, — прощебетала Милли. Кажется, она была единственной из компании, на чьи речевые способности не оказывала влияния пьяная одурь. Иммунитет к алкоголю или что-то вроде того. Две бутылки бренди подозрительно быстро опустели.       — Звучит как тост! — Вэш поднял кверху пойло, и все остальные, последовав его примеру, тоже. Компания звонко чокнулась.       В момент, когда Вэш слегка отодвинул платок на своём лице, чтобы губами коснуться стакана, на него пристально смотрел мужчина бандитской наружности, пытаясь рассмотреть получше. Николас, заметив это, развернулся в пол-оборота и громко рявкнул:       — В свою кружку смотри, ебло ослиное!       В заведении повисла жуткая тишина.       Десятки пар глаз уставились на столик, стоящий в углу. Мужик на секунду опешил, в следующую секунду его лицо посерело, потом — побагровело, и он потянулся к кобуре на своём бедре, щёлкнув застёжкой. Воздух заискрился напряжением. Сонная Мерил встрепенулась, Вэш выпрямил спину и сосредоточился на каждом шорохе и движении вокруг.       Вдруг вскочившая на ноги Милли уронила с грохотом свой стул, вытянулась во весь рост, привстав на носочки, и высоко к потолку подняла налитый в стакан бренди, а затем во всё горло весело заорала:       — Нахуй федералов!!!       Всеобщее напряжение сдуло махом.       Заведение встало на уши, вторя словам девушки, звеня посудой, проливая выпивку на угаженный пол, улюлюкая и заливаюсь хохотом.       Компаньоны расслабились — опасность миновала.       — Нажрался — так веди себя нормально… — прошипела Мерил, зло щурясь на Николаса, но он лишь беззаботно пожал плечами.       — Звучит как тост! — повторил Вэш, и они опять дружно чокнулись наполовину полными стаканами.       В кармане брюк завибрировал телефон; опьянение рассыпалось вдребезги, выкатывая наружу трезвое сознание. Это был второй раз, когда Николасу пришло сообщение от начальства. Пачка сигарет, как и две бутылки бренди, подозрительно быстро опустели.              

<…>

             Парни вошли в номер, который выиграли у журналисток в камень-ножницы-бумага. Из очевидных достоинств: здесь две раздельные кровати и широкое окно, а ещё есть пепельница и вентилятор.       Изрядно напившись и вымотавшись в долгой нудной дороге, напарники не сговаривались, быстро разделались с умыванием и одеждой, выключили свет и бухнулись каждый в свою постель, что казалось неслыханной роскошью после совместного путешествия по пустыне. И никаких споров о том, кто будет спать на полу. Разве не прекрасно?       — Спокойной ночи, — мягким шёпотом, словно стесняясь нарушать сонливый полумрак, сказал Вэш. Свой излюбленный плащ он сложил аккуратной стопочкой на прикроватную тумбу — и хватило же стрелку терпения на это необязательное действо. Алкогольным градусам Николас был подвержен сильнее, поэтому свой пиджак и рубашку он катапультировал… в общем, куда-то.       — Спокойной, Тонгари.       В приоткрытое окно подглядывали луны, скромным светом обволакивая поверхности комнаты, из-за чего те лучились серебром. Железные лопасти вентилятора разгоняли душный воздух с мерным жужжанием.       Разглядывая черноту под потолком добрых сорок минут, Вульфвуд с раздражением отметил, что не может заснуть. Глаза слипались и ощущались неприятно сухими, неразборчивые мысли перекатывались в голове ленивым комом, всё тело молило об отдыхе. Наёмник ёрзал, выбивал из одеяла пыль, крутился юлой вокруг своей оси, менял нагретую сторону подушки на прохладную — безрезультатно. Сменил тактику и замер неподвижным камнем — всё без толку.       Кровать обиженно скрипнула, когда Николас поднялся. Прихватив с собой пепельницу с тумбы, он забрался на подоконник и чиркнул спичкой о коробок. Маленький рыжий огонёк блеснул и сгинул, когда затлел табак. До второго этажа доносились обрывки разговоров с первого, посвистывал ветер, обдавая открытые участки кожи, покрытые испариной, ночной прохладой.       Мысли, от которых Николас успешно удирал несколько дней, настигали его по мере того, как спадало опьянение — он пожалел, что не попросил дополнительную бутылку спиртного — любого. Может, и заснуть бы смог. Украдкой поглядывая в сторону дальней кровати, наёмник выразительно затянулся, задержав дым в лёгких до учащения сердцебиения.       Вэш не задаёт вопросов, не комментирует произошедшее, и рациональная часть Вульфвуда благодарна за это, но другая его часть, наиболее честная из всех, скатывается резким, неприятным ощущением внизу живота — это зуд разочарования.       «Чем думать о всяких глупостях, лучше бы скрупулёзнее выполнял своё задание», — подсказывал внутренний надзиратель.       Бесструктурный поток мыслей прервался: вновь фонит ощущение, что на него смотрят. Издалека сквозь полумрак не разглядеть, открыты ли глаза стрелка. По крайней мере, несколько мгновений назад тот сладко сопел.       — Не спится?       От неожиданности Вульфвуд дëрнулся, чуть было не выронил пепельницу с содержимым на ковёр и сомкнул челюсти, раздавив зубами сигаретный фильтр.       — Вроде того, — честно признался Николас и сглотнул свой секундный испуг. Со стороны кровати послышалась возня.       — Иди сюда? — Вэш похлопал ладонью по месту рядом с собой.       Его вопросительная интонация Вульфвуда развеселила: как сторожевой пёс может проигнорировать команду? Фыркнув, он оставил бычок в пепельнице и, шоркая ногами, приблизился к кровати — Вэш подвинулся, освобождая пространство на одноместной кровати, которая была всё ещё слишком узкой для двоих людей их комплекции.       — Это магия какая-то? — наёмник лёг рядом на спину. Панцирный матрас прогнулся пуще прежнего. Сбоку послышался лёгкий топот лапок и скрип: Куронэко, непонятно откуда здесь взявшаяся, заняла свободную постель, развалившись строго посередине и звонко мякнув.       — Не понимаю, о чём ты, — беззаботно парировал Вэш, пытаясь поудобнее устроиться.       — Меня моментом отрубает, когда ты рядом. Из пушки потом не разбудишь. Энергию из меня тянешь?       Вэш часто замахал ресницами. Чем-то это отдалённо напоминало взмахи крылышек насекомых.       — Или, возможно, по межпространственным каналам вливаешь в мою кровь снотворное?       — Разумеется. Я же говорил: в бессознательном состоянии ты более сговорчивый.       Николас очень выразительно посмотрел на напарника.       — Шучу, — поспешил оправдаться тот, пока не получил щелбан, которым Николас вознамерился его наградить. — Ничего подобного я не делаю. За кого ты меня принимаешь?       Задумавшись, Николас гортанно замычал. За кого же он его принимает?       Устроившись на боку, Вэш подпëр голову кулаком протеза и сверлил напарника внимательным взглядом. Сделалось неловко, и Николас захотел отвернуться к нему спиной, но рука из плоти и крови легла на грудь, предупреждая побег.       — Хочу спросить кое-что, — вкрадчивый тон стрелка щекотал нервы; указательный палец, не обёрнутый тканью перчатки, отбивал медленный такт по ключице наёмника.       — Ну?       — Тогда, в хранилище…       О нет.       Николас замученно закатил глаза, предугадывая тему разговора. Сейчас он вмиг раскаялся о своих переживаниях касаемо того, что Вэш не задаёт вопросов.       — Что ты сделал?       Право, лучше бы дальше не задавал. Никаких и ни о чём.       Ни одна здравая идея не приходила на ум: солгать, уйти от прямого ответа, отшутиться — но как? Наёмник чувствовал себя совершенно бестолковым. Будто кто-то заменил серое вещество в голове на пожухлую солому.       — Когда тебе страшно, нужно думать о том, что тебя заземляет, — отдавшись на растерзание внутренним подсказкам, Николас находил слова, но не пытался их обдумать. Вероятно, говорил честно. А что ещё оставалось? — Мне показалось, эта ассоциация неплохая. Что она поможет отвлечься от дурных воспоминаний, которые тебя гложут.       Вслух называть это поцелуем Вульфвуд не рискнул, не смог: стыд обливал лицо даже от одной мысли об этом, а язык словно скручивало в узел. Сквозило необходимостью как-то оправдаться. Похоже на то чувство, когда восьмилетнего Николаса за шкирку ловили с самокрутками в зубах воспитатели. Слишком многое в последнее время напоминало ему о приютской жизни.       — Так ты… Поцеловал меня?       — Господи боже мой… — пролепетал Николас, накрывая лицо рукой. Сердце забарабанило в грудную кость как ненормальное.       — Я ведь ничего не запомнил. Не распробовал.       Форменное издевательство.       Зло нахмурившись, Николас влип в Вэша неподвижным взглядом и зашевелил желваками. По лицу стрелка невозможно было прочитать, действительно ли он дурит Николаса и как-то по-странному подшучивает или, напротив, абсолютно серьёзен в своих заявлениях.       Смотря исподлобья на напарника — выжидательно — Вэш мимолётно куснул нижнюю губу и сглотнул; Николас поневоле метнул взгляд на его рот, напрягся всем телом, пытаясь отодвинуться, нащупать между ними чуть больше пространства, но кровать неожиданно закончилась, и наёмник практически свалился на пол. Вэш придержал его за плечо, удивлённо и обеспокоенно моргая.       Почувствовав, что волосы на затылке шевелятся, Николас резво поднялся. Он шагнул в сторону, чудом не запнувшись об свою ногу, буркнул грозное «ябыстропройдусьивернусь», отыскал лохмотья своего пиджака (как оказалось, он покоился у самых дверей), обулся и скоропостижно ретировался прочь из комнаты.       Оставшийся неожиданно один Вэш ошалело смотрел напарнику вслед, силясь понять, что произошло и чем вызвана подобная реакция.       Вэш высунулся в окно и, завидев выходящего широким шагом из заведения Николаса, перекинул длинные ноги через карниз, далее — оттолкнулся и спрыгнул, приземляясь пружинкой аккурат за спиной наёмника.       — Срань господня! — выругался тот, хватаясь за сердце. Поднятая вокруг пыль неспеша опускалась.       Вэш вскинул вертикально ладони, давая понять, что пришёл с миром. Затем, намереваясь задобрить взъерошенного и пыхтящего ругательствами Николаса, он протянул ему пачку сигарет, которую попутно прихватил с подоконника. Тот, кто покосился на него с подозрением, но подношение принял и зашагал в сторону от города-лагеря.       Вэш, конечно, поплёлся следом, пристраиваясь рядом, сбоку, прижимаясь практически вплотную к чужому плечу. Николасу думалось, насколько же не повезёт объекту симпатии стрелка, если тот даже по отношению к личному секьюрити ведёт себя, как пиявка. Ноль процентов личного пространства, стопроцентная наглость и бессовестность — только посочувствовать можно.       — Почему ты жмёшься ко мне? — пробубнил Николас, цепляя зубами сигаретный фильтр из пачки.       — Ты не отталкиваешь, — сказал Вэш, поднося огонёк спички к лицу наёмника. Крохотные языки пламени осветили теплом его кожу, отразились в зрачках, делая визуально взгляд более глубоким. Затянувшись и процедив дым сквозь неплотно сомкнутые губы, Николас неоднозначно качнул головой. Какую-то оценку подобному ответу дать не получалось.       На горизонте замаячили погоревшие возвышенности, что когда-то рисовали город, но теперь — лишь обломки и чернеющие руины, серебром поблёскивающие в лунном свете.       — Расскажешь, что в тот день произошло? — от неожиданного вопроса Вэш едва заметно дёрнулся.       — Меня раскрыли, да? — усмехнулся он как-то слишком печально. — Может быть, завтра.       Николас хмыкнул. На языке горчили табачные смолы и никотин, а ещё необходимость сообщить: в ближайшие дни им придётся вернуться в Июнь.