Im|perfection

      <…>

             Счёт дней давно потерян. Может, прошла неделя, а может и две. Может, прошёл месяц, а то и три. В серой коробке из стен Вэш утратил ощущение незыблемости времени, оно сделалось шатким и непостоянным.       Гипнотически мерное гортанное гудение космического ковчега, зарытого в землю, осточертело. Такие низкочастотные колебания человеческий слух уловить не в состоянии, и однажды Вэш сказал:       – Слышишь? Станция дышит.       Рэм только с пониманием улыбнулась.       Смешно. Если космическая станция действительно обладает способностью дышать, то больше всего на свете Вэш желал, чтобы она задохнулась – со скрипом, со стоном, жалобно повизгивая – испустила дух, став местом погребения нескольких сотен жизней, в том числе его собственной.       В глотке привкус сладковатого запаха оставленной на прикроватной тумбочке еды. Лениво поворачивая голову, Вэш брезгливо морщит нос от вида тарелки с чем-то съедобным. Сколько прошло времени с тех пор, когда он в последний раз что-то ел?       Юноша кладёт руку туда, где должно быть его лицо: под подушечками пальцев покатости впалых щёк, кожа сухая, точно раздражающая шелуха. Ногти скребут по ней, сдирают верхние слои эпидермиса, оставляя тонкие траншеи, но боль не приходит. Ничего вообще не приходит.       Запахи. Звуки. Разговоры. Всё осточертело, от всего тошнило. В особенности – от обременённости своим физическим воплощением.       В соседней кровати спит Най – необычайно долго. Выглядит безмятежным, награждённым сладким отсутствием сновидений в анабиозной пучине. Даже слишком спокойным для положения, в котором они оба оказались.       Вновь зацепившись периферическим зрением за серебристую алюминиевую каёмку, Вэш наотмашь ударяет по тарелке, скидывая её вместе с содержимым на пол. Сладковатый запах усиливается. На шум прибегает Рэм. Снова чересчур упрямая с виду, она с нечитаемым выражением на лице подбирает опрокинутую еду, уходит и возвращается с новой порцией. Снова ставит на тумбочку, на то же самое место.       Сил на выражение каких бы то ни было эмоций не осталось – злость напалмом выжгла внутренности и оставила ни с чем посреди обломков.       – Поешь, пожалуйста.       «Я хочу уйти», – думает Вэш и закатывает кверху глаза до боли, лишь бы не выпускать солёную горечь. От слёз становилось только хуже. Есть ли конец у этого «хуже»?       В кармане больничных штанов рука сжимает нож, его стальная холодность заземляет, шепчет: «Тебе и не нужно здесь оставаться».       Ему не нужно здесь оставаться. В конце концов, смерть не так уж страшна, когда гибнет всё, во что ты верил. Когда те, кого ты считал семьёй, обращаются в бессердечных людоедов, что растят тебя и твоего брата на убой. Насколько мир этих существ сосредоточен на них самих? Способны ли люди испытывать настолько же глубинные потрясения? Может ли быть, что они подвержены эмоциям куда сильнее независимых Агрегатов? Верилось с трудом. Казалось, у них вовсе отсутствует сердце.       Пальцы впиваются в лезвие, лезвие приветливо раскрывает плоть, выпуская горячую вязкость. Неуверенность и страх рассыпаются песчинками, когда кинофильм, снятый на сетчатку, останавливается на кадре с Теслой.       Синюшная сеточка вен просвечивает через пожухлую серую кожу на щеке, на противоположной стороне – рваные края вырванного ошмётка не скрывают белоснежные зубы, верхние и нижние, и сухожилия с болтающимися концами, которыми они должны крепиться к коже. Множественные проплешины на голове – проводов, к ней подсоединённых, больше, чем волос. Сиплые хрипы раздаются из трубки, торчащей из глотки. Один уцелевший глаз дёргается боязливо, крутится и ищет что-то, но не находит, блеск в нём меркнет, и аппарат искусственного поддержания жизнедеятельности пищит, извещая о конце мучительных страданий.       Мучительных страданий.       «Здесь и сейчас для меня всё кончится».       С облегчением вздыхая, Вэш резко заносит удерживаемый рукой нож для удара – удара в самое горло, но вовремя среагировавшая Рэм, эта до невозможного упрямая женщина, налетает сверху, и лезвие вонзается в её плечо – входит легко, как в масло.       – С ума сошёл?! – кричит в лицо, дёргая вверх за ворот рубашки. Лопатки и затылок отрываются от поверхности кровати – наверное, он очень лёгкий теперь. И Вэш чувствует – впервые за долгое время хоть что-то – прилив невыносимой скорби и гнева.       – Оставьте меня в покое! – он воет, дёргается всем телом, пытаясь выпутаться.       – Ни за что!       Гнев дарует силу, совершенно не человеческую, ярость застилает собой всё, и Вэш порывом отталкивает от себя надоедающего человека, человек теряет точку опоры и падает, падает с глухим стуком удара затылка об нечто твёрдое и с последующим вскриком, а дальше – долгожданная приятная тишина и покой.       Стоя над неподвижным телом, несколько мгновений Вэш чувствует окрыляющую свободу. Словно все замки сняты, все двери отперты, все стены руинами рухнули наземь. Он может уйти – куда угодно уйти. Убежать вместе с Наем настолько далеко, насколько возможно. Скрыться где-то далеко-далеко, чтоб никто никогда не смог их найти и причинить им вред. Где-то, где они будут в безопасности.       Вновь зацепившись периферическим зрением за серебристую алюминиевую каёмку чёртовой тарелки, юноша чувствует, как дрожь пронизывает его ноги, распространяясь ввысь, по позвоночнику, до самого черепа. Мгновения бархатного счастья трескаются, по трещинам сочится что-то бесформенное и непонятное. Вэш падает на пол, ёрзает ослабевшими коленями по ледяному кафелю, путается в собственных руках, убирая с лица Рэм каштановые волосы – она дышит. Её белая футболка заляпана кровью – густой, металлической.       Сердце встревоженным маленьким птенцом пугливо сжимается, ослабевшими конечностями Вэш прижимает к себе женщину, ловя ухом её сердцебиение – ту-дум, ту-дум, ту-дум – эхом пронзает виски.       Ненавидеть её было бы намного легче.       И почему Рэм не рассказывала о том, что любить кого-то – чертовски трудно? Сколько ещё тьмы она утаила?              

<…>

      

      Низкочастотное гудение станции не прерывается, она по-прежнему пышет жизнью. Кончиком пальца Вэш касается щеки спящей Рэм – теплая. Лицо женщины, лежащей под капельницами в окружении подушек и одеял, безмятежно, но даже так отражает тень её упрямства.       Правильно ли сохранять жизнь таким, как она? Должна ли душа жаждать мести?       Юноша покидает ярко освещённую комнату, бесшумной поступью удаляется в коридор подземной станции. Здесь холодно – холод приятный. По горло одолевала сытость всеми одушевлёнными предметами: людьми, Живыми Агрегатами, всеми этими самопроизвольно колыхающимися мягкими массами.       В потёмках тень тает под ногами, сливается с чернотой – лампы над головой не загораются, датчики не слышат невесомые шаги. Тьма здесь слащавая, даже нерешительная, и Вэшу чудится, будто он входит в холодные воды.       Время сделалось ёмким – что ни опустишь в него, что ни поместишь, всё растает. Так и Вэш поглощался тёмной чистотой, видимые границы всего размывались мраком. Это похоже на ощущение счастья – словно он не имеет ни крови, ни лимфы, ни отягчающей плоти. Того глядишь и перельётся через линии своего тела, растечётся по длинному коридору вдаль и станет – просто холодом.       Совсем рядом отсек, где сотни криокапсул со спящими членами экипажа, в другом направлении – сотни камер Живых Агрегатов. Первые погибнут без вторых, вторые – без первых. Поочерёдная эксплуатация друг друга и искусственное взаимное поддержание жизни – есть ли в этом хоть какой-то смысл?       Проснувшаяся Рэм окликает хилым шёпотом, но Вэш издалека слышит – и возвращается к ней. Женщина улыбается, как и всегда, очень по-доброму, и юноша наконец находит внутри себя отчётливо сформированное чувство – он рад, что она жива.       Неуверенно юноша берёт тарелку с тумбочки, с ногами залезает на кровать рядом с Рэм и лязгает ложкой. Рот обильно наполняется слюной – кажется, юноша и правда проголодался.       Непонятная непроизвольная гримаса отражается на лице Рэм, контур её лихорадочно розовых щёк обрамляется линиями слёз. Проглатывая кусок еды, Вэш усмехается и тихо шелестит:       – Кто бы мог подумать, что смеёшься и плачешь ты с абсолютно одинаковым выражением лица.       Её смех ласкает слух, а нежная ладонь ложится на острую коленку юноши.       – Вэш… – Рэм вытирает слёзы и громко шмыгает. Кончик её порозовевшего носа дёргается. – Давай увидим новый мир вместе! Ты, Най и я – все вместе. Целый мир и люди в нём… они стоят того. Поэтому даже не думай сдаваться.       Заразно ли человеческое упрямство?       В последний раз – Вэш обещает себе, что в самый последний раз – он поверит ей, человеку.              

<…>

                    Распахнув дверь, вбежавший в жилище юноша с раскрасневшимся от бега лицом радостно повëл носом на запах, который шлейфом тянулся ещё на улицу.       – Что у нас на ужин? – пристроившись к умывальнику и торопливо моя руки, Вэш заглянул Рэм под локоть, высматривая, с чем она возится у плиты.       – Пряное мясо, – женщина выключила медленный огонь конфорки и осмотрела результат готовки, поставила руки в боки и кивнула, явно довольная результатом. Однако в мгновение ока её выражение лица сменилось на беспокойное и хмурое. – Вэш, что это с твоим лбом?!       – Мы с ребятами гоняли мяч, – начал оправдываться юноша, пытаясь на ходу сочинить что-то наиболее правдоподобное. – Разыгрались, я недоглядел и зацепился ботинком за булыжник, ну и вот. Упал, – он широко улыбнулся, неловко потирая свою ссадину на лбу мокрым согнутым пальцем.       – Тот же самый булыжник, что и на прошлой неделе? – иронично подметила Рэм, роясь в аптечном шкафчике. Смочив ватку антисептиком, она притянула за локоть Вэша и усадила его за стул, принимаясь обрабатывать ссадину. Юноша ойкнул от боли и свëл брови к переносице. Врать дальше смысла не было, поэтому он шмыгнул и коротко кивнул, болтая свесившимися ногами.       – Долго ещё терпеть планируешь? – прошипел раздражённо Най, присутствия которого Вэш до сих пор не замечал и от неожиданности дëрнулся. Часто Най сливался с окружающей обстановкой, точно хамелеон, и так же часто пугал брата, возникая в пространстве словно из ниоткуда. Старший близнец сидел поодаль, у самого окна, с развёрнутой толстой книгой, лежащей на коленях. – Просто дай им хорошенько сдачи разок.       Подставляясь под заботливые прикосновения, Вэш позволил налепить большой квадратный пластырь себе на лоб, а когда с обработкой ран было покончено, юноша ловко поцеловал ладонь Рэм в знак благодарности и развернулся к брату.       – Зачем? – подперев щеку рукой и облокотившись на стол, Вэш бесцельно царапал столешницу ногтем, украдкой поглядывая на реакцию Ная. Тот нахмурился и вопросительно изогнул бровь. – Зачем мне причинять вред тем, кого я заведомо сильнее?       Старший звонко цокнул языком.       Подобный разговор состоялся у них не впервые, и сейчас Най не пытался скрыть своё колючее раздражение. Всё то время, пока они жили здесь, на поверхности, в маленьком домишке на окраине Июля, Вэш регулярно влипал в дурацкие конфликты, желая понравиться всем сразу и каждому в отдельности, словно это было его единственной целью ежедневных вылазок. Ни дня в одиночестве просидеть не мог, всегда рвался туда, где другие ребята. Этого Най никак понять не мог, предпочитая мирное уединение, а не суету с бестолковыми «сверстниками».       – Я их знаю? – захлопнув книгу, Най поднялся на ноги.       – Най! – мигом сообразив, что следует за подобными вопросами, Вэш с широко распахнутым глазами уставился на брата. – Не вмешивайся, пожалуйста! Я сам разберусь.       – Ага, как же. Принесёшь новые побои, бестолочь? – юноша щёлкнул пальцами младшему по носу и сел за стол, на котором всё было готово к совместному ужину.       – Вэш, Най хочет сказать, что мы за тебя волнуемся, – Рэм приобняла обоих близнецов со спины и звонко чмокнула каждого в щёку, что сопровождалось их смущёнными трепыханиями. – Будь осторожен и береги себя, ладно? Давайте ужинать.       Вэш активно закивал и мягко пихнул старшего локтем в бок, улыбаясь ему своей фирменной ослепительной улыбкой. На Ная это всегда действовало безотказно – он тут же сменил гнев на милость и пожал плечами, ковырнул еду вилкой, подцепил маленький кусочек мяса и отправил в рот. Такой потребности в пище, как Рэм и Вэш, он не испытывал, но всё же иногда составлял им компанию.       Было вкусно.              

<…>

                    Закончив с домашними обязанностями, Вэш распластался по вымытому полу в общей комнате, подложив под голову руки, и разглядывал видимый кусок серо-голубого неба в открытое окно. Ветер задувал аромат стирального порошка с развешанного на веранде чистого белья, нагретого песка, а ещё едва уловимые нотки озона, концентрированный запах которого юноша отчётливо помнил с времён, когда блуждал по растительным отсекам на подземной станции. Прикрыв глаза, Вэш весь обратился в нюх.       Рэм любила рассказывать о метеорологических явлениях на Земле, а больше всего – о грозе. Стойкий озоновый запах встречался в местах с высокой влажностью – возле водопадов и лесов, но самый насыщенный был после дождя с грозой.       На Гансмоуке ни водопадов, ни лесов, ни уж тем более дождей наблюдать не приходилось.       Вяло поднявшись, Вэш высунулся в окно и прислонился лбом к нагретой раме – как всегда ни облачка. Странно. Чудилось, что назревает невидимая опасность, но юноша отмахнулся от этого бестолкового наваждения и вернулся к предыдущему занятию, сонно раскидав конечности по полу. Концентрированная духота превращала любое телодвижение в целое испытание. Прищурившись внимательно на белый потолок, Вэш думал о том, что хорошо бы заснуть вот так.       Время нитью скользило, задевая изнутри, и неумолимо приближалось к вечеру. Взвесь пыли в воздухе позолоченными снежинками лениво опускалась вниз.       Ушедшая за продуктами Рэм задерживалась на четверть часа, а Най… Вэш понятия не имел, где его старший брат может находиться. С недавних пор он повадился где-то пропадать и о своих похождениях таинственно умалчивал. Но, зная его, Вэш мог предположить, что тот заныкался на каком-нибудь чердаке бакалейной или паба, а то и вовсе за чертой города, и читал там свои мудрёные книжки. В процессе чтения за ним умилительно было наблюдать: его губы изредка шевелились, когда он безмолвно повторял цитаты из книг вслух.       Брат казался Вэшу даже слишком нормальным на фоне того, что они пережили, узнав о Тесле. Может, его воспоминания стёрлись и исчезли без следа? Холодная рассудительность ему к лицу, и всё же…       Минул почти год с того момента, как они выбрались на поверхность Гансмоука. Жизнь здесь – это беспрестанная борьба с недружелюбными условиями. Но несмотря на это люди умудрялись находить что-то светлое в каждом дне: радовались тёплым лучам, бескрайним песчаным просторам, вкусной еде, открытому небу над головой и друг другу.       Очень скоро Вэш с кристальной ясностью осознал, насколько очарован людьми, что бесповоротно влюблён в их иррациональную, неугомонную природу. Рэм не соврала – они действительно стоили того.              

<…>

                    Послышались шаги снаружи, и Вэш, выпутываясь из липкой дремоты, приподнялся и обернулся ровно в тот момент, когда распахнулась дверь.       Сознание отказывалось воспринимать видимую картину.       Вэш вмиг перестал ощущать себя и во времени, и в пространстве, всё смешалось в нечто неразборчивое и душащее.       Взлохмаченный Най с ошалелым взглядом, а у него на руках – Рэм, рука её свисала безвольной плетью; на футболке редкие белоснежные участки, поглощаемые багровыми кляксами, постепенно таяли прямо на глазах.       – Помоги мне, – задушливый хрип Ная вывел из ступора, и Вэш, шатаясь и влипая в предметы, подбрёл к дивану; пружинки матраса сжались и продавились под весом тела Рэм.       Присев на колени рядом, Вэш осторожно берёт в ладонь её запястье, прощупывает пульс и не получает желаемого отклика; прислоняется ухом к грудине – и тут холодная тишина. Такой знакомый сценарий, но…       Чёрные ресницы Рэм в свете ламп отбрасывают чёрную тень на её бледные скулы. Два распустившихся из высокого хвоста каштановых локона рассекают лицо по диагонали.       Холодный пот прошибает каждый участок кожи – одинаково страшно и смотреть, и отвести взгляд.       – Кто?.. – не поднимая взгляд на брата, Вэш прижимает к своему лицу её руку, что хранила тепло ещё совсем недавно, но разбивала сердце ледяным холодом теперь.       – Город кишмя кишит жандармами, – в четырёх стенах раненным зверем суетливо бегал Най и выворачивал ящики в поисках нужных вещей, создавая небрежный грохот.       – Они же не за нами?..       – Давай, – он пихает Вэшу в грудь инструменты, выпотрошенные из аптечной коробки. – Ты же умеешь? Она учила тебя.       – Най, но–       – Закрой рот! – не сдерживаясь, орёт Най. Его глаза лихорадочно блестели, челюсть ходила ходуном, словно он провёл несколько часов в морозильной камере. – Я знаю того, кто может помочь, – старший нервно облизывает губы, натягивает на макушку капюшон пыльного холщового плаща и поворачивает дверную ручку. – Обработай её раны и дождись меня. Ты слышишь, Вэш?!       Со скрипом кивая, Вэш поворачивается, желая озвучить просьбу – не успевает, перед спиной брата возникает закрывающаяся дверь. Не озвученные слова терновыми ветвями оплетают гортань.       Слух щекочут звуки с улицы: доносится глухой топот подошв с металлическими вставками по чёрствому песку, изредка фонят низкие переговаривающиеся голоса, бряцают крепления пулемётных магазинов, накладок и прикладов, свистят не то пули, не то ветер.       На ватных ногах Вэш крадётся к окну, хлопает ставнями, дёргает тёмную занавеску, скрывая от лишних глаз мирный островок, разлетевшийся вдребезги посреди моря хаоса.       Сквозь дёргающиеся веки Вэш пытается сфокусировать взгляд и унять дрожь, ознобом охватившую мышцы, пальцами подцепляет край изрезанной футболки, обнажая живот – от его вида лицо изнутри продирает жжением. Несколько длинных глубоких ран хаотично разбросаны между рёбер и ниже, по каёмкам рваных тканей в некоторых местах кровь засохла корочкой.       Он сделал так, как сказал Най: беспрестанно утирая влагу с лица тыльной стороной ладони, зашил зияющие пасти ран, сам не понимая, для чего это делает. Такой знакомый сценарий, но знакомые действия до того бессмысленные, точно бредовый кошмарный сон. Хотелось верить, что это именно он, но ужас происходил наяву.       Юноша переводит взгляд с колыхающихся пальцев со следами крови на такое родное, но бесконечно далёкое лицо – даже в жёлтом освещении кожа отливает бело-голубым, и набухшая надежда лопается, оглушая.       Он прижимается лбом ко лбу Рэм – слишком холодному даже для него, – в воздухе искрится электрическое жужжание, люминесцентные лазурные узоры отражаются бледно-голубыми кляксами в лице напротив.       – Вернись к нам, – шепчет еле слышно, надрывно и умоляюще. – Пожалуйста, Рэм…       Ресницы неприятно слипались, гудение струящейся в никуда энергии рассеивалось – чуда не случилось. Треск в воздухе постепенно сник, как сник и юноша.       Молчаливый сумрак квартиры давил на голову свинцовой тяжестью. Негромко гудел холодильник, из закрытого крана падали крупные рыжие капли, разбиваясь об поверхность раковины звоном.       Если не смотреть на всё, что ниже белового ворота, то могло показаться, что женщина крепко спит – в окружении подушек её лицо лучится почти ребяческой беззаботностью.       Какое-то время юноша скулит, уткнувшись лицом в рукав красного плаща, обнимающего плечи, но совсем не согревающего.       Беспокойно зарывшись в воспоминания, Вэш находил в них всплывающие обрывочные картинки моментов, когда всё хорошо и когда кажется, что так будет всегда. Но теперь он знал наверняка, что каждое счастье носит в себе ядро конца.       Мысль, что и воспоминания могут потускнеть, износиться и омертветь, отбросила его обратно, из прошлого в настоящее, где Вэш был покинут, где ему не вырваться из самого себя.       Было то проклятием или нет, но он не мог позволить себе сдаться. Ради всего, что Рэм для них сделала – эта упрямая женщина, ставшая для них, невообразимо отличающихся от людей существ, мамой и центром их мира – ради её идеалов, ради неё самой.       В последний – в самый последний раз – подушечкой пальца Вэш трогает щеку Рэм, прощаясь.              

<…>

                    Улицы слишком пустые для текущего времени суток, радостного детского щебетания не слышно, город словно заснул в одночасье. Бакалейные лавки, салуны, отели, мастерские – всё закрыто. Известие о прибытии жандармов разлетелось мгновенно, и люди попрятались в своих домах, не желая сталкивать с исполнительной властью лицом к лицу.       Най торопился. Прошло немало времени с тех пор, как он отправился на поиски пути для отступления, каждая минута была на счету – доставить Рэм до нужного места необходимо как можно скорее.       За спиной послышались громкие шаги, удары металла об металл, затем – громкие вскрики. Притаившись в узкой улочке, Най выглянул из-за массивного контейнера: несколько мужчин в форме повязали гражданских, наставляя на них дула пулемётов, и толкали в сторону центра города. Подобная мешанина из звуков попеременно раздавалась с разных сторон. Армейские машины опоясали город, по периметру патрулировали жандармы, пресекая любые попытки покинуть Июль – но выход всё-таки был.       С каждой минутой сердце колотилось всё сильнее, норовясь выбить рёбра из грудной клетки.       Лавируя между домов, перепрыгивая через препятствия, Най увидел знакомую белокурую макушку – и окаменел на месте. С надетым наизнанку плащом полуприседя Вэш крался в его сторону и вздрогнул, когда столкнулся взглядом с братом.       – Где она?! Куда ты её дел?! – Най рычал Вэшу в лицо, схватив его за грудки и одурело тряхнув.       – Похоронил.       От услышанного Най затрясся в приступе ярости, расслабил хватку и с размаху, не жалея сил, ударил Вэша по челюсти – облегчения не наступило, и он вновь занёс кулак.       Удар.       За ним – ещё один.       Костяшки покрывались ссадинами, но ни на йоту легче не становилось. Голова Вэша безвольно болталась из стороны в сторону, пока он терпеливо сносил кипящие чувства Ная, которого бил лихорадочный свирепый озноб.       Когда Най замешкался, одышливо хрипя неразборчивые ругательства, Вэш крепко вцепился в его плечи, обнимая. Словно совсем позабыв о том, насколько люди хрупкие существа, Най искренне верил, что получится предотвратить неизбежное.       – Мы вернёмся сюда позже, и ты сможешь попрощаться, ладно? – юноша крепко держался за старшего, пока он постепенно не обмяк. – Прости меня.       Най злился. Злился так, что ломило виски от боли: на себя, на того, кто сотворил это с Рэм, на весь белый свет – но не на Вэша. Нет, только не на него.       – Может нам стоит убить всех этих людей?       – В этом нет смысла.       – Смысл… – отчего-то Най смеялся, обречённо и безутешно. – Так ли важен смысл?       Издалека, сквозь дома, под тихим небесным куполом воздух рассёк оглушительный вой, совсем не похожий на человеческий. Возник резко и сгинул в безмолвии. Следом послышался завывающий плач.       – Что?.. – поворачивая голову на источник звука, Вэш замер.       – Бей своих, чтобы чужие боялись, – усмехнулся Най и развернулся в противоположную сторону, дёргая брата за собой, но Вэш не сдвинулся с места.       – Мы должны сдаться.       – Рехнулся?! – взревел Най, – Они убили Рэм!       – И убьют кого-нибудь ещё!       – Плевать! Пусть перебьют друг друга, нам с этого что? Люди жестоки: стреляют в таких же, как они, и увечат таких, как мы, – холодный тон отрезвлял и давал понять, что спор ни к чему не приведёт – только не сейчас, когда они оба на взводе.       Вырвавшись, Вэш ринулся туда, где по его вине, как ему казалось, могут погибнуть невинные – бездумно несся в центр бушующего шторма, больше всего на свете желая его успокоить. Бежал сломя голову до ломоты в лёгких, запинаясь об свои ноги – следом, не отставая ни на шаг, пугающие дурные мысли.       На овальной площади под безразличным хмурым небом множество лиц: жандармы стройно вышагивают с оружием наперевес, сухим грозным басом увещевают мирных граждан сдать преступников, которые здесь прячутся; на коленях, склонив головы, стояли горожане. Среди них Вэш узнавал тех, у кого покупал продукты, с чьими детьми резвился в беззаботной праздной суете, по чьим поручениям бегал из одного конца города в другой, с кем жил бок о бок бессчётное количество дней, с кем делил мирное небо над головой и трудовые будни. Сложная симфония чувств отражается на их лицах – такая бывает у тех, кому есть, что терять.       С высоко поднятыми руками Вэш вышел из укрытия, надеясь прекратить длящийся слишком долго кошмар, и окликнул государственных военных, чтобы добровольно им сдаться.       Дальше – всё бескомпромиссно шло вкривь и вкось.       Происходящее Вэш видел словно не своими глазами. Он видел копию, снятую с копии, находился напротив бесконечной рекурсии из повторяющихся объектов.       Град пуль посыпался в его сторону – преимущественно по ногам и рукам.       Холодящие душу вопли.       Спина Ная заслонила горизонт.       Мельтешение множества серебряных ланцетов, орошающих чёрствый песок кровью.       Крики отчаяния, рвущие душу в мелкие смятые клочки. Возможно, среди общего хора есть его собственный, Вэша, крик – он не знает.       Что-то тяжёлое, холодное и чёрное тянет влево.       – Вэш!       Глаза закатываются, за веками прячут происходящее. В носу и глотке льётся горячий солёный металл, затекает в трахею, вытряхивает задушенный кашель.       Острое, лижущее прикосновение к руке, а дальше – тьма.       Знакомое ощущение погружения в холодную, ледяную воду; всё размывается первобытной чернотой. Впервые становится настолько тихо: ни мерного гудения станции, ни голосов, ни шагов, ни сердцебиения – настолько тихо, что это неожиданно страшно. Страшно просто до одури.              «Я хочу остаться…»              

<…>

             Разлепляя склеившиеся ресницы, Вэш открывает глаза и первое, что он видит – иссиня-чёрное небо; первое, что он чувствует – невыносимая боль и едкий запах гари.       Там, где должна быть левая рука, свисают окровавленные тряпки. Рядом стоит Най, у самого обрыва, смотрит вниз – в его серебристой радужке отражаются рыжие языки пламени. Вэш подползает ближе, царапая ноги об камни: там, внизу, полыхающие руины, воющие пласты плавящегося металла, клубы чёрного смольного дыма вспархивают ввысь и растворяются, вонь горелой плоти долетает до самого верха.       Пожар в пустыне – сумасшествие.       Совсем скоро они услышал, что за их поимку назначена награда и обвинения – в уничтожении целого города.       «Выживших нет».       Теперь он знает, что зовётся адом.