rose is a rose is a rose is a rose.

Любовь похожа на сон: чем ярче она, тем больнее пробуждение. Но мы все равно ложимся спать

Фернандо Пессоа — Книга непокоя

⋆⁺₊⋆☾⋆⁺₊⋆

хроники туманных ночей

Хайтани Ран. 23.07.19XX

Улица, которой нет, 02:17

Заметка на полях старого романа:

«Если ты видел что-то однажды, оно уже никогда не исчезнет из тебя. Даже если больше не вернется».

Дождь. Третий день подряд.

⋆⁺₊⋆☾⋆⁺₊⋆

      На следующий вечер он вернулся.       Это не было спланированным решением — скорее, отсутствием сопротивления. Его тело двигалось само, а разум плелся следом, даже не пытаясь перехватить контроль. Ран вышел с работы в четверть третьего, постоял у дверей офиса, глядя, как дождь — мелкий, навязчивый, почти невидимый глазу — оседает на мир полупрозрачным бисером, и поймал себя на том, что уже свернул не к дому, а в сторону старого рынка. Ноги помнили дорогу лучше, чем память: через три перекрестка, мимо заброшенной булочной с наглухо заколоченными окнами, под заросшую цветами арку с осыпавшейся лепниной, налево, еще налево, в лабиринт улочек, где туман становился гуще, а фонари — реже, и розовые цветы, пышные, влажные, светящиеся изнутри собственным болезненным сиянием, свешивались со сколотых подоконников так низко, что лепестки цеплялись за плечи.       «L'ÉTOILE FUMEUSE» встретила его янтарным полумраком, запахом воска, табака и старого дерева. Ничего не изменилось — и в то же время изменилось все. Ран толкнул тяжелую дверь, и колокольчик над ней звякнул — тонко, жалобно, как треснувший фарфор. Бармен — тот же, в белой рубашке с подтяжками, с водянистыми глазами и цепким взглядом — кивнул ему, как старому знакомому, хотя вчера они обменялись едва ли парой фраз.       — Виски с содовой? — спросил он, уже берясь за стакан.       Ран кивнул. Прошел к тому же столику у стены, сел на то же место, положил книгу на скатерть — старый роман в мягкой обложке, тот самый, что вчера так и не поддался чтению, — и обвел глазами зал.       Их было еще меньше, чем вчера. Пара у окна исчезла — теперь за их столиком сидел одинокий мужчина в летах, с седыми висками и измученно-смазанным лицом. Он пил что-то из бокала, не глядя по сторонам. Его пальцы, сжимавшие стекло, были узловатыми, скрюченными артритом. У стойки — никого. Только бармен, протиравший стаканы полотенцем, да проигрыватель в углу, из трубы которого лилась музыка — что-то медленное, инструментальное, с тягучим саксофоном и приглушенным пианино. Ран не узнал мелодии.       Ее не было.       Он почувствовал укол — острый, мгновенный, где-то под ребрами, — и тут же разозлился на себя. Что за нелепость? Он видел ее один раз в жизни. Она была всего лишь незнакомкой в баре — одной из тысяч, что проходят мимо, оставляя после себя только смутное эхо Неслучившегося. С какой стати ему ждать ее возвращения? С какой стати его сердце, обычно такое послушное, такое ровное, вдруг сбивается с ритма при мысли о том, что она, возможно, никогда больше не придет?       Ран заставил себя открыть книгу. Нашел заложенную страницу, провел пальцем по строчкам. Слова, как и вчера, не складывались в смысл — они оставались просто черными значками на желтоватой бумаге, бессмысленными и плоскими. Он поднял глаза, посмотрел на дверь. Никого. Снова в книгу. Прочитал абзац, перечитал, не понял ни слова. Снова на дверь.       Бармен принес виски. Поставил стакан на стол, негромко звякнув стеклом о дерево, и вдруг спросил — будто между прочим, не глядя на Рана:       — Вы вчера здесь были, верно?       — Да.       — Сидели допоздна. Почти до закрытия.       Ран не ответил. Сделал глоток — виски обожгло горло, потекло теплом в грудь. Бармен не уходил. Стоял, внимательно глядя на него. Ран успел заметить, как в его водянистых глазах мелькнуло что-то странное — не любопытство, нет, скорее… понимание?        — Она придет, — сказал он тихо. — Та девушка. Она здесь часто бывает.       Ран поднял на него взгляд. Хотел спросить — «откуда вы знаете, что я жду именно ее?» — но не спросил. Вместо этого сделал еще глоток, прокатил виски по языку, чувствуя, как торфяная горечь обволакивает небо, и кивнул.

L’ÉTOILE FUMEUSE. 

Карта № 7 из колоды «Затерянные Миры»

Время: между полуночью и рассветом

Посетитель, которого бармен запомнил сразу. Причина: глаза, ищущие кого-то, кого еще нет.

      Бармен отошел. Ран остался сидеть, глядя в стакан, в котором медленно таял лед, превращаясь в тонкие, хрупкие пластинки, и думал о том, что предсказуемость его желаний — вещь унизительная. Его можно прочитать, как открытую книгу. Любой, кто посмотрит на него со стороны, сразу поймет: он ждет.       Прошел час. Потом еще один. Ран допил виски, заказал второй. Книга все так же лежала перед ним, уже как реквизит — ведь должно было быть что-то, что создавало бы видимость занятости. Он наблюдал за посетителями: за седым мужчиной, уснувшем, уронив голову на скрещенные руки; за молодой парой, вошедшей около трех и севшей в самый темный угол (они шептались, сдвинув головы, и их пальцы сплетались на скатерти, как корни деревьев); за барменом, который сменил пластинку, поставив что-то с женским вокалом — низким, хрипловатым, поющим о потерянных вещах, забытых в поездах.

Из дневника наблюдений (автор неизвестен):

«Она пришла в бордовом. Бордовый — цвет запекшейся раны, цвет вина, цвет той песни, если бы у песни был цвет. Я не знаю ее имени, но я знаю, как она держит сигарету»

      Она не пришла.       В четвертом часу Ран поднялся, расплатился и вышел в ночь. Дождь усилился — теперь это был настоящий ливень, косой, хлесткий, превращавший улицы в реки. Он шел, сунув руки в карманы пальто, и чувствовал, как вода затекает за шиворот, как мокрые волосы липнут ко лбу и вискам. Розовые цветы на кустах раскачивались под ударами капель, роняя лепестки на мокрый асфальт, и лепестки эти светились в темноте — маленькие, умирающие звезды, раздавленные подошвами.       Дома его ждала Юзуха.       Он понял это еще на подходе — в окне горел свет, тот самый, от ночника, янтарный, который она всегда зажигала, когда приходила. Ран поднялся по лестнице (двадцать три ступени, он насчитал их автоматически, не задумываясь), открыл дверь и увидел ее. Она сидела на его кровати, поджав ноги, в его старой рубашке, и курила, стряхивая пепел в пепельницу на подоконнике. Окно было приоткрыто, и дождь заливал подоконник, но ей, кажется, было все равно. Ее волосы, янтарные, прямые, рассыпались по плечам, и в свете торшера они блестели — мокрые то ли от дождя, то ли от слез.       — Ты снова поздно, — сказала она, не глядя на него.       — Гулял.       — Где же?       — В том же баре, что и вчера. За старым рынком.       Юзуха кивнула. Затянулась, выдохнула дым в потолок. На ее предплечье, прямо под закатанным рукавом рубашки, горела метка — Телец, созвездие ее Истинного, — и вокруг светящихся точек алели свежие царапины. Она снова чесала ее. Ран видел это и чувствовал что-то — не жалость, не боль, а скорее глухое, фоновое раздражение, смешанное с усталостью. Почему она так упорно разрушает себя? Почему не может просто принять то, что ей дано, и жить дальше?

Снимок. Полароид. Со вспышкой.

Цветок розовый, размытый, похожий на след поцелуя на запотевшем стекле.

Запись на обороте (неразборчиво): «Оставь его мне. Я положу его в свой амулет у сердца»

      Но он знал ответ. Знал, потому что сам был таким же — запертым в клетке собственного равнодушия, не способным ни принять, ни отвергнуть, ни полюбить, ни возненавидеть. Он и Юзуха были сделаны из одного материала — того самого, из которого состоит туман: зыбкого, текучего, не способного удержать форму. Они льнули друг к другу не потому, что хотели этого, а потому, что так было легче всего. Держаться себе подобного, чтобы не умереть от одиночества.        Такой странный способ выжить.       — Есть хочешь? — спросил Ран, снимая мокрое пальто и вешая его на крючок.       — Нет. Я принесла вино.       Она кивнула на стол, где стояла бутылка — темное стекло, этикетка с выцветшими буквами. Ран взял бутылку, осмотрел. Какое-то красное, полусладкое, из тех, которые продаются в круглосуточных лавках за углом. Юзуха не разбиралась в вине — она пила все подряд, лишь бы алкоголь обжигал горло и размывал мысли.       — Будешь?       — Да.       Он наполнил два бокала и сел в кресло напротив кровати. Юзуха взяла свой, сделала глоток, поморщилась.       — Кислое.       — Ты всегда покупаешь кислое.       — Я думала, что оно хоть однажды окажется сладким.

L’ÉTOILE FUMEUSE. Инвентаризационная опись.

Наименование: пластинка «A Certain Sadness».

Состояние: заиграна до царапин в третьей дорожке.

Причина износа: один и тот же посетитель. Трижды за вечер.

      Они замолчали. Ран пил вино, чувствуя, как оно растекается по телу теплой, ленивой волной, и смотрел на Юзуху. На ее голые ноги, на острые колени, на пальцы, сжимающие стакан. Она была красива — той особенной, надломленной красотой, какая бывает у женщин, переживших слишком много и слишком рано, — но красота эта не трогала его. Не задевала. Он видел ее, как видят картину в музее: можно признать мастерство художника, можно отметить удачный мазок или гармонию цветов, но полотно не оживет, не задышит, не коснется сердца.       — О чем ты думаешь? — спросила она вдруг.       — Ни о чем.       — Врешь.       Он не ответил. Юзуха допила вино, потянулась за бутылкой, налила себе еще. Ее движения были резкими, нервными. Она закурила новую сигарету, затянулась глубоко, жадно, и выдохнула дым через нос.       — Мой брат снова звонил, — сказала она. — Говорит, что я должна «взяться за ум». Принять Истинного, родить детей, жить как все. Как будто это так просто. Как будто я могу просто взять и полюбить человека, которого мне навязали звезды.       — Ты не обязана его любить.       — Знаю. Но связь... — она коснулась метки на предплечье кончиками пальцев, и Ран увидел, как дрожат ее руки. — Она требует контакта. Физического. Иначе начинает болеть. Иногда мне кажется, что она выжигает меня изнутри — медленно, по капле, как кислота.       Ран молчал. Он знал, что сказать нечего. Все слова, которые можно было произнести, уже были сказаны — год назад, два, три. «Ты справишься», «Ты сильная», «Ты не обязана подчиняться звездам», — все это было пустым звуком, эти слова не могли заполнить бездну, зиявшую внутри нее. Единственное, что он мог дать ей — свое молчание. И он давал его — щедро, полно, без остатка.       — Посиди со мной, — попросила она, отставляя стакан. — Просто посиди.       Он пересел на кровать. Юзуха прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо, и он почувствовал, как ее слезы пропитывают ткань рубашки — горячие, соленые, бесконечные. Он гладил ее по спине, механически, как гладят кошку, и смотрел в стену. В голове у него снова играла та песня — «A Certain Sadness», — и перед глазами стояло лицо незнакомки из бара: бледное, с черными веснушками на кости носа, с растерянным взглядом и полными губами цвета бордо.       Кто ты? — подумал он, закрывая глаза. — Почему ты не пришла?

⋆⁺₊⋆☾⋆⁺₊⋆

Анатомия ожидания. Фрагмент.

Сердце: смещено на два столика влево.

Легкие: заполнены табачным дымом и звуками саксофона.

Глаза: фиксированы на двери.

Диагноз: неизвестен.

Предположительно: любовь???

      Она пришла на третий вечер.       Ран заметил ее сразу, как только переступил порог — она сидела за тем же столиком у окна, но на этот раз не в темном углу, а чуть ближе к свету, и лампа с кремовым абажуром мягко обрисовывала ее профиль. Он замер у двери, чувствуя, как сердце — предательски, глупо — делает лишний удар, и заставил себя отвести взгляд. Прошел к своему столику, сел, положил книгу на скатерть. Бармен подошел, не спрашивая, и поставил ему на стол виски и содовой. Ран кивнул ему, не глядя, и только потом, когда сделал первый глоток, позволил себе посмотреть на нее.       Она была в белой кружевной рубашке с высоким воротником, в синем приталенном пиджаке и юбке-карандаше чуть ниже колена — точь-в-точь как в первый раз, — и Ран на мгновение испытал странное чувство дежавю, словно время здесь действительно текло по кругу, замыкаясь само на себя. Но нет — детали были другими. Сегодня на ней были другие туфли (темно-синие, замшевые, с тонким ремешком вокруг щиколотки), и волосы, собранные в пучок на затылке, были уложены иначе — чуть выше, чуть небрежнее, с выбившимися завитками у висков и на шее. И она не курила — просто сидела, подперев щеку ладонью, и смотрела в темноту за окном. Перед ней стоял бокал с чем-то светлым, золотисто-желтым, с долькой лимона на ободке, и тарелка с куском торта — на этот раз бисквитного, сливочного, с кремовыми розами по краям.       Ран наблюдал за ней украдкой, прикрывшись книгой. Он не читал — просто смотрел поверх пожелтевших страниц, как она рассеянно водит пальцем по кромке бокала, как хмурится, словно пытаясь что-то вспомнить, как ее губы беззвучно шевелятся — может, повторяют слова песни, может, ведут безмолвный диалог с кем-то, кто существовал только в ее голове.       Она не замечала его. Вообще. Ее взгляд, направленный в окно, был отсутствующим, погруженным в себя, и в этом отсутствии было что-то почти оскорбительное. Ран поймал себя на мысли, что хочет, чтобы она оглянулась. Хочет, чтобы их взгляды встретились — как вчера, на то короткое мгновение перед тем, как она убежала. Он хотел этого и одновременно боялся. Боялся, что она увидит его интерес, его ожидание, его странную, необъяснимую завороженность ею — и испугается. Или, хуже того, посмеется. Или, самое страшное, окажется совсем не той, кем он ее себе представлял.       Прошел час. Ран допил виски, заказал еще. Она за это время выпила свой коктейль до половины, закурила (сигарета дрожала в тонких пальцах, и дым поднимался вверх, смешиваясь с полумраком), отломила кусочек торта, поднесла ко рту, но так и не съела — положила обратно на тарелку, будто забыв, что держала в руках.       Потом она подозвала официанта.       Ран видел, как она наклонилась к нему, что-то сказала — тихо, почти шепотом. Официант кивнул, отошел к проигрывателю, и через минуту из трубы полилась та самая песня. «A Certain Sadness». Аструд Жилберту запела своим мягким, как апрельский дождь, голосом, и слова — о потерянной любви, о глупой тоске, о том, что никто не посмотрит, никто не полюбит, — поплыли над залом, обволакивая тишину, как туман обволакивает улицы.       Она замерла. Сигарета в ее пальцах тлела, забытая, и пепел осыпался на скатерть. Лицо ее изменилось — стало напряженным, почти болезненным, как у человека, который пытается вспомнить что-то важное, ускользающее, что-то, что было здесь, рядом, но исчезло, растворилось в тумане, оставив после себя только смутный, щемящий след. Ран видел, как дрогнули ее ресницы, как побелели костяшки пальцев, сжимающих сигарету, как губы — полные, бордовые — приоткрылись в беззвучном выдохе.       Песня закончилась. Она подозвала официанта снова. И снова — та же пластинка, та же песня. И после — снова. Трижды, как ритуал.       После третьего раза она резко поднялась. Бросила на стол купюры, схватила сумочку, и почти бегом направилась к двери. Ее каблуки простучали по деревянному полу — быстро, нервно, — колокольчик звякнул, и она исчезла в ночи, оставив после себя только запах табачного дыма и чего-то сладковато-цветочного, может, ландыша, может, жасмина. Торт на тарелке остался почти нетронутым — только маленький кусочек был отломлен, но не съеден.       Ран сидел, глядя на дверь, и чувствовал, как внутри него что-то сжимается. Не боль, не тоска — скорее предвкушение. Теперь он знал: она приходит сюда не просто так. Это не случайность, не прихоть. Это ритуал — тот самый, который она выполняет с методичностью лунатика, и в этом ритуале есть смысл, пусть и скрытый от него за пеленой неизвестности.       Он не пошел за ней. Не потому что не хотел — хотел, еще как хотел, каждая клетка его тела кричала: «Встань, догони, узнай, кто она!» Но что-то держало его. Что-то, чему он не мог подобрать названия — может, страх разрушить магию, может, суеверное чувство, что стоит ему приблизиться к ней, и она исчезнет, как исчезает мираж при попытке коснуться. А может, все было проще: он боялся, что, узнав ее ближе, разочаруется. Что она окажется обычной — скучной, пустой, такой же, как все. Что тайна, которой она была окутана, развеется при первом же слове, и останется только женщина, каких тысячи, со своими мелкими проблемами, разбитым сердцем и привычкой курить слишком много.       Он не хотел этого. Лучше уж так — издалека, украдкой, в туманной дымке полумрака. Лучше уж хранить ее такой, какой он ее придумал — загадочной, непостижимой, сотканной из музыки и дождя.

Хроника туманных ночей. Том II.

Седьмой вечер: горчичное платье. Не подходит.

Девятый вечер: белый кружевной воротник и жемчуг.

Одиннадцатый вечер: шоколадный торт съеден до конца. Впервые.

Прогресс?

      Дома его снова ждала Юзуха.       Она лежала на кровати, свернувшись калачиком, и смотрела телевизор — старый, с выпуклым экраном и антенной, которая вечно сбивалась на помехи. По экрану плыли черно-белые фигуры, говорили что-то приглушенными голосами, и в полумраке комнаты их движения казались дергаными, неестественными, как у марионеток.       — Ты поздно, — сказала она, не поворачивая головы.       — Работа.       — Ты говорил это вчера.       — Потому что это правда.       Она не ответила. Ран снял пальто, повесил на крючок, подошел к столу, налил себе виски. Сел в кресло, сделал глоток, посмотрел на экран. Какая-то старая мелодрама — женщина в шляпке рыдала на плече мужчины, а он смотрел в камеру с выражением мужественной скорби.       — Что смотришь?       — Не знаю. Просто включила, чтобы не было тихо.       Они замолчали на какое-то время. Телевизор бормотал что-то о любви, о разлуке, о надежде, и голоса актеров смешивались с шумом дождя за окном. Ран пил виски, чувствуя, как алкоголь медленно размывает мысли, и думал о незнакомке из бара. О том, как она сидела, подперев щеку ладонью, и смотрела в темноту за окном. О том, как ее губы беззвучно шевелились в такт музыке. О том, как она убежала после третьей песни, будто за ней гнались демоны.       — О чем ты думаешь? — спросила Юзуха вдруг.       — Ни о чем.       — Ты всегда так говоришь.       — Потому что это правда.       — Нет, — она повернулась к нему, и в ее темных глазах блеснуло что-то — не гнев, скорее горечь. — Ты думаешь о чем-то. И это «что-то» — не я.       Ран не ответил. Он не умел лгать — не потому что был честным, а потому что ложь требовала усилий, а он привык их не прилагать. Проще было молчать. Молчание было его щитом, его убежищем, его способом существовать в мире, который требовал от него слишком многого. Он молчал, и Юзуха принимала это молчание — как принимала все остальное: его холодность, его отстраненность, его неспособность любить.

Запись на стенах телефонной будки № 41:

«Я тоскую по тебе, я тоскую, тоскую по тебе. И я хочу тебя. Мне нужен твой поцелуй, и мне не хватает твоего прикосновения, как человеку, страдающему от жажды в пустыне. Так будет всегда»

      — Иди ко мне, — сказала она тихо.       Он встал, подошел к кровати. Юзуха потянулась к нему, обвила руками шею, прижалась губами к его губам. Ее поцелуй был горьким — от табака, от вина, от слез, — и Ран ответил на него автоматически. Они легли, переплелись телами, и все было как всегда: раздевание в темноте, прикосновения без страсти, движения без желания, а после — тишина, нарушаемая только ее дыханием.        В голове у него играла та песня.       «A Certain Sadness», — пела Аструд Жилберту своим мягким, надрывным голосом, и слова ее путались с шумом дождя, с дыханием Юзухи, с тиканьем часов на стене.       Кто ты? — подумал он снова. — Почему ты слушаешь эту песню трижды? Что ты пытаешься вспомнить? Кого?        Ответа не было. Только дождь, только туман, только розовые цветы, раскачивающиеся за окном, точно маленькие, давно умершие луны.

⋆⁺₊⋆☾⋆⁺₊⋆

Телефонная будка No 17 (угол Старого рынка)

Надпись на стекле: «Если ты видишь это — ты опоздал»

Ниже, другим почерком: «Я всегда опаздываю»

Ниже, третьим: «Я тоже»

      Дни потекли, сливаясь в одну бесконечную, туманную ночь.       Ран возвращался в «L'ÉTOILE FUMEUSE» каждый вечер. Это стало ритуалом — таким же, как ее ритуал с песней, — и он уже не пытался притворяться, что приходит сюда ради виски или музыки. Он приходил ради нее. Ради того, чтобы сидеть в своем углу, делать вид, что читает книгу, и наблюдать за ней — осторожно, украдкой, с той особенной, почти болезненной жадностью, с какой коллекционер смотрит на редкое полотно, которое никогда не сможет себе позволить.       Она приходила не каждый вечер. Иногда он сидел до рассвета, провожая взглядом каждого входящего, и сердце его сжималось от разочарования, когда дверь открывал кто-то другой — парень в мятом пиджаке, или пожилая пара, или одинокий мужчина с газетой. В такие ночи он возвращался домой особенно пустым, особенно молчаливым, и Юзуха, чувствуя это, не задавала вопросов — только смотрела на него своими темными, лихорадочными глазами и курила, курила, курила, пока пепельница не наполнялась до краев.       Но когда она приходила — ах, когда она приходила! — вечер приобретал смысл. Ран садился на свое место, заказывал виски и погружался в созерцание. Он изучал ее — медленно, дотошно, с тем вниманием к деталям, какое обычно приберегал для чтения редких книг. Он запоминал, во что она одета, какой коктейль заказала, какой торт стоит перед ней на тарелке, как она держит сигарету (между указательным и средним, ближе к ногтям), как поправляет выбившуюся прядь волос (не глядя, автоматическим жестом, заправляя ее за ухо), как хмурится, когда музыка становится особенно печальной.

L’ÉTOILE FUMEUSE. Служебная записка бармена.

«Двое. Сидят порознь. Не разговаривают.

Она смотрит в окно. Он смотрит на нее.

Я наливаю виски. Пластинка играет.

Все длится уже восьмую ночь.»

      На четвертый вечер она была в коричневом бархатном платье — темном, с глубоким вырезом, открывающим тонкие ключицы и нитку жемчуга на шее. Платье облегало ее фигуру, как перчатка, и Ран поймал себя на мысли, что не может отвести взгляд от ее плеч — бледных, хрупких, подсвеченных мягким светом лампы. Она заказала «Манхэттен» и кусок лимонного тарта, но к тарту не притронулась — только выпила коктейль, закурила и заказала ту же песню. Трижды. И снова, после третьего раза, убежала в ночь.       На пятый вечер на ней было нежно-розовое платье — легкое, струящееся, с открытыми плечами и бантом на талии. Оно делало ее похожей на один из тех розовых цветов, что росли снаружи — такое же бледное, светящееся изнутри, болезненно-прекрасное. Она заказала «Космополитен» и тирамису, и Ран заметил, что она съела ровно половину десерта, прежде чем отодвинуть тарелку. Это была маленькая победа — впервые он видел, как она ест. Что-то в этом было почти интимное, почти неприличное, и он почувствовал, как его заливает жаром, словно он подсматривал за ней в замочную скважину.

Юзуха Шиба. Ночь, когда она спросила.

Вопрос: «Ты меня когда-нибудь любил?»

Ответ: молчание.

Прим.: молчание — тоже ответ.

      На шестой вечер она пришла в горчичном — теплом, солнечном оттенке, который в полумраке бара выглядел почти вызывающе ярким. Рану не понравилось. Горчичный цвет спорил с ее бледностью, делал ее болезненной, изможденной, и он с облегчением выдохнул, когда через два дня она снова появилась в бордовом. Бордовый шел ей — глубокий, винный, он оттенял белизну ее кожи, делал губы еще более алыми, а волосы — еще более темными. В бордовом она была как рана — кровоточащая, прекрасная, — и Ран не мог отвести от нее глаз.       На седьмой вечер он едва не подошел.       Это случилось спонтанно — она сидела через два столика, как обычно, и перед ней стоял бокал с сангрией и тарелка с муссовым тортом (точно таким же, как в первый раз, и Ран на мгновение испугался, что время действительно пошло по кругу, что он застрял в этой ночи навсегда, обреченный раз за разом проживать одно и то же). Она смотрела в окно, но на этот раз в ее взгляде было что-то иное — не растерянность, не погруженность в себя, а странная, почти осязаемая тоска. Она смотрела на дождь, и по ее щеке — Ран готов был поклясться — скатилась слеза.       Он встал. Сам не понял, как — ноги понесли его вперед, сокращая расстояние между ними, и сердце колотилось где-то в горле. Он подошел к ее столику, замер, уже открыл рот, чтобы сказать что-то — что угодно, любую глупость, лишь бы разбить эту стену молчания, — но она повернулась к нему, и ее глаза...       Ее глаза были цвета ночного неба перед грозой — синие, зеленые, фиолетовые, все сразу, — и в них стояла такая бездна боли, такая бесконечная, всепоглощающая мука, что Ран осекся. Слова застряли в горле. Он стоял, как дурак, глядя на нее, а она смотрела на него — невидящим, остекленевшим взглядом, — и молчала.       — Простите, — выдавил он наконец. — Я... вы уронили платок.       Она моргнула. Опустила взгляд на пол, где действительно лежал кружевной платок (Ран не знал, был ли он там раньше или материализовался из воздуха по велению его отчаяния), и медленно, словно во сне, наклонилась, чтобы поднять его.       — Спасибо, — сказала она.       Голос у нее был хрипловатый, низкий, прокуренный, и в нем звучала такая же мука, что и в глазах. Ран кивнул, развернулся и пошел обратно к своему столику, чувствуя себя полным идиотом. Сердце колотилось как бешеное, руки дрожали, и он едва не расплескал виски, когда поднес стакан к губам.       Идиот, — думал он. — Какой же идиот. Платок. Она уронила платок. Господи.       В ту ночь он ушел из бара раньше обычного — не дожидаясь, когда она прослушает свою песню трижды. Ему было стыдно. Стыдно за свою нерешительность, за свою трусость, за то, что он не может подойти к ней.       Но что-то в ней — что-то в ее глазах, в ее молчании, в ее ритуале с песней — кричало: «Не подходи». Как сигнализация, как красный флаг, как табличка «Не беспокоить» на двери гостиничного номера. Она была закрыта. Запечатана, как конверт с сургучом, и любая попытка взломать эту печать могла привести к непредсказуемым последствиям.

Хайтани Ран. Метка: Дева. Не горит.

Состояние: молчит, смотрит в стену, видит не стену.

Диагноз (предположительно): звездная карта незнакомки, вшитая под ребра.

             Ран не хотел ее ломать. Он хотел... что? Он сам не знал. Смотреть на нее? Да. Слышать ее голос? Да. Прикоснуться к ее руке, почувствовать тепло ее кожи, узнать, чем пахнут ее волосы? Да, да, тысячу раз да. Но вместе с тем он хотел сохранить ее такой, какой она была, — далекой, недосягаемой, сотканной из музыки и дождя. Приблизиться — значило разрушить. А разрушать он не умел — только созерцать.       Юзуха заметила перемену.

Симптом восьмого вечера.

Температура: в пределах нормы.

Пульс: учащенный (причина: растаявшие губы)

Мысли: не поддаются контролю.

Рекомендация: не приближаться (проигнорирована)

      Она вообще была удивительно чуткой — той особенной, животной чуткостью, какая бывает у людей, привыкших ждать удара даже от близких. Она замечала малейшие колебания в его настроении, малейшие оттенки в его молчании, и то, что Ран изменился, не укрылось от нее.       — Ты стал другим, — сказала она однажды ночью.       Они сидели на полу в его квартире, перед низким японским столиком, и пили саке из маленьких керамических чашек. Юзуха принесла его — сказала, что нашла в лавке за углом, что оно «настоящее, согревающее». Ран не любил саке, но не отказался. Пил, чувствуя, как теплая, сладковатая жидкость обволакивает горло, и молчал.       — Другим? — переспросил он.       — Да. Ты как будто... отсутствуешь. Не здесь. Твое тело здесь, а мысли — где-то еще.       Она не смотрела на него — смотрела в свою чашку, крутила ее в пальцах, и свет торшера играл на глазурованной поверхности.       — Тебе кажется, — сказал Ран.       — Мне не кажется. Я знаю тебя три года, Ран. Достаточно, чтобы понимать, когда ты врешь.       Он не ответил. Сделал еще глоток саке, чувствуя, как тепло разливается по телу — не обжигающее, как от виски, а мягкое, обволакивающее, почти материнское. За окном шел дождь — монотонный, убаюкивающий, — и капли стучали по стеклу, как тысячи маленьких пальцев.       — У тебя кто-то появился? — спросила Юзуха тихо.       — Нет.       — Тогда что?       — Ничего. Просто... устал. Работа. Погода. Этот город.

Туманность Девы. Астрономическая справка.

Созвездие: рассыпано по ребрам с левой стороны.

Свечение: отсутствует.

Предположительная причина: объект недосягаем.

Или: объект еще не вошел в зону видимости.

      Она кивнула, но Ран видел — она не поверила. Она вообще редко верила словам — слишком часто они оказывались ложью. Она верила жестам, взглядам, молчанию. И сейчас его молчание говорило ей больше, чем любые слова.       — Давай погуляем, — предложила она вдруг. — Как раньше. Помнишь? Мы ходили гулять по ночам, когда город был пустым и тихим, и ты фотографировал цветы.       Ран помнил. Это было давно — в первый год их знакомства, когда все еще казалось новым, неизведанным, полным возможностей. Они бродили по туманным улицам до самого рассвета, и он снимал на старый полароид розовые цветы, фонари, отражения в лужах, а Юзуха смеялась и говорила, что у него талант. Снимки потом лежали в коробке под кроватью — выцветшие, засвеченные, но все еще хранящие отпечаток тех ночей.       — Давай, — сказал он.       Они оделись, взяли зонты и вышли в ночь.       Улицы были пустынны — только туман, только дождь, только розовые цветы, светящиеся в темноте, как маленькие призраки. Они шли молча, плечом к плечу, и их зонты соприкасались, создавая над головами общий, шаткий навес. Юзуха взяла его под руку, и Ран не отстранился — ее прикосновение было привычным, успокаивающим, как стук дождя по крыше.       — Смотри, — сказала она, указывая на куст у дорожного знака. — Этот особенно красивый.       Ран подошел, присел на корточки, достал из кармана полароид. Цветок действительно был красивым — пышным, многослойным, с лепестками, похожими на смятую папиросную бумагу. В свете фонаря он светился ровным, мягким сиянием, и капли дождя на его лепестках дрожали, как слезы. Ран навел объектив, щелкнул затвором. Камера зажужжала, выплевывая снимок.       — Помнишь, как мы в первый раз гуляли? — спросила Юзуха. — Ты тогда сказал, что эти цветы похожи на застывшую музыку.       — Разве?       — Да. Ты был пьян, но это было красиво. Я запомнила.       Они пошли дальше. Снимок в руке Рана постепенно проявлялся: цветок вышел размытым, призрачным, похожим на след от поцелуя на стекле. Юзуха заглянула через его плечо, улыбнулась краешком губ.       — Не в фокусе.       — Знаю.       — Оставь его мне.       Ран протянул ей снимок. Она взяла его, осторожно, как хрупкую бабочку, и спрятала в карман пальто.       — Зачем он тебе?       — Просто так. На память.       Они дошли до конца улицы, свернули в переулок, где росли особенно пышные кусты. Здесь туман был гуще, и фонари расплывались в нем желтыми пятнами, похожими на глаза какого-то подводного существа. Юзуха остановилась, подняла лицо к небу — точнее, к тому, что было над ними вместо неба, к бесконечной серой пелене, — и закрыла глаза.       — Иногда мне кажется, что я не существую, — сказала она тихо. — Что я просто часть этого тумана. Что я была туманом, стала им и когда-нибудь растворюсь в нем без следа.       Ран не ответил. Он стоял рядом, держа зонт над ее головой, и смотрел, как капли дождя стекают по ее лицу — не то слезы, не то просто вода.       Они вернулись домой под утро, промокшие и уставшие. Юзуха сняла мокрое пальто, бросила его на спинку стула, прошла в спальню и легла на кровать, не раздеваясь. Ран сел в кресло, достал сигарету, закурил. В комнате было тихо — только дождь за окном да дыхание Юзухи, ровное, спокойное.       — Ран? — позвала она.       — Да?       — Ты меня когда-нибудь любил?       Он затянулся, выдохнул дым в потолок. Вопрос повис в воздухе, как дым, — медленный, тяжелый, почти осязаемый.       — Ты знаешь ответ, — сказал он наконец.       — Знаю. Но иногда мне нужно его слышать. Чтобы помнить.       — Помнить что?       — Что это все по-настоящему. Что я не придумала тебя. Что ты существуешь, и я существую, и это что-то — не важно, как это называть — существует тоже.       Ран затушил сигарету, встал, подошел к кровати. Лег рядом с Юзухой, обнял ее за плечи, притянул к себе. Она прижалась к нему, уткнулась лицом в грудь, и он почувствовал, как ее тело сотрясает дрожь — беззвучная, сухая, без слез.       — Я существую, — сказал он. — Ты существуешь. Этого достаточно.       Это была ложь, и они оба это знали. Но часто ложь была единственным, что удерживало их на плаву.

⋆⁺₊⋆☾⋆⁺₊⋆

«L’ÉTOILE FUMEUSE» — «Дымная Звезда».

Определение: красный гигант в конце жизненного цикла.

Периодически выбрасывает облака газа и пыли.

Посторонние принимают это за дым. На самом деле — прощание.

      На восьмой вечер он понял, что пропал.       Она пришла в бордовом платье — том самом, которое так шло ей, делая ее облик раной, вскрытым письмом, перезрелой вишней. Сегодня на ней были черные туфли на тонком каблуке, черные чулки с едва заметным блеском, и волосы — распущенные, вьющиеся от влажности, тяжелой волной ниспадающие на плечи. Она села за свой столик, заказала «Негрони» (Ран уже знал названия всех коктейлей, которые она предпочитала: сангрия, «Манхэттен», «Космополитен», «Негрони», иногда просто красное вино) и кусок шоколадного торта с малиновой прослойкой. Закурила, выпила половину коктейля, отломила кусочек торта, съела. Потом еще один. Ран следил за ней, и в груди у него что-то разбухало — теплое, тягучее, болезненное.

Свидетельство о не-встрече No 8.

Дата: конец июля.

Столик: ее — у окна, его — у стены.

Дистанция: достаточная, чтобы видеть, недостаточная, чтобы коснуться.

Слова, которыми не обменялись: не зафиксированы.

      Она доела торт. Впервые. Это было похоже на прорыв, на маленькую победу, и он почувствовал радость — нелепую, иррациональную радость за женщину, которую даже не знал.       Потом она заказала песню. Трижды, как всегда. И после третьего раза убежала.       Ран смотрел ей вслед, и в голове у него билась одна мысль: «Люби меня. Люби меня. Люби меня». Он не знал, откуда она взялась, эта мысль — она была чужой, непрошеной, как вирус, проникший в кровь, — но избавиться от нее не получалось. Она пульсировала в висках, в кончиках пальцев, в солнечном сплетении.

любименяпрошулюбименялюбилюби

менялюбименя

      Он допил виски, расплатился и вышел в ночь. Дождь сегодня был особенно сильным — ливень, настоящий потоп, — и улицы превратились в реки. Ран шел, не разбирая дороги, и розовые цветы на кустах раскачивались, роняя лепестки в черную воду. Они светились там, как утопленники, как маленькие души, не нашедшие покоя.

Созвездие Девы. Астрономическая справка.

Самая яркая звезда: Спика (α Девы).

Расстояние до Земли: 250 световых лет.

Комментарий: «Если она погаснет сейчас, мы узнаем об этом через 250 лет. Возможно, мы уже не узнаем»

      Дома горел свет. Юзуха.       Он поднялся по лестнице (двадцать три ступени), открыл дверь. Она сидела на кровати, курила, и на коленях у нее лежал полароид. Тот самый снимок — размытый цветок, похожий на след от поцелуя.       — Ты поздно, — сказала она.       — Знаю.       — Где ты был?       — В баре.       — В том самом?       — Да.       Юзуха кивнула. Затянулась, стряхнула пепел в пепельницу, стоящую на подоконнике. Дождь заливал подоконник, но она, как всегда, не обращала на это внимания.       — Ты ходишь туда каждый вечер, — сказала она. — Я заметила. Ты приходишь поздно, пахнешь табаком и виски, и молчишь. Молчишь больше обычного.       Ран не ответил. Снял мокрое пальто, повесил на крючок, прошел к столу, налил себе виски. Сел в кресло, посмотрел на Юзуху. Она была бледна, под глазами залегли тени, и губы, искусанные в кровь, казались особенно алыми на белом лице.       — Там кто-то есть, — продолжила она. — В этом баре. Кто-то, к кому ты ходишь.       — Это не то, что ты думаешь.       — А что я думаю?       — Я не знаю.       — Ты влюбился, — сказала Юзуха ровным, безжизненным голосом. — Я вижу. У тебя взгляд изменился. Ты смотришь в стену и видишь не стену. Ты смотришь в меня и видишь не меня.       Ран молчал. Он не мог ей лгать — не сейчас, не после всего, что между ними было. Но он не мог и сказать правду. Потому что правда была слишком странной, слишком нелепой: он влюбился в женщину, с которой не обменялся и парой фраз. В женщину, чьего имени он не знал. В женщину, которая была для него лишь силуэтом в полумраке — красивым, загадочным, недосягаемым.       — Прости, — сказал он.       — За что?       — За то, что я такой.       Юзуха усмехнулась — горько, криво, — и затушила сигарету.       — Ты не виноват, — сказала она. — Ты такой, какой есть. Я всегда это знала. Я просто надеялась, что однажды что-то изменится.       — Ничего не меняется.       — Нет. Меняется. Ты встретил кого-то, и это уже изменило тебя. Я вижу.       Она встала, подошла к нему, опустилась на колени у его кресла — совсем как в ту ночь, когда все началось. Положила голову ему на колени, и он погладил ее по волосам.       — Я не уйду, — сказала она тихо. — Даже если ты меня прогонишь. Мне некуда идти.       — Я не прогоню тебя.       — Знаю. Ты слишком добр для этого. Или слишком труслив. Я еще не поняла.       Она замолчала. Дождь за окном усилился. Ран гладил Юзуху по голове, чувствуя под пальцами влажные, спутанные волосы, и думал о той, другой. О той, что сидела через два столика от него, курила, пила коктейли и слушала трижды одну и ту же песню. О той, что убегала в ночь, будто за ней что-то гналось. О той, чьи глаза были цвета грозового неба, а губы — цвета запекшейся крови.       Кто ты? — думал он снова и снова. — Почему ты делаешь это? Почему ты слушаешь эту песню? Что ты пытаешься забыть — или вспомнить?       Ответа не было. Только дождь, только туман, только тихое дыхание Юзухи на его коленях и ее метка — Телец, — горящая сквозь ткань рубашки мягким, неумолимым светом.       Позже, когда она уснула, Ран встал, подошел к окну и отодвинул штору. На улице было темно — фонари уже погасили, и только розовые цветы светились в тумане, как маленькие, умирающие звезды. Он стоял, смотрел на них, и думал о том, что завтра снова придет в бар. Завтра снова увидит ее. Завтра, может быть, наберется смелости и подойдет.       А может быть, и нет.

Из справочника «Цветы Туманного Города».

Раздел: «Болезни лепестков».

Симптом: свечение в темноте.

Диагноз: тоска.

Лечение: не существует.

      Может быть, так и будет сидеть в своем углу, наблюдать, ждать — и ничего не делать. Может быть, такова его судьба: быть вечным зрителем, смотреть на жизнь со стороны и никогда не решаться сделать шаг.       Люби меня, — подумал он, глядя на розовые цветы за окном. — Люби меня, прошу.       Но дождь заглушал мысли, а туман скрывал лица.       И в квартире на третьем этаже пятиэтажного дома без подъездов, где лестницы, как вены на запястье самоубийцы, опоясывали фасад, двое одиноких людей спали в одной постели и видели разные сны.