От А. для А.

Дождь лил на Лондон уже третьи сутки подряд. За стеной падающей с неба воды было почти ничего не видно. Из-за этого движение на дорогах во многих частях города остановилось. Красные и желтые огни фар отражались в каплях дождя, стекающих по окнам, создавая таким образом некое подобие гирлянд. Но, несмотря на буйство стихии снаружи, внутри у меня все замерло. Я чувствовала себя как никогда одиноко, сидя за столиком, за которым мы когда-то завтракали с Лимой. После того разговора у паба мы с ней больше не выходили на контакт. Сначала я чувствовала недосказанность, но после поняла, что это к лучшему. Каждая из нас живет в своем собственном мире, которые противоречат друг другу. Около месяца назад через окна Сушумны я увидела ее, спешащую куда-то. Под руку с Нилом. Приглушенный стеной и окнами звук автомобильного гудка заставил обратить внимание на происходящее на улице. Несколько и без того медленно ползущих машин резко затормозили. Кто-то, видимо, решил выразить недовольство вынужденной остановкой. Время близилось к восьми. Ехать домой я не хотела, поэтому решила посидеть в ресторане пару часов в надежде, что дождь закончится, а пробки рассосуться. Отъезд Кирана в Вену повлиял на меня больше, чем я ожидала. Ежедневное возвращение в пустой дом сделало это действие самым нежеланным за весь день. Хоть мы и созванивались почти ежедневно, но мне этого было мало. Я скучала по нашим совместным скорым завтракам, по его внезапным визитам в ресторан, по тому, с каким энтузиазмом он рассказывал о баскетболе после тренировок. Сейчас он с неменьшим волнением рассказывает мне о нем по телефону. Письмо о зачислении пришло через пару недель после нашего возвращения из Индии. Кир тогда едва не до потолка прыгал от восторга. Но я все равно отдала ему половину денег от продажи магазина. К сентябрю я собиралась сопроводить его в Австрию, но все же решила пока не ехать, возложив заботу о брате на плечи Джаи. Джая, кстати, поступила в тот же университет, который, так как она осталась последней из рода Банерджи, ей оплатило семейное наследство. Я пообещала, что приеду их навестить ближе к Рождеству. — Не замерзла? — спросила подошедшая Сана, ставя передо мной вторую чашку чая. Я улыбнулась ей и отрицательно качнула головой. Ее лицо светилось теплом и заботой. Она и раньше была такой, но отношения с Риком будто приумножили это в ней. Мне было удивительно, что такой далекий от индийских традиций человек, как Рик, смог завоевать сердце Саны. Джей по этому поводу сказал, что по законам жизни это был единственный возможный вариант для них обоих. Поразмыслив, я стала склонна с ним согласиться. Сана ушла, а я снова посмотрела в окно. Через полчаса дождь немного утих, но капли все еще продолжали долбить по стеклу, хотя и с меньшей частотой. Машины на дороге тоже поредели и теперь ехали со скоростью чуть меньше разрешенной в городе. Усталость начала брать верх, и чтобы не уснуть в дороге, я начала собираться домой. Конец ноября удивил синоптиков и жителей Лондона удивительно низкими температурами. Средний показатель упал до плюс четырех. Я вернулась в кабинет, чтобы забрать сумку и длинное пальто из овчины, а затем направилась к выходу. Ключи от машины, как всегда, затерялись на дне сумки. Не глядя, куда иду, я сосредоточила все внимание на ней, в попытке разглядеть металлический блеск. Но вместо него на глаза попался дважды свернутый листок бумаги. Я замерла на секунду, как и всякий раз, когда видела его. На нем моей же рукой было написано только три слова: «будь терпелива, дитя». После приезда в Лондон от Амрита долго не было никаких вестей. Шли дни, неотвратимо перерастая в недели. Спустя ровно месяц мое терпение исхудилось настолько, что я готова была сесть в самолет и снова лететь в Калькутту. И тогда, будто почувствовав, он позвонил. Его голос дал надежду, а слова возродили во мне силы. — Чертовы идиоты считают, что Риши не сможет управлять ими. Испытывают мое терпение, — сокрушался Амрит на глав дюжины, а я улыбалась каждой его злой интонации. — Я приеду, мое сердце, потерпи, — говорил он тихо на хинди, и по моим щекам катились слезы тоски. И три слова, сказанные мне Махакали, стали моей мантрой, моим успокоением. Я держала их в голове, не позволяя себе опускаться в уныние. К истечению второго месяца я исступленно записала их на бумаге. Потому что надежда снова начала увядать. Амрит приехал в середине августа. В тот день лил дождь. Почти такой же сильный, как сейчас. Он появился на пороге моего дома, весь промокший до нитки и ругался на Лондон и его дрянную погоду. Неделя, что он пробыл здесь, была наполнена счастьем и ласками. А затем ему снова пришлось вернуться в Индию. Именно тогда я, маясь от тоски, собиралась поехать с братом в Вену. Но уговорила себя остаться, ведь на этот раз Амрит мог приехать раньше. Но он приехал только в октябре, снова попав под дождь. После аэропорта он поехал ко мне домой, но это было утро, и я работала в ресторане. Проволочившись по пробкам до Сушумны и подпитываемый раздражением на дюжину, он влетел в ресторан злой как Нарака. А после неистово целовал меня в моем кабинете. В тот же день я вручила ему запасной ключ от дома. Дело было в том, что Дюжине не нравилось то, с какой легкостью Дубеи провернули фокус с передачей жречества. Они сетовали на то, что никто не спросил у них совета. Начали роптать на правящую семью. Амрит убеждал меня, что беспокоиться не о чем, и ему просто нужно помочь Риши «сбить спесь с этих жадных до власти асуров, чтобы они не смели открывать свои паршивые рты». — Я надеялся, что пример Джасвиндера чему-нибудь их научит, но они оказались неисправимо амбициозны. — Разве у вас нет союзников? — спросила я, лежа в его объятиях. — Тхакуры и Шарма поддерживают Риши. Остальные хотят выиграть побольше выгоды от заключения союза, который неизбежен. Я не хотела вникать в сложности их политики. Отчасти поэтому и сбежала из Калькутты когда-то. В тот раз Амрит задержался в Лондоне всего на пять дней. С тех пор я не видела и не слышала его уже больше полутора месяцев. Иногда я звонила в резиденцию Дубеев, но каждый раз служанки говорили мне, что Амрит не может подойти к телефону. И в итоге я перестала это делать. Но не перестала ждать. В минуты, когда одиночество и тоска заполняли меня до краев, в голове тихим шепотом появлялась мысль, что он не приедет. Что я больше никогда его не увижу. Что события, которые не дают нам встретиться, оказались сильнее, и он принял решение остаться в Калькутте. Тогда я разворачиваю листок и снова и снова читаю последнее наставление Матери. «Будь терпелива, дитя». Ключи обнаружились в боковом кармане. Я потянулась за ними, когда была уже у выхода из ресторана. До ушей донесся звук открывания двери, а затем вежливое приветствие хостес. Странное предчувствие зажглось во мне, когда пришелец ничего не ответил. В последний момент, уцепившись пальцами в ключи, я подняла голову и уперлась взглядом в смотрящие на меня глаза. Незнакомые глаза. На лице совершенно незнакомого мне мужчины. Надежда, что вспыхнула во мне, погасла так же быстро, как появилась, отняв при этом последние силы. Дорога до дома заняла удивительно мало времени. Вечер начала сменять ночь. Тишина частного сектора приятно контрастировала с шумом центра. Я окинула взглядом дом с темными пустыми окнами и медленно побрела к двери. Два поворота ключа, тихий писк верхней петли, и я переступила порог своего дома. Темнота, заполнившая прихожую, рассеялась, как только я щелкнула выключателем. Что-то объемное у стены сразу бросилось в глаза. Хватило чуть меньше полсекунды на то, чтобы понять что это. Чемоданы. Два больших одинаковых чемодана аккуратно стояли у стены, дожидаясь когда их разберут. Буря взметнулась в моей душе. Не разуваясь, я сделала несколько широких и быстрых шагов и повернула в гостиную. Света из прихожей хватало, чтобы разглядеть в тенях комнаты лежащего на диване Амрита. Он был в серых брюках и белой рубашке. Пиджак лежал на подлокотнике. Его лицо было расслабленно, веки закрыты и слегка подрагивали от видений, что насылал сон. Я тихо подошла к дивану и опустилась на корточки. Осторожно провела рукой по волосам Амрита. Они были влажными. Снова попал под дождь. Его веки дрогнули еще раз перед тем, как он разомкнул их. Мутный ото сна взгляд прошелся по моему лицу. — Привет, — сказала я, улыбнувшись ему. — Привет, — ответил он хрипловато и на английском. Мое сердце радостно колотилось о ребра, руки слегка подрагивали от волнения. Тепло нашей связи разлилось по внутренностям, и создало вакуум в животе. Хотелось обнять его и зацеловать. Сжать его ладони в своих и никогда больше не отпускать. Я хотела так много у него спросить и еще больше рассказать. Но сдержанным полушепотом я спросила: — Ты надолго? Амрит провел ладонью по лицу, стирая сонливость. — Знаешь, — начал он, поднимаясь в сидячее положение. — Еще одного ливня в качестве приветствия я не вынесу. Он протянул ко мне руки и усадил меня себе на колени. Уткнулся носом в мою шею и глубоко вдохнул. А затем снова тихо заговорил: — Поэтому очень надеюсь, что навсегда.