вьюга поёт

люся заваривает им чай. руки у неё немного дрожат, губы искусаны, она разливает кипяток по чашкам и улыбается. — пряник? рома качает головой, делает большой глоток горячего чая и морщится, потому что обжёг язык и горло. люся улыбается шире, хмыкает, ставит чайник обратно на плиту и бросает совсем не язвительное "дурик". рома закатывает глаза, цыкает, достаёт лёд из холодильника (копается в нём, как в своём собственном) и бросает его в свою и в люсину кружки. люся глазеет на тающий лёд, как на что-то волшебное, моргает и щурится, когда слышит, как тот трещит. — надо сходить на каток. — это тебя трещащий лёд надоумил? люся кивает. она и кататься-то не умеет, и коньков у неё, вообще-то, нет, а всё равно глядит на лёд в кружке и думает-мечтает. — ну пойдём на каток. — пойдём, — соглашается рома. — посмотрю на тебя, на корову на льду и без коньков. люся издаёт очень недовольный звук, похожий на скулеж, машет головой. волосы её, неаккуратно стриженные, спадают на глаза и выпадают из-за ушей. она открывает форточку на кухне, впуская морозный декабрьский воздух в дом. пятифан озадачено поднимает бровь, как бы спрашивая "дура совсем?" а люся и не спорит. садится на стул, поджимая под себя ноги в шерстяных бабушкиных носках, прячет нос в воротнике свитера. — заболеть решила? — покурить. рома достаёт сигареты. протягивает пачку люсе, в ожидании хлопает глазами: закурит или струсит? люся поджигает сигарету ромкиной зажигалкой и затягивается чересчур умело. рома хлопает глазами уже удивлённо и, кажется, немного восхищённо. — и давно ты? — годик точно, — пожимает она плечами. рома хмыкает. непонятно правда, осуждающе или просто так, делая для себя какие-то заметки на будущее. — курение - медленный способ суицида, — поясняет люся. — и давно ты, дурёха, в самоубийцах? — тоже где-то годик. — дура! люся оскорблённо вскидывает бровь, даже закашливается. — сам дурак. дымишь с одиннадцати, а мне ещё что-то говорить смеешь! рома захлопывает форточку и чихает. то ли от холода, то ли от своей аллергии на разные травы, которыми у люси забит весь дом. — дыши этими своими... — рома запинается, хмурится, — вот этим всем! — он обводит рукой кухню. — тебе надо ты и дыши этим моим, — передразнивает она его, и рома немного не находится с ответом. сидят они молча. окурок в пепельнице дымится и осыпается. воняет травами, сигаретами, ромкиным удушливым одеколоном и чаем с лимоном. люся смотрит на стол, её крутит, шатает, она жмурится и кусает губу. запахов слишком много. последнее время всего очень много, и люся не знает, как с этим справляться и жить дальше. она хмурится, сверлит взглядом стол, окурок, чаинки на дне кружки. — тебя под забором похоронят, — резко выпаливает рома, и люся в один момент чувствует, что теперь мыслей в голове ноль, её не тошнит, и, вообще, слов нет. она пялится на рому с громким, но немым вопросом, хлопает рыжими ресницами и молча матерится. рома слышит. — чё блять? — ну, сука, — неловко начинает рома, тяжело вздыхая, — ты сказала, что в самоубийцах, а их хоронят под забором, — он чешет выбритый затылок, кашляет и снова открывает форточку, потому что душно. — типа с позором. — это меня типа должно остановить? — под заборы часто ссать ходят. — не обобщай, — люся опирается подбородком о ладонь на столе, волосы превращаются в беспорядок и окончательно падают на глаза. — пока что, ссавшими под заборы, я видела только тебя и бяшу. — да ну тебя, — вздыхает рома, отворачиваясь. люся цокает языком и снова погружается в мысли. она ободрала костяшки рук вчера вечером о стену дома, скурила три сигареты и проплакала несколько часов в подушку. люся странно улыбается воспоминаниям о том, как напиздела роме о драке с каким-то мальчиком из параллели. она видела, как рома скептически поднял бровь, проворчал многозначительное "ну-ну" и замотал девчушке руки. и чего он нукает? что она, подраться не может? люся машет головой, отгоняя мысли о роме, потому что рома сидит перед ней, а пятифана ещё одного даже нереального и прошлого, ей не нужно. она думает о бабушке, что сейчас уехала в город на заработок, думает, и морщинка между бровей становится ещё более заметной. бабушке шестьдесят один год, и она явно поактивнее люси, и жить ей хочется побольше, и её не похоронят под забором. люся прыскает со смеху, непонятно почему. — с ума сходишь? — интересуется рома, выкидывая сигарету из форточки в снег. люся смотрит на него так внимательно, прищурившись и так же задумавшись, улыбаясь. — сошла уже, — отзывается она. пятифан поджимает губы, кивая, издавая тихое, многозначительное «о». — похвально. люся шёпотом отвечает «спасибо», лыбится. любуется ромкой, не краснеет, думает про полинку, которая ромке нравится, прикусывает себя за язык, переводя взгляд на стол. а потом снова на рому, вздыхая так тяжело и печально. — нравишься ты мне. рома кашляет, на этот раз подавившись слюной, так как стоит у окна и уже без сигареты. — дурная что ли? люся не находится с ответом.