вьюга поёт

люсе тринадцать. её комната озарена розовым блеском закатного солнца и тусклым ночником на столе. люся лежит на грязном деревянном полу, между кроватью и стенкой, чихает пару раз от пыли и больше старается не дышать. люсе тринадцать. у неё вообще аллергия на пыль, сигаретный дым и на апельсины. но рома сидит с ней здесь, в самом пыльном углу её дома, курит что-то дешёвое из ларька и чистит апельсин. улыбается. — ты волк, — вдруг выпаливает ромка, так неожиданно, разрушая всю её, люсину, меланхоличную, пыльную атмосферу. люся поднимает бровь вопросительно, не находя сил поднять что-то ещё, и взглянуть на пятифана. — тебе кожура. люся тяжело-тяжело вздыхает, снова чихает и закашливается от дыма и пыли. — дурной ты, — она закатывает глаза и смотрит как падает солнечный свет на её стены, как убегает, прячась до завтрашнего утра. — лучше б принёс мне что-нибудь. рома хмыкает, продолжает старательно очищать апельсин от кожуры, никуда не собираясь вставать. — сама б сходила, — пожимает он плечами, — а не то превратишься здесь в такой же противный комок. люся ему не отвечает. она занята светом из своего окна, она, в принципе, готова отвлечься на что угодно, что не является пятифановым. — у меня цель такая - стать комком пыли и мусора, — наконец поясняет она. — мы с тобой так уже два часа сидим. — ишь какая целеустремлённая нашлась, — цыкает ромка, — и вообще, ты здесь два часа, а я временами хоть проветривался. — ага, — соглашается люся, — проветрился, собрал здесь все мои аллергены, чтобы я побыстрее окочурилась, и рад. рома молчит, дочищает дурацкий аплесин и докуривает сигарету. потом встаёт, так же ничего не говоря, уходит и долго-долго копошится где-то внизу. люся успевает совсем слиться с окружающей обстановкой и задремать. ей удаётся быть настолько комком пыли, что она даже перестаёт думать, а потом и почти дышать (из-за заложенного носа, но всё же). потом возвращается пятифан, так громко шлёпаясь на пол, что люся теряет всю концентрацию, всю, с трудом встроенную, связь с пылью, и подскакивает. — какого черта? — о, — рома изображает удивление, ставит в наименее пыльный угол тарелку с дольками апельсина и нарезанной грушей, — я думал ты уже сдохла нахуй. люся снова вздыхает очень тяжело и уставше, падая обратно на грязный пол. с пятифаном вернулись и мысли. громкие, склизкие и противные, как черви, из-за которых и хотелось стать пылью и грязью или, хотя бы, предметом интерьера. — ты просто пиздец как громко думаешь. люся очень пытается не думать, замолчать или хотя бы делать это чуточку тише. — вот и не перебивай, — она показывает роме язык, хмурится, не прекращая попытки не думать. ромка прыскает со смеху, треплет её по пыльным волосам, что теперь совсем похожи на мочалку, и даёт ей дольку груши. — ешь и не хандри. она не отвечает. забирает грушу, показывает поднятый вверх большой палец. — бабушка только через неделю приедет, — делится люся дожёвывая дольку. — говорит, работы много, а платят мало. — это везде сейчас так, — пятифан жмёт плечами и ест несчастный апельсин. — и из-за этого не хандри, вон, у тебя сколько собратьев, подружишься. люся открывает рот, собираясь спросить про каких собратьев сейчас сообщает ей рома, но её перебивают. — я про пыль, — пятифанов усмехается, — такие же, как ты. отвечать она не желает, поэтому снова показывает язык и, на этот раз сама, берёт ещё кусочек груши. — да ладно тебе, — ромка даёт люсе слабый щелбан, но та всё равно поднимает на него разгневанный взгляд, жуя фрукт. — я с тобой здесь чуть ли не ночую, полинка придёт завтра, бяша чё-то там обещал, но, правда, когда - непонятно. хуй его знает. люся кивает. — вот ночью и стану пылью. — хорошо, — вдруг согласно кивает рома. — я полы помою, а потом смою тебя в унитаз, вместе с водой. люся снова поднимает большой палец вверх. и пятифан закатывает глаза. — многословна, что пиздец. люся усмехается, опирается спиной о стену. — лето через полгода только, — грустно напоминает она. — на речку хочется. — учиться не хочется, а потом уже на речку. — да ты и так, не особо учишься, — язвит люся, — я тебя с бяшой на уроках вообще не вижу, особенно на математике. — конечно не видишь, — гордо хмыкает он, — я ненавижу две вещи трусов и математику, а бяша просто математику. люся наконец поднимается с пола, потягиваясь, поднимая всю пыль за собой вслед. вздыхает облегчённо, жмуря глаза. за окном уже темным темно, хоть глаз выколи, а только шесть вечера. люся задёргивает шторы, бьёт по выключателю, зажигая люстру и опускается на кровать. рома опускается рядом. — я откажусь от своей цели стать пылью, если вы все втроём завтра поиграете со мной в снежки. — замётано! — рома улыбается ей, оттряхивает спортивки и направляется к выходу. — завари себе чай, съешь яблоко и не хандри! люся не отзывается, ложится на кровати. — включи там свет внизу, а то я улечу с лестницы. рома ничего не говорит, но девочка слышит щелчок кнопки, а потом шорох куртки и хлопок входной двери. она одна с мыслями, в пустом, но освещенном доме. и она всё ещё не пыль.