Мой лечащий врач

Настроить себя на нужный лад не было времени. Да и знать бы ещё, какой лад, поэтому в больницу Антон шёл с такой тревогой, что можно было смело записывать к неврологу, опять же, за теблеточками, а лучше специальным костюмом с белыми длинными рукавами. Когда ему говорили не нервничать, — а это говорили все, — он, как бы не хотел, не мог позволить себе такого удовольствия. Сказать — просто, а ты попробуй перестань. Особенно, когда для нервозности есть ряд причин или, как считал сам Шастун — большие проблемы. К одной из таковых он шагал неровным шагом все полчаса. На улице не потеплело ни капли, да и странно было бы — февраль. И лучшее, что может сделать для себя подросток — это сосредоточиться на морозе, пускай и не сильном, но всё же отврезвляющим. Заходя в здание, в которое когда-то наивно зарекался не возвращаться (немного времени прошло), подросток не увидел ничего нового. Разве что лампы поменяли, стало светлее, для кого-то даже приятнее и уютнее, для врачей — удобнее, а конкретно для Антона — никак. Он молча плетется по коридору — все-таки состояние даёт о себе знать. Чёртова слабость и снова диета, а ещё привычный стук в дверь. Вдох. Выдох. — Арсений Сергеевич, здравствуйте. Можно? — парень приоткрывает дверь, просовывая лишь голову. Напротив него слышится тяжёлый вздох и мужчина даже не поднимает глаз. — Заходи, Антош. Привычный стул сейчас веял опасностью и на секунду прокралась мысль сбежать, но нет. Антон сильный и справится. С дрожащими пальцами под кольцами справился же. — Мне не ясна причина, почему пропал аппетит и сон. — с ходу начал врач. — Ты ведь так хотел вылечиться и не с того не с чего перестал есть? — скептично спросил он. На лице возникла улыбка, которую мужчина тут же попытался скрыть. Все-таки видеть парня — это настоящая радость, пускай всё и не так хорошо, как могло бы быть. Как было. — Я… — «Думал о вас» Антон проглатывает. — Я перестал есть потому что не хочу. Я не чувствую себя голодным. Мозг отказывается спать по ночам, но энергии мне хватает. Я даже в какой-то момент подумал, что так и должно быть. Арсений, до этого почесывавший подбородок, замер. У него возникли потрясающие мысли, которые не хотели превращаться в догадки, но, как у врача, превращались в гипотезы. — Ладно. — после паузы сказал он. — Мне нужно тебя осмотреть. Антон бесшумно вздохнул, зная, что надо делать, что сейчас это нужно и понимая, что это необходимо. Он лёг на кушетку, поднимая безразмерную толстовку, отмечая про себя, что мурашки пошли не от холода в помещении, а от взгляда голубых глаз. Арсений смотрел внимательно, если не сказать жадно, изучая каждый открытый сантиметр. Врач аккуратно присел рядом, не отводя взгляд с впалого живота, прошёлся пальцами вдоль руки подростка и остановился на кисти, держа на ней два пальца, измеряя пульс. Антона такая близость пугала, точнее, пугала реакция своего организма на такую близость. Мужской одеколон чувствовался в перемешку с кофе и это притягивало. Хотелось уткнуться носом в шею и просто помолчать. Помолчать обо всём. Как романтично. Попов смерился с настенными часами, хмыкнул, и пальцы уже двух рук переместились на живот, снова обхватывая и надавливая в разных местах. — Здесь больно? — руки на ребрах. — Нет. — А здесь? — чуть ниже. — Нет. — Болело в каком-то конкретном месте? — теплые ладони ложатьсяя на низ живота. — Нет, вроде. — он глубоко вдыхает, заполняя легкие воздухом. У Антона рассыпаются мурашки по телу от каждого касания и он неприятно ежиться, почти как в тот раз, когда Арсений Сергеевич заподозрил у него гаптофобию. Однако на этот раз осмотр хочется продлить и чтобы руки коснулись бедер, но всё прекращается. Арсений Сергеевич встаёт, выпрямляясь в полный рост, просит подростка опустить кофту, сам садится за своё рабочее место и нечитаемым взглядом смотрит в стену напротив. Мысли, что возникают у него в голове, кажутся абсурдными, но вполне нормальными и реальными, только вот вслух озвучивать их Антону сейчас, язык не поворачивается. Неподходящий момент. — Мы сделаем ещё пару анализов. — туманно говорит он. Антон тяжко вздыхает. — Во мне крови не осталось. — жалобно мычит парень. — В тебе жира и здоровых органов не осталось, за кровь и анализы можешь не переживать. — отрезает Попов, тут же беря со стола листочек, черкая на нём кабинеты, процедуры и анализы, что нужно сдать. Затем тут же берёт второй, черкая на нём что-то в два раза быстрее (куда быстрее-то?!) и откладывает, а Шастуну протягивает первый. — Держи. Сдай сейчас. Таблетки пить начал? — Начал. — вздыхает подросток. — А мама как? — решает отвлечь парня Арсений, но лучше бы не спрашивал. Антон, до этого грустный и недовольный, стал ещё мрачнее и выглядит так, будто сам себя ненавидит. Попов молится, что бы ему так только казалось. — Переживает. — только и говорит он, а потом добовляет. — Арсений Сергеевич, вылечите меня. Вся надежда только на вас. — и вздыхает так тяжело, что на душе врача невольно появляется камень. Антон правда мысленно доверился своей, кажется, любви, потому что сам не понимает, что с ним происходит и категорически устал тянуть лямку своей херовой жизни один. Он подросток — это уже слишком много проблем. Арсений кивает и они тихо прощаются. Антон не стал углубляться в то, что Майя сейчас ходит не менее убитая, чем он сам, пишет ему каждые полчаса в независимости, где её сын. Сама кормит таблетками и правильной пищей, запрещает любые нагрузки. Даже с физруком договорилась, чтобы её сын не ходил на физру. А Антон только курить ради неё опять бросил. Большего он себе позволить не мог. Попов слова парня принял серьёзно, близко к сердцу, так сказать, в самую душу и, если Антон его попросил, то он не может подвести, он обязательно поможет.

***

В школу Антон продолжал ходить, потому что десятый класс это вам не шутки. Мама раньше бы сказала, что всё, что не делается — всё к лучшему. Мол, заболел в десятом классе, но зато не в одиннадцатом. Но сейчас она молчит, потому что лучше бы вообще не болел. Майя в один момент в серьёз задумалась над тем, чтобы перевести Антона на домашнее обучение, но подросток категорически отказался. Нет. Домашнее обучение мама точно не потянет, она же работает одна, а деньги на лекарства — тоже Антону — очень не дешевле удовольствие. На уроках, сидя на последних партах, Шастун часто скручивался в маленький комок и беззвучно стонал от резких приступов боли в животе. В принципе боли отступили так же, как и начинались, но осадок и расшатанная нервная психика оставались. По школе он ходил донельзя тихим и жалким. Девочки класса шестого-седьмого смотрели на него с сочувствием, одна даже предложила бутерброд. Вот где раньше были такие люди, глядишь, не поменял бы столько классов и оставался открытым. Хотелось прижаться к чему-то тёплому… или к кому-то. Укутаться, прижать к себе и обнять или чтобы тебя обняли. Тогда бы боль прошла и стало легче. Антон уверен, Арсений Сергеевич врач, он знает, как обнять так, чтобы больше не болело. Но, скорее всего, дело не в его профессии. Опять он думает о нём, но по-другому не получается. Озноб немного проходит, как и боли, но аппетита всё равно нет. Сердце часто сжимается и волнуется без причины, мешая думать о чем-то, кроме Попова или спать по ночам. От нехватки никотина и все тех же нежеланных нервов Антон вспомнил давнюю, уже позабытую плохую привычку кусать губы, но не осознанно начал делать это снова, отвлекая себя легким металлическим привкусом во рту. Он стоял в школьном коридоре, снова нервничая, думая, что бы посоветовал Арсений Сергеевич сейчас и вообще как он там. А не бросит ли он его на пути ко второй реабилитации? — Че сжался? Мамки нет и сразу плохо? — раздалось грубое над ухом. Мимо прошла учительница, поэтому одиннадцатиклассник широко улыбнулся и хлопнул Антона по плечу в дружеском жесте, однако удар был такой силы, что Антон пошатнулся и почувствовал скорый синяк. — Значит так, шпала, завтра вечером, в гаражах, отдашь моему корешу одну вещь и не дай бог чё-то случится, я в живых тебя не оставлю, понял? — на ухо прорычал он, вжимаясь теперь в предплечье. — Че сам не отдашь? — не оставлял попытки младший. — Нарываешься, слабак. Я сегодня уезжаю, но если от кореша узнаю, что ты что-то не то замутил, из-под земли достану, уяснил? — Уяснил. — тихо сказал Антон и тогда его резко отпустили. Одиннадцатиклассник встал рядом с ним, достал из рюкзака замотанный чёрный пакет, незаметно протянул парню. — Почему я? — этот вопрос стоило задать ненавистной судьбе, но рядом был только этот урод. — Ты неприметный, тебя, если что, искать не будут. — и рассмеялся, громко так, радостно. В этот момент прозвенел звонок. Амбал, как ни в чем не бывало пошёл в туалет, а Шастун, которому было сейчас хуже и явно нужнее, всё равно поплелся на урок, убрав «посылку» поглубже в рюкзак, от греха подальше. Что делать с этой упаковкой — черт ее знает. Оставшийся учебный день Антон хочет только одного — расстаться с ней поскорее, ну и закончить этот учебный год. Может быть, в другой школе будет лучше?