Ля

      Когда двое брошены в подвал, пути на поверхность нет.       Три шифра из пяти; Ковбой в холодном поту бьёт машину, Девочка спасается бегством от невидящих впадин глаз, Романист мёртвыми путами привязан к бомбе замедленного действия.       Так-так.       У него в ногах – Композитор с содрогающимся сердцем.       -- Сгинем, ещё и без музыки.       Лишь по странному стечению обстоятельств тонкий силуэт не пронзает бредящего Фредерика лезвиями когтей; может, ему нравится доводить до исступления беспомощных мышат. А может, ему нравится, как сочетаются тёмные костюмы.       Что остаётся Орфею? Скалиться в усмешке, перебивая тиканье часов.       Так-так.       -- Ну же, дай зарыться в твои копны напоследок. И как ты только такой объём сохраняешь.       Губы Фредерика кривятся; сквозь отчаянное наваждение проступает обида. Ведь он, вбирая заветную «ля», вторя ей мысленно отнюдь не спокойно, стремился к этому пустоголову, летел, окрылённый страхом -- для того ли, чтобы теперь надменный писатель смеялся в лицо смерти?       Господь свидетель, Фредерик с самого начала, с самой первой игры знал, что с ним хлопот не оберёшься.       И всё же он ползёт на стёртых коленях, как преданная собака, подползает медленно -- туманную голову кладёт меж колен, и тёмные веки опускаются.       -- Вот так. Расслабься; насладись со мной мертвенной тишиной, Редди.       Бледное негодование поднимается, приоткрываются губы --       Застывают, распахнутые.       Они шуршат сквозь тёмную грушу.       Странная судорога спускается по позвоночнику.       Во влажных и солёных снах Фредерика его так ласкает мать; запускает свои бледные пальцы в его тревожную голову, щекоча мысли.       А Он?..       Нет... Нет. Он делает это иначе -- Фредерик чувствует.       Орфей не щекочет мысли. Орфей проникает в них -- снова -- наполняет собой и заполняет до краёв, когда глаза встречаются.       «Блять...» --       Фредерик хотел прошептать, а не протянуть с болезненным наслаждением.       Стены молчат осуждающе.       Осуждая себя, отводит смущённые глаза; замирает вослед, ища спасения в разлетающихся оправданиях. Так-так-так.       Позорник он дрожащий или смелость найдёт? Так-так.       У них мало времени. Так.       У него мало времени.       Виной всему, конечно, выжившая из ума голова. Она отпускает сверкающие вороньи перчатки в свободное скольжение по серому поясу, их судороги, нежданно-настойчивые, стягивают жестокие ткани.       Не сможет подняться на дрожащих коленях; Он -- не сможет склониться. Значит, первый и последний их поцелуй будет глубже, чем думал Композитор.       -- Фредерик?..       «Только попробуй остановиться, дурная башка.»       Орфей вдыхает судорожно. И где теперь его хвалёная выдержка? Ведь Фредерик видит воочию --       камертон дрожит под волнами его пальцев.       Это ли не чистейший, искреннейший звук.       Пальцы ласкают корни волос; кольцо перчатки ласкает основание ствола. Так, так-так, так, так-так.       Дыхание теряет такт.       По растрескавшимся губам скользит влажный язык – скользит небрежно по нежной головке.       -- Блять, Фредерик...       Вздохи ласкают музыкальный слух. Губы раскрываются трепетно -- вбирают беззастенчиво, без задней мысли.       Держа такт, погружаться в чувственную канву мелодии.       Держа такт, самозабвенно заглатывать глубже.       Композитор перфекционист, в конце концов.       -- Господи... Блять, господи боже...       Держать такт. Так-так. Так-так. Так-так. Так-так-так. Так-так-так.       -- Фредерик, я должен... Давно должен был... Ты мне... Так-так-так-так. Так-так-так-так-так.       Так --       -- Я тебя...       Последний стон, с улыбки сорвавшийся, поглощает холодная земля.

***

Боишься ты смерти -- или одиночества, Орфей?