Ля

      Колени вгрызаются в сырую землю.       Мгновение назад здесь, на месте этой удушающей дыры, возвышалось извращённое кресло – фантазия больного уб...       «Фредерик!»       ...Точно. Никаких сквернословий.       Он ведь не романист, чтобы развязывать себе язык.       Колени вгрызаются в сырую землю. В волосы вгрызаются перчатки – так, будто могут тем остановить кровоточащий бок, кровоточащие ноги, кровоточащие руки, кровоточащую шею,       Растекающуюся противным гулом голову.       О нет, Фредерик Крейбург – в этой мёртвой тишине ни Ковбой, ни Девочка не помогут; слишком далеко их стулья, чтобы криками       заполнить       Пустоту.       В подвале, оказывается, так одиноко.       Так одиноко, что выть хочется – но выть Фредерик разучился. Воют только дети, не умеющие петь, ленивые бездари, и как их только носит земл…       -- Re-quiem...       Пуст зрительный зал – кто захочет глядеть на ангельское лицо, искажённое неправедными слезами.       (Он захотел бы.)       -- Aeter-nam...       Так тянут только мартовские коты – бестолковые создания, порочащие своими голосами музыку, порочащие само Искусство!       (Он порочил искусство.)       -- Do-na e-is, Do-mine.       Кому нужны твои жалкие слёзы на безымянной могиле?       Ему.       Ему нужны бы были.       Но не слёзы, не вздохи – достаточно было бы и одного поцелуя, глубокого и грязного настолько, что умереть можно.       К земле припадают бледные губы, с которых не сорвалось ни крика.

***

      Чёрные впадины, растворившиеся в ступенях, ещё долго сверлят взглядом чёрную спину.       Растворяются в содрогающихся кожаных перчатках.       «Охотник сдался.       Матч подходит к концу.»