Я вернусь

      Дин стоит у самого края крутого обрыва, опираясь бедрами на капот детки. Он не выбирал маршрут, не искал место специально. Он просто ехал, куда глядят глаза, и удачно свернул. В голове проносится мысль, что удача вообще сопутствует им с Сэмом часто. Дин облизывает губы.       Люцифер мертв. Сэм жив. Он в порядке, несмотря на пережитую битву, и уже роется в пыльных книгах вместе с Бобби. Облегчение по этому поводу не иссякает. Дин сглатывает. Мысли невольно ведут к образу того, благодаря кому это стало возможным.       Михаил, наверное, уже вернулся на Небеса. Это было бы правильным поступком. Михаил поступает правильно. Ему положено.       Дин жалеет, что не взял с собой пиво, когда буквально сбежал из давно ставшего родным дома Бобби со скомканным объяснением, что он хочет проветриться. Его даже не стали останавливать. Только Сэм странно посмотрел ему вслед. Возможно, он хотел поговорить. Дин обещает себе разобраться с этим позже. Сейчас ему просто нужно несколько минут или часов в тишине.       Память оставить его в одиночестве не согласна. Она щедро делится сохраненными кадрами самых ярких моментов последнего времени.              Дин дергает и дергает ручку, но это, разумеется, бесполезно. Металл раскаляется, и руку приходится отдернуть. Сэм кашляет, лежа на полу. Из всех щелей бьет свет. Дин стискивает зубы. За дверью остался Адам. Он не Сэм, но он брат. Позволить Михаилу его сейчас забрать, — Дин так не может. Из Адама уже сделали приманку для него. Фокус не удался, и предполагать, что может сделать с Адамом точно разозленный этим фактом Михаил, не хочется. Дин вздыхает глубоко-глубоко. Знает, что сказал Адаму правду: он — семья.       — Михаил, — Дин кричит во все легкие.       Дверь трясется, а с ней кажется и все огромное помещение. На лице Сэма отражается ужас понимания, а в его взгляде — мольба не делать того, что он задумал. И Дину жаль. Сэм поверил в него. Взял его с собой, вопреки воле Кастиэля и Бобби. Поставил на то, что он не скажет «да» Михаилу. Но за ходящей ходуном дверью — пацан. Их брат, который будет расплачиваться за их ошибки и ошибки отца.       — Дин, пожалуйста, — Сэм еще чуть покашливает, но говорит четко. В его голосе звенит отчаяние. — Не надо. Мы что-нибудь придумаем. Мы придумаем, как вытащить Адама, слышишь?       Дин слышит. Но знает, что они не придумают ничего. Достать чертовых пернатых, а тем более главного из них, не то что сложно, а невозможно. К горлу подкатывает горечь. Сэм готов выбрать его. Они всегда выбирали друг друга. Но Дин знает, что если Михаил сейчас заберет Адама, в следующий раз они увидят брата, которого даже не успели узнать, уже в качестве сосуда. Дин бросает на Сэма единственный взгляд и зовет еще громче, на надрыве:       — Михаил. Я знаю, что ты меня слышишь. Отпусти его, и я скажу тебе «да». Слышишь, пернатый ублюдок? Отпусти Адама.       Крик смолкает. В первые секунды не происходит ничего. Дин почти верит, что ловушка была не для него, потому что его и правда списали со счетов, как говорил Захария. Земля уходит из-под ног неожиданно. Дин видит, как распахивается дверь, и как из нее вылетает Адам, который валится на пол рядом с Сэмом. А потом тело теряет вес, а реальность размывается.              

***

             Дин смачно икает. Третий стейк точно был лишним, но в раю он или где? Михаил сам предоставил ему место, прекрасное тем, что здесь появляется все, чего ни пожелаешь. Этим грех не пользоваться. Ситуация — дерьмовое дерьмище. Дин готов цепляться за каждую мелочь, которая позволяет приглушить это знание и отвлекает от размышлений. Еды уже до отвала. Следующий пункт — развлечения.       Фантазия не подводит и через миг перед ним уже танцуют две девушки, одетые в символические костюмы ангела и демона, состоящие из нижнего белья и незначительных аксессуаров. Дин усмехается и удобнее устраивается на диване. Когда-то этот чудесный сон ему помешала досмотреть Анна. Теперь не помешает никто.       Девицы извиваются правильно и красиво, льнут к нему, дразнят. Дин заводится. Это лишнее. Зайти так далеко в своем желании забыться Дин не готов.       — Значит, вот что доставляет тебе удовольствие?       От спокойного вопроса Дин несолидно подпрыгивает. У него почти дежавю, но слова иные, а спутать мелодичный голос Анны с глубоким мужским голосом Михаила нет шансов. Девушки расплываются, истаивают в пространстве. Дин вскакивает на ноги.       — Какого черта тебе здесь надо? Ты сказал, что придешь, когда будет пора, — выпаливает Дин. Понимает, что сказал. Раздражение резко сдает позиции. — О. Типа…       — Нет, Дин. Битва произойдет скоро, но еще не сегодня. Я здесь не поэтому. Сэм дал согласие моему брату. Я решил, что ты должен об этом знать.       — Что? — Дин не вздрагивает. Только воздух выбивает из легких. Совсем. — Скажи, что ты блять шутишь, — бессмысленно требует Дин.       — Это было предначертано, Дин. Но мне жаль, — Михаил говорит будто бы даже искренне. В груди жжет. — Никому из нас ничего не изменить. Битва должна случиться, и она случится. Но, возможно, я знаю, как сохранить жизнь Сэму в случае нашей с тобой победы.       — Серьезно? — вопрос глупый, но Дин боится поверить в то, что услышал. Это Михаил, чертов фанатик, одержимый идеей идеально исполнить завещанную папашей волю. У него нет причин волноваться о сопутствующем ущербе и тем более о Сэме, который явно добровольно пришел к Люциферу. Дин отчаянно надеется, что у брата есть план. Но верить в это получается хреново. В слова Михаила тоже, но Дин знает, что он должен попытаться. Потому что это Сэм. Он больше, чем семья. — И что нам, — Дин впервые употребляет обобщение применимо к себе и Михаилу и даже немного подчеркивает его голосом, — надо сделать?              

***

             — Вот так просто, чувак? — Дин действительно не верит, когда Михаил перебирается в доставленный ангелами сосуд сразу после окончания битвы. Это какой-то внук или правнук Каина, Дин так и не запомнил, хотя на Небесах Михаил носил исключительно его. — Даже не попытаешься уболтать меня оставаться твоим костюмчиком и дальше?       — А ты хочешь, чтобы я это сделал, Дин? — Михаил улыбается одними губами. В его глазах пустота. Пугающая, сосущая пустота. Дин жестко говорит себе, что это не его проблема. Сглатывает, когда соображает, что его вопрос звучал странно. Но Михаил явно не собирается развивать тему. Он спокойно напоминает: — Я дал тебе слово, что отпущу тебя, как только мы исполним то, что нам предначертано. Твой брат, — Михаил подходит к Сэму, который лежит на земле, присаживается на корточки и одним касанием заставляет исчезнуть рану в груди, оставленную клинком архангела, — будет в порядке. Импала ждет вас снаружи кладбища.       Михаил улетает, не удостоив его взглядом. Оставляет после себя тихий шелест. Сэм садится и с недоумением трясет головой, а потом почти испуганно оглядывается. У него явно будет много вопросов. Дин облизывает губы. Его кроет дежавю, когда он вспоминает, как Михаил исцелил, хотя скорее воскресил, Сэма во время их встречи в прошлом, и странное чувство не горькой радости, а радостной горечи от того, что все закончилось.              — Ты слишком громко думаешь, Дин, — голос Михаила врывается в сознание. Дину требуется секунда, чтобы понять, что он звучит в реальности, а не в его голове. — Тебе не поможет Печать Еноха, если ты будешь так ярко думать обо мне.       — Михаил, — Дин резко поворачивает голову. Смотрит Михаилу в глаза и видит в них ту же пустоту, что и прежде. Словно перед ним оживленная чьей-то волей кукла, которая просто выполняет поставленные задачи. Черт его знает, почему от пришедшего в голову странного сравнения так неприятно царапает в груди. — Я думал, ты свалил на свои Небеса. Но раз уж нет… — Дин облизывает губы. В утешениях он не силен и никогда не был. О дьяволе язык не поворачивается сказать ничего хорошего. Но растревоженные воспоминания вдруг открывают простую истину: Михаил, так или иначе, потерял брата, которого действительно любил. В том, что это не ложь, у Дина был шанс убедиться. Благодарность за то, что Сэм жив и в порядке, вспыхивает с новой силой. Располагает быть мягче. Или хотя бы попытаться. — Слушай, твой брательник, конечно, тот еще…       — Я пришел не за тем, чтобы найти у тебя сочувствие, Дин, — Михаил обрывает сразу.       Не хочет он соболезнований или они ему не нужны, — непонятно, но Дин решает не разбираться. Он и без того пересилил и превзошел себя и попытался. Вернуться к обычному тону намного проще.       — Чудненько. Тогда какого хрена тебе от меня надо? — с вызовом спрашивает Дин.       — Неужели ты сам не догадываешься? — Михаил, следуя новообретенной привычке, отвечает вопросом на вопрос. Это изрядно раздражает.       Дин плотно сжимает губы. В голове как раз есть смутная догадка, которая пугает и будоражит одновременно. Ее хочется отогнать, как абсурдную и нелепую, но память не позволяет и подсовывает очередной яркий момент.              Дверь Дин открывает из любопытства. Сидение в ограниченном пространстве быстро надоедает. Осмотреться кажется совсем неплохой идеей. Впрочем, Дину плевать, даже если идея плохая. Он слишком задолбался торчать в чудо-комнате, которая выдает все, что он пожелает, кроме свободы передвижений.       Пустой белый коридор выглядит бесконечным. Дин замечает изобилие таких же дверей, как та, которую открыл он. Первый шаг осторожный, но следующие два намного смелее. И тем сильнее испуг от неожиданности, когда он буквально впечатывается в Михаила.       Они слишком близко. Дин теряется. Не понимает, почему тело пронзает такая дрожь, какая могла бы, если бы к нему вдруг решила прижаться сексуальная девчонка с округлостями во всех нужных местах. Дин пытается убедить себя, что это все последствия долгого воздержания. Фантазии, которые легко воплощаются в комнате, реальность не заменят.       — Ты что-то хотел, Дин? — дыхание Михаила овевает его подбородок.       Чертовы ангелы, у которых напрочь отсутствует понятие личного пространства. Сначала Кас, который нарушал его систематически, несмотря на одергивания, теперь Михаил. Дин заставляет себя остаться на месте, хотя нестерпимо хочет отступить назад. Если Михаилу надо, пусть отходит сам.       — Просто решил прогуляться, — получается вызывающе, так, как и нужно, вот только в голос почему-то прокрадываются хриплые нотки. Дин стойко не обращает на это внимания. — Или что, я должен изображать узника Азкабана?              Дин не без труда отбрасывает воспоминание и растягивает губы в фальшивой улыбке.       — Понятия не имею, о чем ты бормочешь, — это ложь.       Михаил явно это понимает. Медленно идет к нему. Дин перестает улыбаться. Взгляд Михаила — томный и тяжелый — словно гипнотизирует. Убеждать себя, что все это чушь, и между ними нет чего-то такого, а точнее совсем не такого, получается все хуже. Меньше всего Дин хочет чувствовать себя кроликом, которого сейчас проглотят и не поморщатся. Но чувствует.       — Одна ночь, — Михаил останавливается почти вплотную. Думать ясно это не помогает нисколько. — Ты будешь честен в своих желаниях со мной и с самим собой, Дин. После я уйду. Отправлюсь на Небеса, как и должен.       — Ты мне сделку предлагаешь что ли? — Дин даже рот приоткрывает, потому что происходит какая-то хрень. Прямо здесь и сейчас. Михаила словно подменил какой-то демон. — А если я откажусь, то что? Будешь меня шантажировать? Или снова добиваться моего согласия, подослав очередного ушлепка вроде Захарии?       — Нет, Дин. Я отступлю. Но разве ты хочешь отказаться? — Михаил смотрит одурманивающе.       Дин не знает, как назвать по-другому взгляд, от которого мозг плавится, а кровяное давление подскакивает в один момент. Пальцы Михаила касаются щеки, слегка, будто бы просто случайно. Спускаются на шею и там смелеют: гладят настойчиво, сжимают кожу, растирают заднюю сторону так, что вдоль позвоночника несутся приятные мурашки. Дин учащенно дышит, когда они нагло перебираются в пах. Это какой-то пиздец.       Конечно, он не хочет ничего такого. Одно то, что Михаил занимает мужской сосуд, означает, что не хочет, не может хотеть и не захочет никогда. Дин твердит это себе как заведенный. И чудом сдерживает стон, когда настойчивые пальцы обводят немного выступающий шейный позвонок и мягко его массируют. Чертовы ангелы. Только тем, кем является Михаил, Дин может объяснить безумно странные ощущения в теле. Это больше, чем просто возбуждение, но и оно, конечно, тоже. Без разгона и до пика. И это совершенно точно самая странная херня, которая с ним приключалась в жизни.       Пальцы вновь мнут шею. Взгляды прикованы. Дин вдруг понимает, что когда Михаил смотрит на него, в его взгляде нет пугающей пустоты. Черт его знает, почему это так хочется сохранить как настройку по умолчанию. Дин выдыхает раньше, чем полностью осознает, на что подписывается:       — Ладно.       — Ладно? — переспрашивает Михаил.       — Ладно, — Дин взрывается сразу. — Я что, говорю по-китайски? Хотя пофиг. Проехали. Просто вали на…       Поцелуй развратный и грубый. Настойчивый и властный. Михаил явно не собирается оставлять ему шанс передумать или надежду спастись. Дин не может позволить себе остаться в долгу. Он целует в ответ так, как не позволил бы себе поцеловать ни одну девчонку: напористо, жестко и глубоко.       Протест внутри неожиданно гаснет, когда Дин хватается за мысль, что он целует не какого-то мужика, что отвратительно само по себе, а Михаила. Чертового пернатого засранца, оголтелого фанатика, который почему-то ради него сделал все, чтобы люди не пострадали в ходе битвы, и нашел способ сохранить жизнь Сэму. Отпустил его, хотя мог преспокойненько носить дальше. Дин знает, что он не умеет быть благодарным. Но он умеет ценить поступки. И бессилен против того, что заставляет его ощущать Михаил, находясь в нем или просто слишком близко.       На лице Михаила, который прерывает бесконечный поцелуй, такая улыбка, что вся имеющаяся в теле кровь устремляется в пах, на ходу становясь все горячее и горячее. Полет занимает мгновение. Комната похожа на номер в недешевом отеле, но Дин не готов поставить на то, что так и есть. После зеленой комнаты, где держали сначала его самого, а затем Адама, Дин ждет от Михаила чего угодно. Да только на то, где именно они оказались, чертовски наплевать.       — Все еще хочешь, чтобы я свалил, Дин? — у Михаила взгляд искусителя и интонация победителя.       Дин думает, что хорошо бы ему врезать. Просто в профилактических целях. Но расплавленный возбуждением мозг отказывается отдавать телу нужную команду и настаивает на том, что от драки не получить того же удовлетворения, что от секса. Дин плюет на затею и стягивает с Михаила куртку. Бросает ее куда-то на пол. Собирает руками ткань футболки Михаила и дергает его на себя.       — Ты не будешь об этом трепаться. Нигде и никогда, — Дин хрипло озвучивает единственное условие, которое собирался выдвинуть с самого начала.       — Я джентльмен больше, чем ты думаешь, Дин, — дразнящую насмешку в голосе Михаила не распознать невозможно.       — Сукин сын, — Дин пытается найти в себе злость, но получается только обреченно усмехнуться.       Он хочет и не хочет добавить еще пару колкостей. Михаил решает дилемму за него. Дин проваливается в очередной глубокий поцелуй, задается вопросом, где и когда Михаил успел такому научиться, забывает его, и смутно понимает, что его рубашка отправилась куда-то на пол. В груди часто колотится сердце, в ушах грохочет пульс, а в венах обжигающе носится кровь. На миг Дину страшно от того, насколько все сильно и ярко. Это блять всего лишь поцелуй, пусть и развратный донельзя.       Футболки друг с друга они пытаются снять одновременно. Затея обречена на провал, и не падают они чудом. Дин усмехается, когда они окончательно запутываются руками. Михаил сжимает губы. Через секунду с их тел исчезает вся одежда. Дин судорожно сглатывает. Он понимает, на что согласился и зачем они здесь. Но прелюдия, за которую Дин неосознанно цеплялся, оставляла возможность забыться в желании достаточно, чтобы не думать вовсе. Ее внезапное сокращение нежеланно отрезвляет.       — Тшш. Расслабься, Дин, — просьба прокрадывается в ухо соблазнительным и успокаивающим в то же время шепотом, а Михаил толкает его к кровати, на которой кроме них легко поместились бы еще человека четыре.       Просьба или приказ, черт его разбери, напрягает еще больше. Дин почти ненавидит себя, когда понимает, что начинает зажиматься как неопытный подросток. Но ему просто не хватает крошечного мига, чтобы переключиться и начать действовать привычно уверенно. Михаил нависает сверху, целует его шею, покусывает плечи, гладит его по бедру. Это странно, это слишком быстро, и Дин едва сдерживает желание сбросить Михаила с себя и сбежать все равно куда. Тело, которое взрывается острыми реакциями каждую секунду, с таким ходом мыслей явно несогласно.       Михаил переворачивает его на живот неожиданно. Дин паникует. Это стыдно перед самим собой и отвратительно до тошноты, но справиться с паникой не получается. Дурман возбуждения рассеивается не окончательно, но близко к этому, и реальность безжалостно обрушивается миллионом сомнений и страхов. Дин замирает, не в силах определиться, что делать. На бедра опускается тяжесть. Тело пробивает нужный разряд тока, но мозг продолжает метаться между желанием и паникой.       Сильные руки вдруг оглаживают плечи. Поначалу легко, без нажима. Затем настойчивее, проминая плоть. Это болезненно, но и крышесносно. Непроходящее обычно до конца напряжение улетучивается стремительно. Дин слабо стонет и забывает половину неприятных размышлений разом. Слишком хорошо. Руки Михаила исчезают, но возвращаются быстро. Скользят по коже легче, явно смазанные маслом или чем-то на него похожим. Мощно разминают плечи, медленно движутся к лопаткам, не обходя вниманием ни одну напряженную мышцу. Дин растекается по кровати.       Михаил не останавливается на лопатках, он массирует всю спину. Задерживает пальцы на нужных точках и давит так, как нужно. Идеальная стимуляция эрогенных зон блять. Возбуждение возвращается стремительно и перекрывает приятную слабость, наполняющую тело. Прикосновения слишком уверенные для того, чтобы быть случайными.       — Ты что, умудрился облететь все бордели мира? — бормочет Дин куда-то в подушку, вспоминая и умелые поцелуи.       — Только пару десятков, — ответ невозмутимый и дан слишком серьезным тоном, чтобы его можно было счесть шуткой.       — Чего? — Дин даже приподнимает голову. — Ты реально что ли?..       Остаток вопроса Дин глотает, когда влажные губы прижимаются к шее и движутся поцелуями ровно вдоль позвоночника, который Михаил явно нарочито обходил вниманием во время массажа. Дина бросает в дрожь. Кожа покрывается мурашками моментально. В паху ощутимо тяжелеет. Поцелуй в районе копчика заставляет взорваться нервы во всем теле. Это уже слишком, но когда язык Михаила скользит между ягодиц, Дин вскрикивает и бессмысленно хватает ртом воздух. Поверить в то, что происходит, не получается. Но уйти от прикосновения Дин все равно пытается.       — Ты будешь честен в своих желаниях со мной и с самим собой, Дин, — напоминает Михаил действительно строгим тоном.       Это что-то реально за гранью, Дин в этом уверен. Ну нельзя же блять делать вот такие вот вещи и разговаривать при этом как ни в чем ни бывало, чуть ли не назидательно. Слова Михаила окончательно доходят до мозга. Дин утыкается лбом в подушку. Признается себе в том, от чего щеки обжигает жаром: он хотел попробовать. Но, разумеется, никогда бы не стал рисковать и просить об этом какую-нибудь девчонку или опускаться до того, чтобы идти в бордель, где подобные услуги предусмотрены по желанию клиента.       Что перегорает в мозгу, когда язык толкается в сжатое кольцо мышц и проникает внутрь, Дин не знает, но и не пытается узнать. Он разводит ноги, между которыми устроился Михаил, шире и чуть приподнимает бедра. К черту все. В конце концов Михаил застал его за дрочкой, когда пришел сказать, что они отправляются на битву. Был внутри него, используя как сосуд. И он чертов пернатый засранец, которого нельзя смутить человеческими заморочками. Мысли помогают успокоиться и окончательно расслабиться. Одна ночь, о которой не узнает никто, кроме них. И Дин намерен взять от нее все, что только сможет.       Глубокий стон вырывается, когда наглый язык проникает глубже и дразнит едва ощутимыми касаниями чувствительные стенки. Дин сжимает пальцами подушку так, что суставы слабо ноют. Возбуждение настолько сильное, что его трусит. Дин с трудом удерживается от того, чтобы начать толкаться бедрами навстречу ловкому языку, который дарит неописуемые ощущения. Разочарование заставляет сухо всхлипнуть, когда запретная и поэтому запредельно возбуждающая ласка вдруг прекращается. Дин слабо понимает, что происходит, когда Михаил переворачивает его на спину, но повинуется жесту и послушно раздвигает ноги.       Михаил одновременно вбирает в рот его член и резко проникает в расслабленный анус сразу двумя скользкими пальцами. В масле они или в смазке, — Дину глубоко наплевать. Он срывается на крик, не задумываясь, кто может его услышать. Взрыв ощущений в каждой клетке тела не выразить иначе.       Все становится как в тумане. Дин чувствует только сводящую с ума жаркую тесноту рта, который поглощает его все более глубоко и жадно, и сильные пальцы, которые дразнят его простату, то сдавливая ее, то массируя круговыми движениями. Михаил сильно сжимает губы вокруг его члена и медленно отклоняет голову. От ощущения, что его утягивает куда-то прямо в черную дыру, поджимаются яички. Оргазм накрывает с такой силой, что мышцы мимолетно сводит судорогой.       Дин дышит жадно и часто. Не видит комнаты. Дрожь селится глубоко внутри и заставляет тело испытывать удовольствие от скрытого напряжения, которое держит нервы и дарит невероятно острые ощущения.       То, что пальцы Михаила никуда не исчезли, Дин понимает не сразу. Он уверен, что после настолько сокрушительного оргазма сможет испытать возбуждение вновь через пару-тройку лет, но тело иного мнения. Едва опавший член живо реагирует на усилившиеся ласки простаты и дразнящие поглаживания живота и бедер. Губы Михаила обхватывают твердый сосок, сжимают его совсем не нежно, и Дин выдает стон новой тональности. Член приходит в полную готовность, когда Михаил переключает внимание на второй сосок. Дин беспомощно комкает руками измятое покрывало под собой.       Михаил, похоже, собирается свести его с ума. Дин готов позволить ему это сделать. Но не готов к тому, что пальцы сменятся членом в один неуловимый миг. Михаил забрасывает его ноги себе на плечи и входит в него сразу до конца, не предупреждая и не осторожничая. От неприятного распирающего ощущения наполненности от паха до горловины пробивает электрическим разрядом. Но от мысли, что Михаил в нем вот так реально и физически и явно собирается отыметь его как следует, электрический разряд случается в голове и испепеляет то разумное, что там еще осталось. Первые же толчки мощные. Мышцы болезненно ноют, но жесткое давление на простату легко позволяет это игнорировать. Дин забывается.       Чем легче скользит в нем член по мере привыкания мышц, растягивающихся все охотнее, тем быстрее двигается Михаил. Кровать скрипит и пошатывается. Ритмичные шлепки плоти становятся каким-то особенным ритмом восприятия действительности. Будоражащее напряжение во всем теле — ее единственным мерилом. Это не просто хорошо, это охуенно.       Когда-то потом, завтра или в другой жизни, наступит отрезвление. Но сейчас на это наплевать. Стоны превращаются в скулеж, когда Михаил буквально вбивает себя в него. Дин понятия не имеет, от чего возбужден больше: от непрерывной агрессивной стимуляции простаты или от понимания, что его безудержно трахает не какой-то мужик, мысль о чем по-прежнему вызывает отвращение, но Михаил.       Член изнывает, но Дин уверен, что в этот раз просто не сможет кончить быстро. Только не после пережитого невероятного оргазма. Михаил неожиданно гладит его мошонку. Сжимает и перекатывает в пальцах яички, и низ живота скручивает почти болезненной судорогой. Дин вскрикивает на высокой ноте. Выплескивается себе на живот и грудь. Не может вдохнуть. В теле словно происходит миллиард микровзрывов. Они заканчиваются, и оставляют после себя ватное ощущение перерасслабленности. На глазах выступают слезы. Дин жадно хватает ртом воздух. Слабо стонет, когда Михаил, который продолжает двигаться в нем, приподнимает его бедра и входит в пульсирующее нутро резче и глубже. Замирает, изливается в него, но и не думает покидать его тело. Тяжело наваливается сверху, вжимается лбом ему в плечо и часто дышит. Словно для него это такая же необходимость.       — Доволен? — Дин находит достаточно сил для усмешки маленькую вечность спустя.       — Мы только начали, Дин, — ответ Михаила звучит тон в тон и не сразу доходит до мозга.       — Да ты блять шутишь, — бормочет Дин и закашливается, когда Михаил ведет бедрами и позволяет ощутить в полной мере, насколько он вновь возбужден. — Воскрешать сам будешь, — без запала бросает Дин, медленно догоняя, на что он на самом деле подписался, и категорически не догоняя, почему это вызывает восторг и предвкушение, а не ужас. — И утром ты валишь, — напоминает Дин просто на всякий случай.       — Конечно, — подтверждает Михаил. Медленно начинает двигаться. Дин мотает головой, когда тело охотно отзывается вспышкой желания. Ночь обещает стать убийственной буквально. — Я обещал, что уйду, Дин. И я сдержу свое слово. Но я не обещал, что не вернусь.       — Чего? — Дин стряхивает зарождающееся возбуждение и ловит взгляд Михаила. В нем ни намека на пустоту. Только неукротимое пламя. — Ах ты пернатый убл…       Мощный толчок, кажется, выбивает воздух из легких и мешает закончить фразу. Дин сдается, стонет и обещает себе, что разберется с Михаилом утром. Если они, конечно, до него доживут.