На двух полюсах одним целым

Оставляя друзей в их хлопотах, Акк, погруженный в свои мысли, выходит из комнаты быстрым шагом и, не замечая ничего вокруг, невольно сталкивается нос к носу с принцем. Краткий миг, тянувшийся казалось бесконечно, они смотрели друг другу в глаза, и воин неожиданно многое понимает. Цвет пережженного сахара в лучах солнца сияет драгоценным камнем. Холеные пальцы, удерживающие юношу от столкновения, на удивление сильные и теплые. Красивые губы умеют улыбаться совершенно удивительно – уголками вниз. – Ваше Высочество…– осознание того, что Акк смотрит на особу королевских кровей слишком уж долго, приходит внезапно. Юноша, часто заморгав, прогоняет наваждение, и стыдливо опуская глаза, складывает ладони воедино с тканью полотенца между ними. Прерывая начавшуюся речь воина жестом ладони, наследник престола отвечает: – Ожидай меня снаружи, – и зачем-то добавляет непривычно мягким тоном: – Я должен нагрузить людей работой, чтобы не слонялись без дела. Акк на это лишь кивает, совершенно не понимая, почему принцу вдруг понадобилось рассказывать о своих планах и, спускаясь по лестнице вниз, неожиданно понимает, что Его Высочество не назвал его пренебрежительно привычным «воин». Принц, проводив взглядом своего защитника, внезапно услышал престранные звуки. Ступая как можно тише, он заглядывает в комнату, и перед его очами предстает забавная картина – полуобнаженная служанка гоняет пушистой метлой в чем-то провинившихся личных помощников Его Высочества, юноши же в свою очередь заливисто смеясь, толкаясь и обвиняя друга друга, едва успевают уносить ноги от возмездия разгневанной женщины. Пряча улыбку, наследник престола делает шаг, непреднамеренно гася это безобразие зашуршавшим под ногой опавшим лепестком – причиной раздора среди прислуги. Служанка, охнув, роняет метлу из рук и замирает на месте. Кханлон, обернувшийся на ее возглас, врезается в спокойно остановившегося Васувата. Пока Его Высочество обводит взглядом доски пола, устланные частичками некогда красивых цветов, троица с пристыженным видом застывает в приветственной позе. – Кханлон, – не дожидаясь оправданий, проговорил принц. – Помоги Ните с уборкой, а когда закончишь, ступай к реке встретить гостя. – Дождавшись поклона как немого ответа на приказ, наследник трона продолжает: – Васуват, возьми из моих запасов травы и отнеси их лекарю. Собери ему также небольшое подношение в качестве благодарности. Раздав поручения, Его Высочество удаляется, а слуги без промедления принимаются их исполнять. Кханлон подбирает выпавшую из рук служанки метлу и под ее немилостивый взор принимается сметать разлетевшиеся повсюду лепестки. Васуват, нагрузившись доверху заполненной большой корзиной, отправляется к домику лекаря. Уютная прохлада пристанища Его Высочества сменилась на удушающее пекло улицы. Солнце, повиснув слишком высоко на небосводе, совсем немилостиво обжигает лучами кожу. Убегающая вдаль дорога, жаждущая умыться влагой дождя, встречает взлетами пыли каждый шаг босых ног. Плетеное изделие тянет руки, однако слуга Его Высочества терпеливо несет свою ношу. Такой трудный путь могла облегчить лишь компания веселого друга, но Васуват, привыкнув к выполнению поручений в одиночестве, миновал немалое расстояние в своих думах настолько скоро, что едва не прошел мимо домика лекаря. – Васуват! – Радостно окликнул увидавший юношу с высоты своей террасы Намо. – Намо, как хорошо, что ты оказался дома. Иначе я бы ушел в соседнюю деревню и даже бы не заметил, – проговорил личный помощник наследника короля, задрав голову вверх. Лекарь на это лишь усмехнулся и, немного задержавшись, спустился к юноше, держа в руках жестяную кружку с водой. – Так куда ты направлялся? – Врачеватель тел и душ протягивает слуге Его Высочества сосуд, стоило только Васувату поставить корзину прямо на землю, устало стерев со лба пот. Юноша, поблагодарив, принимает жестянку и тут же припадает к ней губами – пить хотелось нестерпимо. – К тебе, – чуть погодя, отвечает юноша. – Его Высочество отправил трав из своих запасов и угощения в благодарность за всю ту помощь, что ты оказываешь ему и его приближенным. Намо, польщенный словами слуги принца, заулыбался, а затем слегка смущенно интересуется: – Раз уж ты здесь, можешь уделить мне немного своего драгоценного времени? Но если есть дела, не терпящие отлагательств, то я не смею тебя задерживать, – спешно произносит лекарь. Васуват, памятуя об утреннем приказе принца, согласно кивнул. – Всё в порядке, Намо. Его Высочество приказал всем слугам не показываться ему на глаза до самой темноты. Лекарь просиял улыбкой: – В таком случае подожди меня немного. Занесу корзину в дом и вернусь, – Намо подхватил ношу личного помощника принца, забрал из его ладоней давно опустевшую кружку и, поднявшись по надсадно скрипящим доскам лестницы, скрылся в доме на несколько минут. Врачеватель вернулся так скоро, что Васуват не успел заскучать. Выставив руку вперед, указывая направление, Намо спрашивает: – Пройдемся? Отдохнувший юноша был не против прогулки. Заняться ему решительно нечем, поэтому Васуват не видит ничего плохого в том, чтобы составить другу компанию. Они неспешно шли по грунтовой дороге, храня молчание, однако личный помощник Его Высочества, изредка поглядывая на шедшего рядом юношу, отмечает про себя, что затевается разговор деликатного характера, в противном случае друг вел бы себя иначе. Васуват не торопится разговорить лекаря, прекрасно понимая, что таким образом может просто-напросто спугнуть ту решимость, которой только набирается Намо. – Васуват, ты однажды рассказал мне, что твоё сердце несвободно, – наконец нарушает тишину Намо. – Это до сих пор так? Юноша вновь кидает взгляд на врачевателя тел и душ. Лекарь выглядит серьезным, его брови нахмурены, а руки сомкнуты за спиной. Не похоже, что он ищет повода для шуток, поэтому слуга принца отвечает честно: – Да, всё так. Но я до сих пор храню в тайне эти чувства, не смея признаться, – образ черноволосой миниатюрной девушки тут же предстал перед взором юноши и он, улыбнувшись, качает головой из стороны в сторону пытаясь прогнать его из своей головы. – Ты мой самый близкий друг, Васуват. Лишь тебе могу рассказать о самых важных вещах происходящих в моей жизни, памятуя, что ты мудр и рассудителен, и никогда не осудишь меня. – Внезапное признание не имеет ничего общего с лестью. Однако юноша даже не пытается перебивать, хоть и смущается таких высоких слов в свой адрес. – Если я поделюсь с тобой одним секретом, обещаешь сберечь его в тайне? – Неожиданно хватая Васувата за руку и останавливая его на месте, спрашивает Намо. Умоляющий взгляд темных глаз обезоруживает, и личный помощник Его Высочества не в силах отказать. Укладывая ладонь на плечо друга, Васуват ободряюще сжимает его: – Конечно, Намо. Ты можешь поделиться со мной и печалью, и радостью. Будь уверен, я сохраню между нами всё то, что ты доверишь мне. Лекарь отпускает руку юноши, удовлетворенный ответом. Дождавшись, когда Васуват опустит ладонь, врачеватель отворачивается от него и вновь продолжает идти, а слуге наследника престола ничего не остается, кроме как последовать за ним. – Я довольно давно испытываю сильные чувства к одному человеку и совсем не уверен в их взаимности. Однако дело даже не в этом, а в том, что я не смею даже признаться, ибо в наше время такая любовь наказуема. Ты понимаешь о чем я? – Вскинув взгляд на своего собеседника, неуверенно спрашивает Намо, а Васуват понимающе кивает. Сиамские законы полнятся несправедливостью, и одна из этих несправедливостей заключается в запрете на однополую любовь. Преступников, нарушителей этого закона, ждет тюрьма или жестокая казнь, однако слуга принца не раз видел подобные парочки при дворе Его Величества и все закрывали на них глаза, ведь как известно – что дозволено верхам, не дозволено простому народу. Поэтому юношам и девушкам, осознавшим свои «порочные» чувства так тяжело признаться предмету воздыхания, их могут застать в этот трепетный момент и донести слугам закона, или, что еще хуже, сам предмет воздыхания в ужасе побежит искать защиты. – Возможно, мне даже думать так в его сторону непозволительно. По этой причине, прошу, умоляю тебя, посмотри со стороны и честно скажи, не выдаю ли я желаемое за действительное? Тон голоса Намо не был заискивающим или уничижительным. Он смиренно принял бы отказ, понимая, что его проблема чужда Васувату и тот волен отказаться помочь, но всё же втайне лелеял надежду, ведь считал своего друга человеком добрым и отзывчивым. Желая увести разговор в иное, более приятное для юноши русло, Васуват с мягкой улыбкой интересуется: – Расскажи мне о нём. Очень интересно узнать, кого выбрало сердце моего друга. Сам не замечая, Намо меняется в лице, когда представляет образ своего возлюбленного. На место озадаченности приходит милая улыбка и легкий румянец на скулах. Лекарь уставился себе под ноги, пряча смущенный взгляд. – Его зовут Кан. Он малообщительный, закрытый человек. Люди даже считают его немного диким из-за хмурого выражения лица, но он невероятно добр и мягок, никогда не откажется помочь в трудную минуту. – Намо улыбается так широко, что Васуват невольно засматривается. Даже воспоминания об этом человеке делает юношу поистине счастливым, и от этого в душе слуги Его Высочества тепло и радостно. – На рынке есть небольшая лавка, где он продает удивительной красоты украшения, созданные собственными руками. За разговором, таким важным для обоих юношей, Васуват не заметил, как они дошли до рынка, где даже в такую жару деревенские жители снуют целыми семьями. Наполненный различного вида вкусами, запахами, цветами, слуга Его Высочества всё же рассмотрел среди всего этого многообразия крытый прилавок с украшениями. – По всей видимости, я нашел способ, как признаться в чувствах своей возлюбленной, – кивнув в сторону лавки, лукаво произнес Васуват. Они подошли к прилавку, ловко обходя прохаживающихся повсюду людей, как раз в тот момент, когда продавец дежурной улыбкой прощался с очередной покупательницей. Делая вид, что его интересует только товар и ничего более, слуга Его Высочества то и дело вскидывал свой взгляд на избранника лекаря. Приятного вида юноша, с мягкими чертами лица, был немного выше Намо. Три родинки, одна самая ярка и две едва заметные, образующие на его левой щеке треугольник, притягивают к себе внимание не хуже прекрасных изделий на прилавке. Внимательный пронзительный взгляд карих глаз вкупе со слегка нахмуренными густыми бровями не отпугивал, а скорее даже приманивал всех, кто оказывался рядом с продавцом украшений. Прямой пробор разделял черные волосы на две неравные части и несколько прядок, выбиваясь, норовили упасть на глаза, из-за чего рука невольно тянулась их поправить. Крепкое телосложение и широкие плечи прятались за свободной рубахой горчичного цвета, а босые сильные ноги прикрыты тёмно-коричневым панунгом чуть ниже колена. Когда Васуват в очередной раз отрывается от товара и смотрит на продавца, то видит, что всё внимание юноши приковано не к нему, а стоящему рядом лекарю. Дежурная улыбка, что до этого наблюдал слуга Его Высочества, не имеет ничего общего с тем, что он видит сейчас. Юноши молча улыбаются, смотря друг другу в глаза с тихим взаимным восхищением, напрочь позабыв где они находятся, словно всё, что их окружает, вмиг перестало существовать. Личный помощник принца даже подумывает оставить влюбленных наедине, однако вспомнив просьбу Намо, юноша деликатно покашливает в кулак, привлекая к себе внимание. Лекарь, с трудом выныривая из ловушки темных глаз, недоуменно моргает, словно его только что вернули на землю из другого мира: – Кан, мой друг Васуват ищет подарок для своей невесты. Прошу, помоги ему с выбором, – виновато опуская взгляд, проговорил Намо. С видимым сожалением продавец отвлекается от юноши на покупателя. Выбирая подарок, кропотливо и придирчиво, перебирая взглядом весь предложенный товар, Васуват наконец определяется. Его выбор пал на широкий браслет, переливающимся на солнце чистым серебром и скрывающим свою жесткость за мелким ажуром растительного мотива. – Должно быть, он будет прекрасно смотреться на тонком изящном запястье моей избранницы, – улыбнулся слуга Его Высочества, подавая торговцу в ладонь пару серебряных под дуанг. Кан принимает оплату и, отдав браслет новому владельцу, благодарит юношу, а Намо неожиданно хватает его за левую руку и разворачивает ее к себе: – Где ты так поранился? – Лекарь, нахмурившись, рассматривает совсем свежую, рассекающую широкую ладонь наискосок, царапину. Продавец украшений посмотрел на темную макушку нависшего над его ладонью Намо, и уголки его губ будто сами собой устремляются вверх, но вовремя спохватившись, Кан вновь принимает суровый вид. – Ничего страшного, Намо. Рана не так глубока, чтобы о ней беспокоится, – мягко отняв руку из цепких пальцев врачевателя, проговорил торговец. – Со мной такое множество раз приключается. – Знаю, поскольку со всеми этими случаями ты являлся ко мне, – пререкающиеся юноши вызывают улыбку на лице Васувата. Переводя взгляд с торговца на своего друга и обратно, личный помощник Его Высочества принимает решение не вмешиваться, а лишь наблюдать со стороны, как того просил лекарь. – Так и быть, сегодня я вновь приду к тебе залечить эту крохотную ранку, – перестав бороться с упрямым юношей, уступает Кан. Они еще долго могли стоять около прилавка с украшениями, наслаждаясь оживленным спором, однако к торговцу всё чаще подходит народ, и Васувату с Намо ничего не остается, кроме как разойтись по своим домам. – Знаешь, Намо, – перед тем как проститься с другом, говорит слуга принца. – Кан действительно замечательный, но я понимаю, почему его называют диким – обычным людям достается только тень его улыбки. Лишь рядом с тобой он улыбается совершенно искренне. Торговец украшениями приходит к дому лекаря, когда на будущую столицу уже опускались сумерки. Он топчется около подножья лестницы снедаемый сомнениями, и хоть бывал у Намо уже неоднократно, тревожные мысли не давали юноше покоя вовсе не по этому поводу. Кан шел сюда с твердым намерением признаться в давно таившихся внутри него чувствах, но с каждым шагом уверенность таяла – юноши знакомы довольно давно и торговец со страхом осознает, что возможно он своим признанием не только спугнет Намо, но и потеряет такую драгоценную для него дружбу. Однако обманывать себя, что он смотрит на лекаря лишь как на друга, Кан был больше не в силах. Выдохнув, он все же решается подняться по скрипучим ступенькам. Крепко держась за потертые перила и едва переставляя ноги, словно каждое движение дается ему с трудом, продавец украшений взобрался наверх. Намо, услышав слишком громкий скрип досок, немедля появился в дверном проеме: – Думал, ты струсишь, – уголок губ дернулся вверх в однобокой улыбке. Трусость, так не вовремя завладевшая им, не дает признаться, что юноша с нетерпением ждал эту встречу, с замиранием сердца прислушиваясь к голосам, шагам и другим посторонним звукам на улице. Пропуская гостя внутрь, лекарь приглашает его присесть за невысокий стол, на котором уже всё приготовлено для лечения. Сев, Кан вертит головой, осматривая освещенную масляной лампой скромную обстановку и подмечая детали что изменились в старом жилище врачевателя. Продавец украшений словно дал приказ самому себе не смотреть на Намо севшего напротив, когда тот склонился над глиняной пиалой и принялся размешивать какие-то терпко пахнущие ингредиенты. Врачеватель поднимает голову и, заметив, что торговец упрямо не смотрит в его сторону, хитро сощурив глаза, интересуется: – Боишься? – Кан обернулся на голос юноши, отрицательно покачав головой. – Дай мне свою руку. Сопротивляться этому упрямцу себе дороже, поэтому продавец украшений послушно выполняет просьбу, укладывая руку на стол тыльной стороной ладони вверх. Намо осторожно обхватывает его запястье тонкими пальцами и, мягко развернув, рассматривает царапину. Под подушечкой большого пальца заметно ускорился пульс, однако лекарь списывает это на страх боли у своего пациента. Если бы в этот момент врачеватель посмотрел в глаза юноше, то сразу бы понял в чем кроется причина – всему виной бережные прикосновения чутких пальцев. – Ты приходил ко мне с вещами похуже, – Кан, завороженный обликом лекаря в нитях падающего от лампы света, замирает, боясь пошевелиться, однако почувствовав пощипывание мази на своей коже, невольно зашипел от боли, испортив, как ему показалось, всю магию момента. – Больно? Потерпи немного, – вскидывает озадаченный взгляд Намо. Стремясь облегчить неприятные ощущения, лекарь не придумал ничего лучше, чем вытянуть слегка губы и подуть на порезанный участок кожи. Простое действие выбивает из легких Кана воздух. Заметив, что юноша ведет себя излишне тихо, лекарь поднимает на него взгляд. Тусклый свет лампы делает обеспокоенные глаза Намо почти черными, но продавец украшений даже так находит в них тепло и что-то едва уловимое, что Кану пока не удается прочитать. Ладонь юноши ни на миг не отпускается из ладоней врачевателя, а пульс становится всё более частым, ведь он до сих пор чувствует дыхание Намо осевшее на коже легчайшим туманом. – Так лучше? – голос лекаря слышится хриплым, торговцем же обуревает внезапное колкое желание прикоснуться губами к его устам. Кан медленно опускает взгляд ниже и, предпринимая попытку приблизиться к слегка приоткрытым губам юноши, едва заметно качнулся вперед. Намо, легко считав намерения торговца, трепетно поглаживает большим пальцев запястье своего избранника, безмолвно позволяя продолжать. Тихо выдохнув, продавец украшений сокращает расстояние между ними, встречая мягкость и нежность чувственных губ лекаря. Короткий трепетный поцелуй окрашивает скулы обоих алым смущением. Отстранившись, Кан первым решается нарушить окутывающую их густую тишину: – Намо, – слова, что давно стучат в ритм с его сердцем, просятся на волю и юноша закрывает глаза, боясь произнести их смотря возлюбленному прямо в лицо. – Я люблю тебя, – он чувствует, как одна из ладоней врачевателя оставляет его руку и легко укладывается на горящую от признания щеку. Распахнув глаза, он встречается с облегчением и искрящимся радостью взглядом юноши и вновь повторяет, уже ничего не боясь: – Я так сильно тебя люблю. Намо, качнувшись вперед, соединяет их лбы: – Я тоже тебя люблю, – полушепот проникает в уши, разливаясь по сердцу тягучей сладостью, а счастливые улыбки прочно поселяются на устах. – Умоляю, останься сегодня со мной. Юноша обхватывает ладонью свободной руки тонкое запястье лекаря и, чуть отняв от лица, робко прикасается губами к бьющейся неистовой силой венке пульса. – Кан, – Намо выдыхает его имя едва слышно. От одного этого жеста внутри теплой волной просыпается ранее неизведанное желание. Когда юноша отпускает его запястье, лекарь протягивает руку и, слегка касаясь обратной стороны шеи возлюбленного, зарывается пальцами в темные волосы. Плавно притянув к себе в ту же секунду прикрывшего глаза Кана, Намо целует его губы. Врачеватель отпускает ладонь торговца, укладывая ее на чувствующимся горячим даже через слой одежды бок юноши и сам не замечает, как сильные руки бережно прижимают его к крепкому телу. Сладость уст опьяняет и кружит голову. Поцелуи из робких и нерешительных довольно скоро становятся всё более нетерпеливыми, и посему чаще приходится прерываться, хватая заканчивающийся в легких воздух губами. Ласковые поглаживания гонят по телу толпу мурашек и призывают неосознанно льнуть к рукам в попытке испытать еще большее удовольствие. – Намо, – насилу оторвавшись от зацелованных уст лекаря, зовет юноша. Потерявшийся в своих ощущениях и чувствах, он не в силах сказать, как боязно ему сорваться и сделать что-то не так – страх ненароком причинить возлюбленному боль слегка отрезвляет. Раскрасневшийся, взъерошенный благодаря пальцам врачевателя, торговец выглядит так очаровательно, что Намо не может сдержать теплой улыбки. Лекарь отстраняется и, поднимаясь на ноги, протягивает руку юноше, призывая следовать за ним. В несколько шагов они оказываются в комнате, в которой Кан еще не бывал – спальне своего возлюбленного, здесь довольно темно и глазам нужно немного привыкнуть, чтобы хоть малость понимать куда можно ступать. Намо осторожно ведет юношу за собой, так и не отпустив его руку, а затем усаживает на тюфяк что служит ему постелью. – Я так сильно желаю тебя, что позабыл обо всем на свете, – усаживаясь рядом с торговцем, признается лекарь. Опустив голову, он различает в темноте зажатую между его ладоней ладонь Кана и легко поглаживает его пальцы, словно пытаясь утихомирить взбушевавшееся в них обоих влечение. Укоряя самого себя за излишнюю распущенность и похоть, задвигая подальше грешные мысли, Намо вдруг почувствовал, как продавец украшений наклоняется к нему и, обдав горячим дыханием кожу на аккуратном ушке, шепчет: – Прошу тебя, продолжай, – губы невесомо прикасаются к виску, а затем неспешно спускаются ниже. Намо, прикрыв глаза в удовольствии, поворачивает голову, и его уста оказываются в плену губ Кана. Пальцы свободной ладони слегка задирают край рубахи лекаря, касаясь подушечками теплого бархата кожи. Врачеватель выпускает из своих ладоней руку юноши и, отстранившись на мгновение от чувственных губ, хватается за края собственной рубахи и тянет вверх, нетерпеливо избавляясь от одежды. Кан тут же следует его примеру, сбрасывая с себя лишь верхнюю часть одеяния, и вновь прижимается губами к устам возлюбленного в разгорающемся с большей силой поцелуе. Намо медленно опускает юношу спиной на тюфяк, обхватывая его плечи ладонями. Позволяя губам своего избранника передохнуть, он покрывает звучными короткими поцелуями округлый подбородок, до сих пор залитые стыдливым румянцем щеки, спускается чуть ниже и дарит поцелуи соблазнительным точкам родинок на гибкой шее. Кан, дыша глубоко и часто, укладывает ладони на пояс лекаря, льнет к его губам всем своим естеством, когда Намо, становясь на колени, продолжает осыпать его тело поцелуями, спускаясь все ниже и ниже. Одежда мешает изучать тела друг друга. Лекарь развязывает узелки на панунге Кана враз задрожавшими от осознания происходящего пальцами – юноша даже мечтать не мог об их ночи любви, посему всё что сейчас происходит, кажется ему невероятным сном. Намо наконец удается избавиться от обнимающей бедра торговца ткани, а после Кан, сев на постели, помогает ему выпутаться из собственного одеяния. Обнаженные тела тут же крепко прижимаются друг к другу, поцелуи тягуче-сладкие подобные растопленному сахару соединяют уста, изучающие прикосновения чутки и бережны – всего этого так много и так ничтожно мало. Изогнувшись под немыслимым углом, лекарь тянется к полке висевшей не так далеко от постели, и пытается нащупать нужную ему вещь, Кан же удерживает его за бока, чтобы не потерять в темноте свое бесценное сокровище. Отыскав небольшой стеклянный флакончик, и лишь чудом ничего не уронив, Намо отводит глаза, стесняясь смотреть на возлюбленного и вымолвить хоть слово. Он молча выливает себе на пальцы немного ароматной вязкой жидкости и заводит руку себе за спину, а продавец украшений внезапно понявший природу такого смущения, лишь продолжает успокаивающе гладить желанное тело. Один палец проникает внутрь без видимых усилий, однако два уже чувствуются несколько болезненно и Намо слегка морщится от неприятных ощущений. Пытаясь сгладить эти мгновения, стремясь сделать так, чтобы юноша запомнил лишь нежность и любовь во всех ее проявлениях, торговец целует всё, до чего только может дотянуться, одной ладонью прижимая лекаря за спину к себе всё теснее, а другой, скользя по занятой движением руке. – Намо, – ему удается поймать взгляд пристыженных глаз. – Ты позволишь мне? Сердце пропускает стук. Глаза в глаза ищут хоть тень сомнения и не находят его. Их уста так близко друг к другу, что дыхание перемешивается в одно. Врачеватель, чуть помедлив, кивает, убирая руку. Тихо охнув, он принимает в себя пальцы возлюбленного, что чуть крупнее его собственных и чувствуются совсем иначе. Поглаживая гладкие стенки внутри, Кан невыносимо терпелив и сладок, и от этого Намо скоро начинает тихонько постанывать в его руках. – Умоляю, Кан, – жалобно протягивает лекарь, и юноша перестает его истязать, аккуратно выскальзывая из тела. Пока врачеватель, слегка подрагивая от переизбытка чувств и ощущений, укладывается животом на постель и, опираясь на локти и разведенные в стороны колени, слегка прогибается в пояснице, торговец наскоро смазывает себя ароматным маслом. Продавец украшений осыпает ласковыми поцелуями шею, плечи и спину с ровным рядом позвонков, успокаивая возлюбленного и устраиваясь между ног Намо. Практически укладываясь на лекаря, Кан ведет ладонями по его рукам и, переплетая их пальцы, целомудренно прижимается губами к щеке юноши. Первый толчок и пальцы впиваются в тыльную сторону ладоней. Еще толчок и сладкий стон разносится по комнате музыкой для ушей. Движения, плавные, размеренные, не приносят никакой боли, лишь осознание – человек так давно любимый и желанный, здесь, с ним, целует так, как его еще никто не целовал; ласкает бережно, и Намо никому бы другому не позволил так прикасаться к своему телу; проникает глубоко в самое сокровенное, даруя ни с чем не сравнимое удовольствие, и лекарь не хотел бы видеть никого другого на месте возлюбленного. Именно от этого осознания сердце заходится. – Долгожданный мой, – голос Кана мягким тоном пропитывает разум. – Хочу видеть тебя. Хочу видеть как тебе хорошо. Отпуская ладони и выскальзывая из тела, юноша, чуть посторонившись, ожидает пока его возлюбленный, немного повозившись, перевернется на спину. Торговец осторожно укладывается на лекаря сверху, и тут же оказывается в плену объятий. Руки, обнимая за шею, увлекают для пламенного поцелуя пухлые чувственные уста с ямочкой под ними. Ноги, перекрещиваясь за спиной, притягивают крепкое тело теснее к разгоряченной плоти. Кан вновь проникает внутрь, срывая с губ возлюбленного стон, и возобновляет движения, делая их более размашистыми и жаркими. Намо подстраивается под самый естественный первородный ритм, распахивая зацелованные уста и прижимаясь к своему избраннику так крепко, что кажется, между ними не будет места даже тонкой игле. Пусть их любовь называют преступной и грешной, юношам нет до этого никакого дела. Она готовы подарить вечность друг другу, обнимать, целовать, заботиться и оберегать. Они будут любить, чего бы им это не стоило. Ведь совсем неважно, что говорят пренебрежительно смотрящие люди, куда важнее как на тебя смотрят глаза твоего избранника. Лекарь в пике удовольствия выгибается дугой в руках Кана, и проявление любви изливается между их животами белесыми каплями. Сжимаясь вокруг юноши, Намо подталкивает торговца к краю и благоговейно выстанывает имя возлюбленного, чувствуя, как тот заполняет его теплым семенем. Обессиленные, но бесстыже счастливые, они всматриваются в глаза, в улыбки друг друга. Намо благодарно и трепетно целует треугольник из родинок на левой щеке Кана, а тот в свою очередь лениво поглаживает его по растрепавшимся чуть влажным волосам. Перекатываясь на спину, торговец увлекает лекаря за собой и, устраивая в своих объятьях, укладывает себе на грудь его ладонь. Чувствуя под пальцами успокоившийся размеренный стук родного сердца, Намо незаметно для себя погружается в сон. Укрыв возлюбленного найденным в ногах покрывалом и залюбовавшись мирно спящим врачевателем, Кан засыпает ближе к утру.

***

Костер давно догорел, а юноша наблюдал как голубые нити луны, скользят по Менам, делая воду схожей с серебром. Кханлон встретил его пару часов назад, как того приказывал Его Высочество. Отправив лодочника назад и велев явиться не раньше чем через пару дней, двое остались на берегу. – Я так скучал по тебе, – стоило лодке уплыть достаточно далеко, признается слуга принца. Юноша чувствует легкое прикосновение к пальцам и поворачивает голову в сторону Кханлона. Короткий взгляд с пляшущим в нем огоньком костра, касание теплой ладони действуют гипнотически, и юноша, поддавшись желанию, приподнявшись на носочках, запечатлевает поцелуй на его губах. Поцелуи, ласки, что они неистово дарят друг другу, оставляют слугу Его Высочества без сил, и он засыпает прямо на траве, прижав юношу к себе. Дождавшись, когда личный помощник наследника престола крепко уснет, гость выскользнул из его объятий. – Когда будешь дорогим гостем у Его Высочества, не примени добавить это к его пище, – сухая рука старика протягивает маленький мешочек. – Уповаю на твою память и верность. Юноша вынимает спрятанный за пазухой мешочек и задумчиво вертит его в руках. Взглянув на спокойно спящего Кханлона, гость вновь обращается лицом к реке и, размахнувшись, бросает мешок в тут же расступившуюся и поглотившую кругами воду.