Признание в любви с петлёй на шее

«Возможно, самосовершенствование – это ещё не всё. Возможно, саморазрушение гораздо важнее». Чак Паланик. «Зачем врать, что я, мол, Ростовский маньяк? Я ведь никого не укусил, не съел, не изнасиловал и слова плохого не сказал…» Владимир Мухин, расчленивший восемь человек. «Открываю холодильник – и меня тошнит, Там лежит труп друга мамы – и меня тошнит. На полу – труп друга папы – и меня тошнит, Закрываю холодильник, – и, естественно, тошнит…» Автоматические удовлетворители.

В отличие от своей возлюбленной, Оболенский всегда любил зиму. Но в этот раз мысли о предстоящих метелях и холодах вселяли в него панику. Это время года не предназначено для грандиозных планов или начинаний; и переезд, и уход в работу было бы правильнее отложить до весны. Зима – это месяцы ожиданий; ожиданий праздников, тепла и чего-то особенного. В ожидании находится не только человек, но и природа. Всем холодно, все спят. Увы, но сейчас у Владислава не было выбора. Он отвечал не только за себя. – Дашенька, я хотел сказать, – начал юноша, когда избранница ненадолго проснулась и посмотрела вокруг осоловевшими глазёнками, – будет лучше, если ты дня на три остановишься у тёти. Пойми, у меня очень много дел. Мне нужно купить жильё и хотя бы парочку крепостных… Они провели в пути почти сутки, но всё это время Дарья спала, плакала от счастья и изредка смотрела в окно. Да, пару раз лицо Владислава приобретало задумчивое выражение, будто он хотел о чём-то сообщить, но данная новость повергла девушку в шок. – Я весь день думал о том, что с нами будет дальше. Я не хочу, чтобы ты пропустила через себя эти проблемы. Тебе нельзя волноваться. – Ты решил меня бросить? – с неподдельным ужасом в голосе пролепетала Дарья. – Сейчас сбежишь, и поминай как звали? – Ты соображаешь, что говоришь? Запомни, пожалуйста, раз и навсегда: я тебя никогда не брошу; независимо от того, какие неприятности будут нас поджидать. А если ты надумаешь меня оставить, я попросту прикую себя цепью к твоей ноге. Дашенька, это для твоего же блага. Ты пока отдохнёшь, подлечишься, а через несколько дней я тебя заберу. – Да я понятия не имею, как меня встретит тётя! Мы не виделись много месяцев, и хоть в письмах она меня не раскрывала, я всё равно ей не до конца доверяю. – Я сам поговорю с ней. – Нет, – Дарья изменилась в лице и посмотрела на избранника так, словно тот нанёс ей страшное оскорбление. – Я не останусь у Полины Александровны. И если ты захочешь… Дальнейшие слова Владислав не расслышал, так как одним махом притянул невесту к себе и набросил на неё одеяло. Как ни прискорбно, ему ещё долгое время придётся мириться с проскальзывающими в душе Ведьмочки сомнениями насчёт чистоты его намерений. Она не боялась одиночества (это было бы странно, учитывая, как мало она ранее контактировала с внешним миром), но очень боялась, что именно он исчезнет из её жизни. Её надрывное «мне без тебя жизни нет» до сих пор не выходило из мыслей аристократа. – Хорошо, – согласился он. – Тогда будем вместе заниматься жилищным вопросом. Владислав не ломал голову над выбором городка – просто решил поехать в самый отдалённый известный ему пункт. Через несколько дней они сидели на заснеженной скамье, встречали ярко-алый рассвет и пили молоко из одной бутылки на двоих. – На улице идёт снег и время, – медленно протянула Дарья. – А я так тебя люблю… *** Вопреки опасениям Владислава, подходящее жильё они нашли и купили очень быстро. Впрочем, в нынешнем положении дворянин был согласен даже на ветхую лачугу, лишь бы не заставлять свою беременную невесту мёрзнуть на улице. Дом, как и большинство здешних построек, был деревянным, под черепичной крышей и включал в себя три комнаты, кухню, ванную и просторный чердак. На улицу выходили несколько окон с красивой резьбой; ставни были украшены орнаментом с множественными переплетениями цветов. Так же внимание привлекало высокое крыльцо, асимметрия которого тоже добавляла свою изюминку. Располагалось жилище рядом с речушкой и зарослями кустарников. Дарья даже успела подумать, что летом воздух здесь наверняка пропитан теплом, а в окна врывается цветочный аромат. На серьёзные раздумья она пока не была способна. Долгая дорога и бесконечные опасения так вымотали юную барышню, что она едва стояла на ногах. Суетящийся рядом Владислав безостановочно бормотал о начале новой жизни и готов был носить возлюбленную на руках, а Дарья осматривала нехитрую мебель, оставшуюся от прошлых хозяев посуду, пуховые подушки и одеяла, хваталась за горло, пытаясь подавить приступы тошноты, и осознавала одно – она никогда не жила в столь скромных условиях, но и никогда не чувствовала такой защищённости, уюта и спокойствия. Кое-как приведя себя в порядок, девушка уснула на одной из кроватей, а Владислав долго сидел рядом с ней и старался унять бешено несущиеся мысли. Пока всё складывалось хорошо. Даже слишком. Это и радовало, и настораживало одновременно. Вот оно – то, о чём так любит говорить его отец. Он решился и перевернул жизнь; начал всё с чистого лица. Но что из этого выйдет? *** Паранойя и мания преследования Дарьи дали о себе знать уже через пару-тройку дней. Утром она вышла подышать свежим воздухом, – настроение у неё было мрачным, солнце казалось блёклым, а снег около дома был грязноватого оттенка. Прошедшая мимо бабушка поздоровалась с новой соседкой, и девушке показалось это подозрительным; будто пожилая женщина знала что-то лишнее. Вернувшись домой, она не смогла выкинуть эти мысли из головы и той же ночью впала в истерику. Владислав научился останавливать приступы возлюбленной, но на следующее утро барышне не стало лучше. Даша заявила, что не выйдет к завтраку, не зажгла свечей, а при каждом шорохе норовила спрятаться под одеяло и умоляла будущего мужа сменить крепостных, – те четыре девки, которых Владислав нашёл в кратчайшие сроки, не вызывали у неё доверия. В глубине души молодой человек ожидал чего-то подобного. Ему и самому было неспокойно разгуливать по улицам, изображая честного господина. Он не познакомился с соседями, решил не выдавать своей фамилии и постоянно был начеку. Владислав всеми возможными способами старался обеспечить возлюбленной комфорт: приносил еду прямо в спальню, по её просьбе не зажигал огня, а ночью прижимал её к себе так, словно она – такая нестабильная и истеричная – весь смысл его жизни. Дарья неоднократно просыпалась от ночных кошмаров, кричала и пыталась стряхнуть с себя его руки, и лишь почувствовав привычное тепло и уловив блеск знакомых глаз, утихала. Девушке было очень стыдно за своё поведение, но губительные мысли были сильнее здравого смысла. Она боялась всего: внешнего мира, неожиданных звуков, косых взглядов прислужниц, и особенно – отцовских проклятий и возможного преследования со стороны Скрябина. Бедняжка перестала читать и забросила другие увлечения. Лишь представляла самые мрачные варианты развития событий до помутнения в глазах. Юная барышня знала случаи, когда в неверных жен кидали камни, а то и казнили на площади. Да, это происходило в другой стране и веками ранее, но всё же. После нескольких часов раздумий она была уверена, что её ждала такая же участь, и вновь билась в припадке. Девки хватались за головы, подносили успокаивающие травяные отвары, но при этом в глазах у каждой из них застывал ужас, – они боялись госпожу с первого дня пребывания в этом доме. Есть такие люди – никому не навредили и слова плохого не сказали, но вызывают у всех неприязнь. Так было и с Дарьей Григорьевной. Она не срывалась на крестьянок, напротив, разрешала называть себя по имени-отчеству и временами вела себя так, словно сама их боялась. Но её образ – спутанные волосы, костлявые руки, неестественно бледная кожа и лихорадочно блестящие глаза, навевали мысли о чем-то мистическом, безумном, а потому и опасном. Чёрт знает, что у неё на уме! Временами Дарья забиралась в одно из кресел и вспоминала свою жизнь. Хотя какая жизнь в шестнадцать лет, когда всё только начиналось? Она вновь чувствовала себя слишком юной и неподготовленной для всего происходящего. Эх, вернуться бы в усадьбу тёти, лепить снеговиков на заднем дворе, разбирать книги в огромном шкафу и слушать местные сплетни. На плаву несчастливицу держало лишь присутствие горячо любимого Владислава. Оболенский пребывал в состоянии сильного душевного замешательства. Он смотрел на постоянные истерики избранницы, слушал бред из разряда: «нас прокляли, и теперь всё точно пойдёт наперекосяк», утирал её слезы, и понимал – в глубине души он был бы рад признаться самому себе, что разлюбил её, или никогда не любил. Это было бы объяснимо; мол, поторопился с семейной жизнью, теперь останется с Дашей из-за чувства ответственности и будущего ребёнка. Именно так обычно относятся к нестабильным жёнам. Но загвоздка была в том, что он её любил. Искренне и очень сильно. И непонятно, за что, ведь на данном этапе Дарья сильно усложняла его жизнь. Владислав очень уставал, но был безразмерно счастлив и сам себе удивлялся. Что это за счастье? Они жили не «по-людски» и вряд ли когда-то это изменится. Но он был готов ко всему, лишь бы оставаться рядом с Ведьмочкой. Единственное, что напрягало молодого аристократа, – это душевное одиночество. В Москве у него были компании театралов и музыкантов, и несколько светских знакомых. Он не любил делиться своими мыслями и чувствами, но иногда рассказывал приятелям о переживаниях или планах, и ему становилось легче. Сейчас же поговорить о наболевшем было не с кем. Рядом с ним находилась только Дарья, которой были противопоказаны любые волнения. Неожиданно для себя Оболенский понял, что с нетерпением ждёт появления ребёнка. Может, этот малыш станет его первым настоящим другом? *** В один из дней февраля Владислав пересчитал оставшиеся деньги и понял, что их с Дашенькой дела плохи. На покупку жилья и мебели он потратил больше, чем планировал, круглую сумму оставил на случай переезда, да и траты на продукты увеличились. Если так пойдёт дальше, вскоре им придётся заменить чай крутым кипятком, а успокаивающие травяные сборы – холодными компрессами. Этого Владислав допустить не мог. – Даша, я пойду, поищу работу, – объявил юноша ранним утром, когда невеста ещё посапывала, завернувшись во множество одеял. Девушка потёрла веки и обратила на него недоумённый взор. Мысль о том, что Владислав будет куда-то уходить на полдня, оставляя её в одиночестве, не могла прийти ей в голову – это было абсурдом и фантастикой. – Зачем? У нас ведь есть деньги. – Я не брал с собой всё состояние. Ты же понимаешь, везти такую огромную сумму небезопасно, да и спрятать негде. Но я не хочу в чём-то ограничивать тебя или будущего ребёнка. Детям постоянно что-то нужно, с ними вечно что-то случается, они часто болеют! Если я сейчас не пойду работать, к середине лета мы окажемся в затруднительном положении. Любые упоминания о её беременности действовали Дарье на нервы. Она не представляла себя в роли матери, не разделяла восторга будущего мужа, понятия не имела, что будет делать с этим вечно плачущим комочком, но, тем не менее, уже любила его. Ведь этот ребёнок – продолжение Владислава. – Влад, – девушка дождалась, пока избранник сядет рядом, и уронила на его грудь лохматую голову. – Я тебя очень прошу… Это небезопасно! Нам лучше никому не показываться на глаза. Давай просто беречь оставшиеся деньги. – Ты прямо сама не своя, – парень положил ладонь на её прохладный лоб. – Даша, мы приехали сюда не на неделю и даже не на месяц, а на несколько лет. Я не знаю, сможем ли мы вообще когда-нибудь вернуться в Москву, но сделаю для этого всё возможное. Что же нам, все эти годы сидеть под кроватью и трястись от страха? Нет, так не пойдёт. Нужно приспосабливаться к новой жизни. Успокойся… Отдохни. Когда барышня размеренно засопела, Оболенский укрыл её одеялом и зажёг пару свечей; зимой светает поздно, и она испугается, проснувшись в кромешной темноте. Дворянин не знал, куда пойдёт, и чем вообще сможет заниматься. Вряд ли в этой глуши кому-то интересны его художественные и музыкальные способности. Но он ничего не боялся – если не останется выбора, сможет и полы мыть, и лес валить. Конечно, отец бы это не одобрил. Для него любой физический «неблагородный» труд – это недостойно. Зато в разъездах выносить на всеобщее обсуждение чужую работу – достойно! Молодой человек прикрыл дверь, миновал коридор и вышел из дома. Наверное, единственный способ найти себе занятие – расспросить местных. Зимний воздух был чист, словно серебряная мелодия. Река давно покрылась толстым слоем льда, снег искрился и слепил глаза. Владислав подумал, что совсем ничего не знает об этом городке. Чем занимаются местные жители, как развлекаются… Сев на скамейку, он решил подождать, пока в соседних дворах начнут появляться люди. Вокруг ещё стояли потёмки, все мёрзли и спали. Лишь спустя час дверь одного из домиков распахнулась, и во двор вышла старушка, сморщенное лицо которой почти полностью скрывала шерстяная шаль. Оболенский похлопал себя по карманам, – если начать с благородного жеста, шансов на диалог будет намного больше. – Доброе утро, – поздоровался он, подойдя ближе. – Возможно, Вы видели меня раньше. Я Ваш новый сосед, Владислав Константинович. Мне нужна помощь. Старушка обернулась через плечо. Её слезящиеся глаза посмотрели с испуганным участием, белёсые брови приподнялись. Пожилые люди избегали этого странноватого молодого человека; в их краях так одеваться было не принято, да и взгляд у него блуждающий – наверное, алкоголик. – Возьмите, – Владислав протянул бабушке пару купюр. – Понимаете, мне нужна работа. Желательно, связанная с искусством. – Да это лишнее, милок! – смущённо пробормотала собеседница, но взяла деньги. – С искусством, говоришь? Есть здесь один театр. Там чаще всего малые ребятишки время проводят, но Вы бы расспросили руководителей. Может, нужны рабочие руки. Он близко, рядом с булочной. Такой большой, сразу увидите. Не дослушав, Владислав направился по указанному направлению, постепенно ускоряя шаг. К большому по здешним меркам зданию он подошёл спустя двадцать минут. Снаружи оно выглядело неплохо, но внутри царили балаган и хаос. Пол казался ветхим, стены кое-где были покрыты плесенью, развешанные на видных местах плакаты, наверное, отметили своё двадцатилетие. Аристократ пошёл на звуки голосов. Места для зрителей пустовали, на стульях лежали сценические костюмы. Единственное, что выглядело презентабельно, – это сцена; дощатая, тщательно выкрашенная, с огромным куском ткани цвета виридоновой зеленой краски, отделяющей закулисье. На сцене суетились два юноши лет шестнадцати и явно переигрывающая девица. Не желая мешать жертвам искусства, Оболенский сел на самое отдалённое место. Через пару минут он понял, что ребята репетировали постановку одной из пьес Шекспира, в которой фигурировали Генрих Восьмой и Анна Болейн. А ещё через двадцать минут не выдержал: – Кто так играет, боже мой! Девица вскрикнула, юноши открыли рты, с удивлением посмотрев в угол, из которого на них двигалась фигура в длинном плаще. – Вы представляете, что чувствует человек перед казнью? – вопросил Владислав. – Особенно если он не совершал того, в чём его обвинили? Анна Болейн, если вы не знаете, до последнего уверяла, что была верна мужу, и что голову ей отсекать не за что. На мгновение он содрогнулся – его словно преследовали темы супружеской неверности и расплаты за грехи! – Не знаю, зачем вы включили казнь в постановку. Но здесь нужно передать совсем другие чувства: готовность умереть, спокойствие, обречённость. В глазах играющей не должно быть насмешливого задора, – Оболенский кивнул в сторону девушки, – лишь тихое смирение. – Что Вы такое страшное говорите? – пробормотал темноволосый парнишка, которого смутило словосочетание «готовность умереть». – Страшное? Да ничуть! Если хотите знать, самодур в лице Генриха в итоге проявил благородство и заменил казнь Анны через сожжение обезглавливанием. Девушка сморщила носик. Второй парень, гораздо выше и плотнее первого, попятился назад. – Но центральной фигурой в этой пьесе является на Анна, а монах. Его образ нужно раскрыть особенно хорошо. Кто у вас монах? Ответ напрашивался сам собой. Владислав вытянул на середину сцены русоволосого паренька, затравленно озирающегося по сторонам. – Нельзя быть таким зажатым, понимаешь? Ты же король, а не прислужник! Так же нельзя допускать нарочитости и гиперболизации. Нужно играть мягко, свободно, очень изящно, не пренебрегая полутонами… – Кто здесь такой умный? – вдруг раздался голос из-за кулис. На сцену вышел мужчина средних лет: дешёвый, но аккуратный костюм, чуть растрёпанные каштановые волосы, подтянутое телосложение, но неправильная осанка. Складывалось впечатление, что он долго работал и не имел возможности прилечь хотя бы на десять минут. – Здравствуйте! – дворянин и на этот раз взял инициативу в свои руки. – Меня зовут Владислав Константинович. Фамилию называть не буду. Я приехал в ваш городок совсем недавно. Вот, изучаю местность и ищу работу; желательно, творческую. – Ого! – присвистнул мужчина. – Деятель искусства, стало быть. Меня зовут Михаил Игнатьевич. Я, так сказать, организатор этого народного творчества. Вы что-то говорили о свободной игре… – Ну да. Быть или не быть – вот в чём вопрос! – продекламировал светловолосый красавец, откинув руку и тряхнув чёлкой. – Достойно ль смиряться под ударами судьбы, и в смертной схватке с целым морем бед… Покончить с ними? Умереть. Забыться… Он недолюбливал данный диалог, как один из самых сложных для перевода и заучивания, но всегда читал его с придыханием. – Нужно делать всё возможное, чтобы созданные образы чем-то отличались, – выдохнул молодой человек, когда присутствующие отошли от его творческого порыва. – Жизненной правдой, мягкостью, трагическим надрывом – да неважно. – Вот что значит актёр реалистичной школы! – Михаил Игнатьевич похлопал в ладоши и смерил своих подопечных укоризненным взглядом. – Учитесь, бездари. Нечасто в нашей глуши встречаются талантливые люди. Говорите, Вам нужна работа? – Да. Я и над декорациями работать могу, и над костюмами. Посмотрите, ваши сценические наряды выглядят дёшево и неаккуратно, а ведь люди всегда обращают на них внимание. – Вы сможете прийти к нам послезавтра? – спросил мужчина, что-то прикинув в уме. – Как раз один из зимних праздников намечается, нужно будет сцену оформить. Золотые горы я Вам пообещать не могу. Сами понимаете, откуда в маленьких городках большие деньги? Зато работа непыльная. – Здорово! – только и смог сказать Оболенский. В этой местности удача улыбалась ему куда чаще, чем в Москве. – Хотя, конечно, что-то Вы темните. Костюм у Вас дорогой. Да и вообще, выглядите очень утончённо. Даже интересно, что Вас привело сюда. – Если сработаемся, я обязательно расскажу, – ответил Владислав и мысленно усмехнулся. Ну да, он ещё не успел придумать легенду о целях своего пребывания здесь. – Тогда до послезавтра! *** С этого момента жизнь молодого дворянина вновь круто перевернулась. Он впервые примерил на себя роль рабочего человека. Как говорил отец, понял, откуда деньги берутся. Каждое утро, идя в театр, он оглядывался по сторонам – не было ли подозрительных людей поблизости? Периодически втягивал голову в плечи и закрывал лицо шарфом. И всякий раз при этом в голове у него всплывало единственное имя: «Дашенька!» Умирать не страшно, но оставлять возлюбленную в полном одиночестве и с грузом на сердце – немыслимо. Работа, вопреки словам Михаила Игнатьевича, оказалась не такой уж лёгкой. Владислав забыл, когда в последний раз выглядел опрятно, так как теперь его рубашки и штаны были постоянно измазаны красками, а в волосах то и дело оказывались опилки и частички картона. Молодой человек мало ел и плохо спал, и иногда до поздней ночи засиживался над рисунками и костюмами. Когда становилось совсем невмоготу, окунал голову в таз с прохладной водой – очень эффективный способ взбодриться. Поначалу в коллективе его не принимали из-за своеобразного стиля одежды и манеры поведения. К тому же, о себе Владислав почти не рассказывал, – кто знает, откуда он взялся и что у него на уме? Но со временем все свыклись. Общаться с новоявленным самородком было трудно, – он колко шутил, создавал конфликты на ровном месте, любил по-своему переиначивать слова собеседников и иногда делал вид, будто нарочно ничего не хотел слышать. Но все, кому довелось узнать его получше, очень скоро поняли, что если к этому юноше обратиться за советом по поводу чего-то важного, он обязательно поможет. Одна из девушек, работавшая вместе с Оболенским над декорациями, вовсе смотрела на него как на идола, после одного случая: она тогда пришла в театр уставшей и разбитой; накануне поссорилась с мужем по собственной глупости, оскорбила. Проницательный Владислав решил узнать, в чём дело, а она ему всё выложила, потому что хотела выговориться. На следующий день приятель принёс ей лист с рекомендациями: что нужно сказать и как себя при этом вести. – Все мы совершаем ошибки, – заметил он. – Главное, вовремя их исправлять. Девушка последовала его советам и помирилась с мужем в тот же день. Казалось, Владислав видел людей насквозь, вместе с их слабостями, чувствами и недостатками. Что касалось Дарьи, её состояние усугубилось, ведь теперь она каждый день опасалась за возлюбленного. Она осознавала, что перегибала палку, и вообще, учитывая их отношения со Скрябиным, с её отъездом с мужа, наверное, груз сошёл. Но ничего не могла с собой поделать. В один из особо тоскливых дней девушка достала свой старый дневник, в котором сделала запись: «Я очень хочу, чтобы все увидели реальность душевных расстройств. Это холод и дрожь. Даже одеяла не всегда справляются с ознобом, который появляется из ниоткуда и уходит в никуда. Трясущиеся руки, трясущиеся колени, трясущееся всё. Ты разочаровываешь каждого, кто важен для тебя. Ты постоянно плачешь. Ты никогда не знаешь, как твой организм отреагирует на попытку нормально поесть, или на горячий чай: может стошнить, а может после клонить в сон. Вся жизнь словно в тумане; никакой сосредоточенности и концентрации внимания. Ты не в состоянии чем-то увлекаться или работать. ТЫ НЕ КОНТРОЛИРУЕШЬ СИТУАЦИЮ. СОВСЕМ. Ты можешь сколько угодно убеждать себя в обратном, но, увы, на самом деле ты становишься рабом собственного сознания. Ты – лжец. Тебе приходится врать каждому: членам семьи, друзьям, врачам, потому что говорить правду о своём состоянии – очень страшно». Дарья держалась насколько возможно; ради жениха и будущего ребёнка. Часто она не спала ночами, ведь если лечь утром, после ухода Владислава, день проходил гораздо быстрее. Оболенский стал очень занятым, задумчивым и раздражённым. Осознание того, что они отдалялись друг от друга, всё сильнее терзало его невесту. Ведь даже на выходных он был увлечён чтением медицинского справочника и оставался немногословным. Дарья боялась, что избранник её разлюбил, но тот не давал повода усомниться в себе, и во взгляде его серых глаз плавали те же необузданные чувства. Поначалу девушку пугали поздние возвращения жениха, – приползая домой ближе к ночи, он наспех приводил себя в порядок, а после ложился рядом, и знакомые губы накрывали её рот. Но потом Дарья привыкла и стала видеть в этом особую прелесть; в такие ночи Влад был особенно нежным и отдавался любви сосредоточенно и методично: будто всё, что он проделывал с ней, составляло важную часть его работы. В итоге барышня решила, что после родов тоже подыщет себе занятие. Вот тётя Полина, несмотря на своё благородное происхождение, никогда не гнушалась тяжёлой работы. Во дворе у неё было несколько грядок с овощами, и юная Дашенька всегда удивлялась – зачем старшей родственнице эта возня в земле? Ведь она обеспеченная женщина, может всё купить или заказать. – Вот тебе вечно ничего не надо! – возмущалась попечительница в ответ на все расспросы. – Чтобы я покупала чёрт знает какие продукты у торгашей? Только в другой жизни! Лучше я потрачу полдня на поливку и прополку, но потом буду уверена, что всё свежее, своё. Это только ты, белоручка, ничего не понимаешь. Примерно в тот же период времени Дарья увлеклась мистикой. Её и раньше привлекали всякие байки и обряды, но в этот раз всё началось с найденной на чердаке книги, представляющей из себя сборник ритуалов и «игр в одиночестве». Дворянка сразу запихнула находку под подушку, а с наступлением вечера, при мерцании свечей, погрузилась в мир чего-то страшного и таинственного. Несколько дней она ограничивалась чтением, но затем отважилась испробовать пару ритуалов. Это не пошло ей на пользу, и во время одной из игр в доме стало очень холодно, сама по себе открылась входная дверь и потухли свечи. На прислужниц, которые и так относились к барыне настороженно, новое увлечение оной произвело жуткое впечатление; когда темноволосая аристократка шла на чердак, они прятались по углам и крестили воздух. Теперь никто из них не сомневался, что госпожа – ведьма, и что во время её ритуалов дом посещают потусторонние сущности. Девки всеми силами избегали общения с Дарьей Григорьевной и даже за глаза о ней не говорили; может, боялись, что она могла подслушать, а, может, делали вид, что её не существовало. Но они не испытывали ненависти, и, тем более, не желали барыне смерти – такие чувства возникают лишь по отношению к людям, а к Дарье никто не относился как к смертному человеку; для всех она была воплощением неведомой опасности, которая затаилась до поры до времени, чтобы однажды проявить себя во всей красе. Владислав импонировал обитателям дома гораздо больше, и не только потому, что он всегда был занят работой. Несмотря на его конфликтность и ледяное безразличие ко всем, кроме невесты, с ним всегда можно было договориться. Несколько раз девки собирались поговорить с ним о Дарье Григорьевне – может, хоть он объяснит ей, что эта потусторонняя мешанина до добра не доведёт? Но давало о себе знать доставшееся от суеверных предков шестое чувство, – словно кто-то свыше подсказывал, что подобные разговоры лучше не заводить, а госпожу – не трогать. Всё это усугубило и без того напряжённую атмосферу в доме. Для Дарьи жизнь превратилась в липкий сон, Владислав срывался на крепостных, одна из крестьянок попросту сбежала, а на плечи оставшихся легко ещё больше работы. Но однажды Оболенский не выдержал и обратился к девкам: – Вы хотите знать правду о моей жене? Хорошо, я объясню, кто она. Она – измученная девушка; уставшая, нервная, нестабильная и временами хладнокровная. Но измученная, нестабильная и уставшая девушка – ещё не значит ведьма. Обо мне вы можете говорить и думать что угодно. Как там говорится? Когда меня нет, вы можете меня даже бить. Но мысли и разговоры о Дарье Григорьевне у вас должны быть чистыми. Он всегда называл Дарью своей женой. Всё-таки она носила на пальце реликвию его семьи, что делало её главной женщиной в его жизни. Да и сам Владислав носил на безымянном пальце правой руки обручальное кольцо. По меркам дворян – скромное, купленное наспех, но очень красивое. Они с Дашей обязательно поженятся, это лишь вопрос времени. ***

Здравствуйте, отец.

«Со дня моего отъезда прошло много месяцев, я успокоился и решился написать Вам, не скрывая обратный адрес. У нас с Дашей всё хорошо. Мы живём в небольшом доме, держим несколько крестьянок. Я быстро нашёл работу – догадываюсь, Вы будете иронизировать по этому поводу, ведь я «никогда не знал, откуда берутся деньги, и не умею их зарабатывать». Но теперь всё изменилось. Я работаю над сценическими костюмами и декорациями в местном театре. Неоднократно играл на сцене, но уже без оплаты, так, для души. Беременность Даши протекает не так легко, как хотелось бы. Она от всего устаёт, часто плачет. Огромный отпечаток накладывают пережитые ранее события. Но я делаю всё, чтобы она ни о чём не беспокоилась. Отец, если подумать, жена – это единственный близкий человек, которого мы выбираем. Мы не выбираем родителей, детей, братьев, сестёр, бабушек, дедушек. О друзьях я молчу – у меня их никогда не было. Только вдумайтесь, насколько это важный выбор, и как бесчеловечно навязывать человеку брак! Так вот – я с уверенностью говорю, что доволен своим выбором. Как у Вас дела? Как Петербург? Надеюсь на скорый ответ».

Владислав.

– На скорый ответ, чёрт возьми! – подытожил Оболенский, перечитав письмо. – Это даже меня самого раздражает! Сидящая на кровати Дарья негромко хихикнула, не прекращая жевать спелое яблоко. – С начала зимы его не видел. И ещё бы столько не видел! – беззлобно продолжил молодой человек. – Обиды давно прошли, просто слишком чужие мы. Он потряс лежащий рядом колокольчик. Раздался стук в дверь и, после разрешения войти, на пороге появилась одна из девок. – Вот, – Владислав запечатал послание в заранее подготовленный конверт. – Отправь, пожалуйста, письмо по указанному адресу. Да смотри, ничего не перепутай. – Слушаюсь, барин. – Мне не по себе, – Дарья потянулась и положила на прикроватную тумбочку огрызок яблока. – Так страшно, что о нас кто-то узнает. Представляю, как там рвёт и мечет мой отец! – Не о чем беспокоиться. Такие, как он, как правило, очень трусливы. Всё, что он сможет, – это лишь снова пригрозить проклятиями. Дворянин задержал взгляд на возлюбленной. На его губах тотчас заиграла улыбка, глаза наполнились негой. – Какая ты красивая. Подожди, нагнись немного вперёд… Чуть пониже… Да, вот так. – Ой, ну тебя! – Дарья изогнулась на простыне, водопад её тёмных волос упал на спину, руки дрогнули. – Прямо смущаешь каждый раз. – Портрет бы с тебя писать, да времени нет. – Да я располнела жутко, – барышня вернулась в прежнее положение и укрылась одеялом. – Ни одно платье не застёгивается. – Кстати, ты не думала о том, как мы назовём ребёнка? – Если родится девочка, я бы хотела назвать её Жанной, в честь национальной героини Франции. А если мальчик… Наверное, Германн, как звали главного героя «Пиковой дамы». – Поправь, если я ошибаюсь, но Германн – очень уж неоднозначный персонаж. Молодой игрок, которого преследовали видения страшной старухи. – А мне он нравится. Меня всегда привлекали необычные герои. А ты бы как хотел назвать? – Я вообще думаю, что давать имена в честь кого-то, особенно литературных героев, – не самая лучшая идея. Тем более, у нас в последнее время пишут, прости за сквернословие, всякую дрянь. Нужно рассказывать о новых людях: смелых, деятельных, отважных. А у нас каждая вторая книга – про лишних молодых повес, вроде меня. Кому это интересно? – Мне интересно, – робко ответила девушка. – И ты не похож на таких повес. Ты надёжный. – Пойми меня правильно, я против Германна и других похожих на него героев ничего не имею, мне просто непонятно, зачем эту грязь выносить на всеобщее обозрение. Кто с кем потанцевал на балу, кто сколько денег проиграл, кто из-за кого погиб на дуэли … Ерунда! Если вернуться к изначальной теме разговора, девочку я предлагаю назвать Беллой, а мальчика – Модестом. – Ой, очень необычные имена. Но звучат красиво… А почему именно так? – Не знаю, – честно ответил Владислав. – Нетипично и величественно. А этого, по-моему, уже достаточно. *** Морозная зима сменилась весной, а затем – солнечным летом. Стояла ясная погода, чистое небо простилалось над головами обывателей, и эта атмосфера словно кричала, что самое страшное уже позади. Владислав перевёл дух. Отныне не нужно было напоминать девкам подкидывать дрова в печь, следить, чтобы в доме не было сквозняков, шмыгать носом и поёживаться от ветра. Беременность Даши протекала тяжело, и он буквально сходил с ума от бесконечных опасений. Ей бы сменить климат и обеспечить должный уход… Но Дарья подпускала к себе докторов лишь после длительных уговоров и наотрез отказывалась выходить на прогулку. Свежим воздухом она дышала, сидя на крыльце дома. В этот день молодой аристократ, как обычно, пришёл в театр. Даже странно, как могла кипеть работа в такой глуши. За это время ветхое здание преобразилось: плакаты пестрели грамотными и витиеватыми надписями, на подоконниках стояли горшочки, усеянные огоньками цветов, в воздухе витали запахи духов, красок и новизны. – Здравствуй, Степан, – поздоровался Оболенский с чернявым пареньком, возившимся у сцены. – Мне бы с Михаилом Игнатьевичем поговорить. Не знаешь, где он? Стоило Владиславу появиться в этих стенах, как сумасбродные юноши и наивные девицы готовы были кидать ему вслед лепестки роз. Со временем его полюбили не только за дельные советы, но и за занимательные истории, которых у него в арсенале было великое множество. – Там где-то, – парень указал в сторону «гримёрной». Михаил Игнатьевич встретил молодого человека с распростёртыми объятиями: – Владислав Константинович! Оболенский был единственным работником, к которому мужчина обращается по имени-отчеству; ведь во-первых, он был очень талантлив, а во-вторых, с первого дня правильно поставил себя перед коллективом – У меня есть к Вам разговор, – резко начал Владислав. Его уже несколько часов терзало знакомое предчувствие; будто именно сегодня должно было что-то случиться – необязательно плохое, но грандиозное. Что-то внутри кричало дворянину, что дорога каждая минута, и он должен оказаться дома как можно скорее. – Недавно Вы упоминали, что с приходом тепла балаганы можно будет проводить на улице; и декорации туда вынести, и сцену соорудить. Работы, как я догадываюсь, станет поменьше. По крайней мере, не нужно будет переживать насчёт стульев для зрителей – на них садиться страшно, того и гляди, развалятся. – Вы, кажется, не в настроении? – осторожно поинтересовался не привыкший к претензиям в свой адрес Михаил Игнатьевич. – Мы решим вопрос со стульями. Но ведь это не всё, о чём Вы планировали поговорить? – Я хотел предупредить, что какое-то время смогу работать только из дома. Глаза руководителя расширились. Подопечный не спрашивал его дозволения, а просто ставил перед фактом. – Но почему? Вы же понимаете, что это крайне неудобно… – Причина есть, но я не хочу её озвучивать. Владислав отказывался говорить о своей личной жизни. Кому надо – обратят внимание на кольцо на его пальце, и сами всё поймут. Нелепые сплетни, от которых уже тошнило, расползались по городку с удивительной скоростью, но никто в коллективе не знал, что избранница молодого человека беременна. – То есть, как не хотите? Оболенский сдержанно усмехнулся. Нет, он не станет раскрывать карты. Но в этот месяц ему необходимо быть рядом с Ведьмочкой. В последнее время на ней совсем лица не было, ведь они почти не проводили время вдвоём. А заработанных денег уже хватит на первые нужны для будущего ребёнка. – Если Вы не пойдёте на уступки, я буду вынужден вовсе бросить работу. – Ну что Вы! – мужчина сбавил тон. Терять такого талантливого и ответственного человека ему не хотелось. – Если других путей нет, и если Вы уверены, что справитесь, не выходя из дома… Хорошо. Тогда забирайте краски и другие реквизиты. Он хотел добавить, что это – только на месяц, и противоречит всяким правилам, но Владислав в тот же миг скрылся из виду. – Вот малахольный! – только и мог сказать Михаил, посмотрев ему вслед. *** К середине дня жара стала настолько сильной, что девки, не в силах находиться на улице, слонялись по комнатам, прикладывая ко лбам смоченные в холодной воде полотенца, а Дарья сидела в спальне, листала роман и попивала остывший чай с лимоном. С самого утра она чувствовала недомогание. Тяжесть в животе, преследовавшая её на протяжении почти всей беременности, усилилась в несколько раз, но будущая мама упорно списывала это на волнение. К предстоящим родам юная барышня не была готова ни морально, ни физически. Она боялась боли, но ещё больший дискомфорт ей приносили мысли о том, как она будет выглядеть во время этого процесса. Слёзы, крики, всякие непотребства, на которые станет смотреть приехавший доктор… Дарья поёжилась. Идея, почувствовав начало схваток, уйти в сарай и родить там, без взоров посторонних, уже не казалась абсурдной. – Как ты себя чувствуешь? – осведомился вошедший в комнату Владислав. Он выглядел взволнованнее, чем обычно. Подмышкой у него торчали книги и чертежи. – Хорошо, – улыбнулась девушка и, дождавшись, пока жених сядет рядом, погладила его ладони. – Только пить очень хочется. – Я тебе морс сделаю. Подожди минутку, – Оболенский потянулся, наслаждаясь хрустом позвонков. – Чёртова жара, мозги набекрень. Вскоре за ним захлопнулась дверь. Дарья ощутила, как тяжесть в её животе превратилась в ноющую боль, которая начиналась в области поясницы и заканчивалась где-то внизу. Она откинулась на подушку и отложила книгу в сторону. – Ничего. Нужно немного потерпеть, и всё пройдет. Но болевые ощущения, наоборот, усиливались и вскоре переросли в пытку. Дарье захотелось закричать, но она побоялась привлечь внимание прислужниц. Нужно терпеть. Нужно быть сильной. Раздался стук в дверь. – Барыня, можно войти? – пискнула какая-то юная крестьянка. – Если ты зайдешь сюда, испугаешься, – простонала аристократка, уткнувшись в подушку. – Ты чего тут стоишь? – послышался голос Владислава. Дальнейший диалог Дарья слышала обрывками. Её мысли прояснились лишь в тот момент, когда в комнату вошёл Оболенский. Он плотно закрыл дверь, поставил на тумбочку стакан морса и взял лицо возлюбленной в свои ладони. – Дашенька, что с тобой? В его голосе слышалось небывалое волнение. Всякий раз, когда у невесты начинались видения или припадки, он тревожился, но знал, что с подобным они уже сталкивались, и что он точно сможет помочь. Сейчас же достаточно было один раз взглянуть на искривлённое гримасой боли девичье лицо, чтобы понять, что Даша испытывала нечто иное. Это – не галлюцинации, тошнота или мигрень. Это – что-то гораздо серьёзнее, не поддающееся контролю. – Уйди, – процедила Дарья. – Я не хочу, чтобы ты видел… – Подожди, у тебя что-то с животом? О, господи! Юношу словно ударили по голове чем-то тяжёлым. Во рту стало так сухо, что язык по ощущениям превратился в наждачную бумагу. В голове зашумело, но дворянин мигом отвесил себе звонкую пощёчину. Нельзя поддаваться панике! – Ты только держись, слышишь? Дыши глубже и не делай резких движений. Я сейчас пошлю кого-нибудь за доктором! – Нет! – Дарья сама удивилась своему прорезавшемуся голосу. – Не надо! – Да как не надо, если ты рожаешь! – Пожалуйста, – бедняжка посмотрела на жениха во все глаза, и его душа снова рухнула камнем вниз. – Я не хочу… Не надо… Я сама… Дарья почти не заметила, как у неё отошли воды – самые точные предвестники начинающихся родов, ибо боль, сковывающая её по рукам и ногам, отвлекала на себя всё внимание. Зато к бросившему мимолетный взгляд на простыню Владиславу окончательно пришло понимание неизбежности происходящего. Он схватился за голову, стараясь воссоздать в памяти страницу из медицинского справочника, где убористым почерком была написана инструкция по подготовке к родам. Нет, он не мог взять на себя такую ответственность! Краткое изучение беременности и всего, что с ней связано, ещё не делало его доктором. – Влад, пожалуйста, – снова простонала Дарья. – Мне очень плохо… Владислав сжал кулаки. Да что же он сам себя позорит?! Страшно, да?! А пускать всё на самотёк не страшно? Доверить этот процесс земскому доктору, который неизвестно когда приедет, или слабоумной бабке-повитухе, не страшно? У половины девок в округе роды принимали неотёсанные крестьянки, так неужели он не справится? Тем более, воды уже отошли, и времени почти не осталось. Аристократ ударил себя кулаком в грудь, постаравшись протолкнуть мешающий дышать и говорить комок, и вылетел в коридор. – Прасковья, – начал он, посмотрев на стоящую там прислужницу, – быстро принеси сюда тёплую, кипячёную воду, спирт… – Нет, не просто алкоголь, а именно медицинский спирт, он на кухне, – и простыни. – Бог ты мой! – ахнула девка. – Это зачем же? Неужели началось? – Не спрашивай ни о чём. Делай, что говорю. – Барин, может, кого-нибудь позвать… – Быстро! – рявкнул господин, сам испугавшись своего голоса. Зайдя в комнату, он вытащил из ящика стола кинжал, много лет назад подаренный ему отцом. – Кинжал? – на миг Дарья даже забыла о схватках. – Не надо… Пожалуйста… Я боюсь. – Вот и плохо, что боишься! – Владислав постарался придать голосу как можно больше невозмутимости. – Нужно владеть собой, слышишь? Приподнимись. – Не подходи ко мне с этим! – захныкала девушка, увидев, что жених не отложил нож. Почему-то она решила, что сегодня её непременно будут резать заживо. – Да что б тебя! Не дёргайся. Подняв подол платья избранницы, парень попытался придать ей полулежащее положение. Дарья тотчас отметила, что ей вправду стало легче. В коридоре послышались возня и грохот. – Дыши глубже! – скомандовал Владислав и скрылся за дверью. Там уже стояла Прасковья, держа в руках всё необходимое. – Господи, хоть бы всё обошлось… – прошептала крестьянка. Да, Дарью Григорьевну многие недолюбливали, но желать ей смерти, да ещё таким образом, было бы бесчеловечным. – Думай, что говоришь, дурёха! – огрызнулся Оболенский, принимая из чужих ладоней стопку хрустящих от чистоты простыней. – С Дашей точно ничего не случится! Зайдя обратно, он разложил вещи рядом со страдающей роженицей. – Ты дышишь не так. Нужно дышать глубже, размеренней. Почувствовав, что боль достигла своего апогея, Дарья громко вскрикнула, и с этим криком наружу вырвалась часть испытываемого ею ужаса. На секунду она почувствовала облегчение, но затем её снова захлестнула волна болевых ощущений. Бедняжка изо всех сил сжала ладонь возлюбленного. Владислав услышал хруст собственных пальцев, но вида не подал, лишь плотнее сжал губы. – Прижми подбородок к груди. Согни колени! Сильнее! – Я не могу… – Дарья была почти уверена, что из неё вот-вот уйдёт жизнь. – Влад, пообещай, что если я умру… ты не бросишь ребёнка. – Что? – Владислав перестал замечать, как гнулись его стиснутые пальцы. Весь мир сузился в крохотную точку, где не существовало никого, кроме него и роженицы. – Нет! Ты не умрёшь! Сознание пронзила единственная мысль: «Только не это». Пожалуйста, что угодно, только не её смерть. Только не она, только не сейчас, только не вот так… Дарья корчилась из последних сил, и на миг Владиславу показалось, что это вправду конец. Он взял на себя слишком много, а она не выдержала. Теперь всё бессмысленно. Но тут из глубин подсознания, подобно лучу света, к нему пришло заветное слово: «Сможешь». Он должен это сделать. Он не даст возлюбленной умереть на его руках. Конечности одеревенели, кровь бешено пульсировала в висках, глаза лихорадочно блестели. Плохо осознавая, что он делает, Владислав принялся подгибать колени роженицы к подбородку, не переставая кричать ей что-то о дыхании. Дарья не сопротивлялась, но и не помогала. Она полностью изнемогла от боли и всеобщей напряжённости. Отголоски разума кричали Владиславу, что так делать нельзя, что его действия слишком быстрые, грубые и неправильные, но у него не было выбора, да и хуже он вряд ли бы сделал. Пот застилал глаза, руки тряслись, и он даже не сразу различил донёсшиеся до него звуки. Мир раскололся пополам. Всё вокруг стало чёрно-белым, а затем взорвалось палитрой ярких красок. Это был крик младенца; и сейчас этот крик показался Владиславу самым чудесным и желанным звуком, который он слышал за всю свою жизнь. Не помня себя от радости, Оболенский снова попытался воссоздать в памяти страницу из медицинского справочника. Лежащая у него на руках девочка была совсем крошечной и такой хрупкой, что одно его неловкое движение могло бы навредить ей. Но новоиспечённый отец не чувствовал страха. Всё самое ужасное было позади. Он очистил нос и рот младенца от слизи, протёр сморщенное личико краем простыни, обработал кинжал спиртом, и, вспомнив все тонкости, перерезал пуповину. К своему стыду, Владислав понял, что не знает, как пеленать новорождённых, поэтому просто наскоро завернул ребёнка в простыню и положил на кровать, после чего рухнул рядом с тяжело дышащей Дарьей. Из его глаз тут же потекли слёзы, смешанные с потом и облегчением. – Даша, всё закончилось, – сипло пробормотал молодой отец, а затем взял бутылку медицинского спирта и отхлебнул из горлышка. Жидкость обожгла ротовую полость, заставила горло распухнуть и зачесаться, на несколько секунд у юноши потемнело в глазах. Но он фыркнул и принялся растирать лицо содержимым бутылки, остановившись только через пару минут. В дверь настойчиво постучали. – Господин, у вас всё в порядке? Новорождённая девочка по-прежнему кричала, но Владислав не замечал ничего вокруг. Он подвинулся к Дарье и прижался губами к её пересохшему рту. Глаза родильницы были полузакрыты, грудь вздымалась от судорожного дыхания. Когда Оболенский провёл ладонью по хрупкой шее, крылышки девичьих ресниц дрогнули. Даша попыталась улыбнуться, но получилась скорее гримаса мученика. – Мне больше не будет больно? – Не будет. Моя милая, ты – героиня. – А где же… Юная барыня сделала попытку осмотреться вокруг, но была не в силах повернуть шею. Владислав встал и взял на руки кое-как замотанного в простыню младенца. – Смотри. Поздравляю, у нас девочка. Красивая… По правде говоря, он ещё никогда не видел младенцев настолько близко, и, тем более, никогда не считал их красивыми; они казались ему забавными, напоминали розовых сморщенных поросят, но не более того. Но эта девочка действительно была по-своему прекрасна. – Так интересно… Её плач напоминает писк котёнка. Хороший ребёнок, мне нравится. Пожалуй, оставим себе. Дарья беззвучно рассмеялась, но живот вновь скрутило спазмом. Владислав почувствовал острую необходимость в свежем воздухе и холодной воде. Он держался до последнего, но сейчас пережитый страх вновь сковал горло, и он понял – если ничего не предпринять, совсем скоро его стошнит. Шатающейся походкой алкоголика с многолетнем стажем дворянин подошёл к двери и буквально вывалился из спальни. – Господин, это невероятно! – тотчас начала Прасковья, лицо которой было бледно, словно могильный саван. – Какой Вы замечательный муж и отец! Не побоялись, не растерялись. Поздравляю Вас от всей души! – Не стоит. Это моя семья… Я должен был… Помоги Дашеньке. Владислав не договорил; через несколько секунд он уже был не в силах ворочать языком, а затем сознание вовсе погрузилось в темноту. *** – А ещё в стене моего дома вчера открылся пространственно-временной портал! Зайдя в него, я оказался где-то в Трансильвании… – Что значит «где-то?» Трансильвания – это часть Румынии. – Маша, сделай же что-нибудь! Он всегда такой противный! Владислав огляделся в поисках Маши. Ему самому порядком поднадоел этот умник, с показным спокойствием пьющий молоко с мёдом из дурацкой чашки с отбитой ручкой. Можно подумать, остальные собравшие ничего не знали о Трансильвании! Нет же, обязательно нужно было похвастаться своим широким кругозором. Оболенский положил голову на стол. В семнадцатом веке маньчжуры основали государство в провинции Гирин. Основали просто потому, что могут. Вот и всё. И неважно, что потом у них началась война с династией Мин. Наверное, это того стоило. Хотя в войне нет ничего хорошего; там люди умирают, а их жалко. А династия Мин завербовала двадцать тысяч корейцев для подавления маньчжурского восстания… Господи, а ведь накануне ему снилось, как Нурхаци захватил Фушунь. Тяжелый сон, но в нём было что-то важное. Вот чёрт, совсем забыл. Это, наверное, начинается лихорадка. Дарья недавно рассказывала ему о дивьих людях, которые куют себе подобных из железа, а дым их кузниц несёт за собой мор и болезни. Нет, это совсем бред! А он всем существом был уверен в своей нормальности. Кстати, а где Дарья? – А всё-таки, какая счастливая девушка Дарья Григорьевна! – словно прочитав его мысли, произнёс пьющий молоко парень, но почему-то женским голосом. – Такой муж у неё у нее замечательный. Владислав попытался подняться, дабы сказать, что это не так. Вообще-то, он очень странный, неврастеничный, и иногда его голос срывается на хрип. А ещё он часто думает и говорит о всяких глупостях. Например, сейчас. Вот чем у него голова забита? Андрианопольский мирный договор завершил русско-турецкую войну тысяча семисотых годов. Это хорошо. Этот договор был подписан Алексеем Орловым, который являлся внебрачным сыном одного из знаменитых братьев Орловых. А внебрачные дети – это безнравственно. Что же получается? Хотя, разве он смеет рассуждать о морали? У него самого ребёнок рождён вне брака. Так, нужно прекратить! Он уже потерял нить мыслей. Было бы неплохо вспомнить какое-нибудь стихотворение, а то совсем глупеть начал. – Нет, только не стихи! – вдруг возмутился кот размером с десятилетнего ребёнка. – Я против! Только буржуи могут позволить себе читать стихи! Как он это сделал? Откуда узнал, что Владислав подумал о поэзии? Что за время! Ни от кого не скроешься! Интересно, если мысленно послать этого кота к лешему, он тоже всё услышит? Русско-турецкая граница тем временем была несколько изменена в пользу Турции, а проводилась между реками Самара и Орель. Тьфу ты, опять эта граница! Что она к нему привязалась! Неужели больше подумать не о чем? – А я люблю стихи, – задумчиво произнесла сидящая чуть поодаль ото всех девочка. – Матушка мне всегда песенки перед сном пела… – Стихи и песни – это не одно и то же! – вставил свои пять копеек кот. – А вот и одно и то же! – А вот и нет! И чего они постоянно ссорятся? Все беды происходят из-за споров. От пререканий войны и случаются; а ещё трясётся почва под ногами, люди сходят с ума, и реки выходят из берегов. Да, именно так и происходит, а вы как думали? Ах, вы вообще ничего не думали? Ну правильно, вы же только о себе печётесь! – У неё судьба очень тяжёлая, – вдруг раздался чей-то негромкий голос. – Детства не было, все предали. Я краем уха слышала. – Знаете, – тут же возразил другой голос, чуть громче и грубее, – можно пережить хоть какое детство и хоть какую юность, даже самую невесёлую. Если с тобой потом будет такой мужчина, это того явно стоит. Неважно, какая судьба тебе уготована, и сколько вы проживёте вместе. Даже несколько дней с человеком, который так сильно тебя любит, – огромное счастье, господи! Как же они здесь любят упоминать имя Господа! Неймётся им, что ли? Нельзя так делать, об этом даже какая-то из заповедей говорит. Хотя какое ему дело? Он никогда заповедями не интересовался. У верующих очень быстро развиваются паранойя, психозы и прочая дрянь, а ему это точно не нужно. Опять говорят о любви. Что они могут знать об этом чувстве, падшие люди? Вот он познал любовь; да такую, что от неё небеса разверзаются и мир рушится. – Никогда бы не подумала, что он на подобное способен. Мы как-то с кухаркой разговаривали, решили, что он слишком закрытый для любви. А тут вон как получилось… Оболенский поднял голову и понял, что этот голос принадлежал упитанному гусю, который, в отличие от остальных, сидел не просто за столом, а прямо на столе, поджав под себя оранжевые лапки. Замечательно, теперь ещё всякая домашняя птица будет вмешиваться в разговоры! Даже если гуси имеют право на собственное мнение, это не обязывает его слушать чепуху. – Вот вам и нелюдимый, странный господин Оболенский. Какой же невероятный, влюблённый, преданный мужчина! – продолжила девочка. – Как у него смелости хватило? У нас ведь испокон веков, когда женщины рожали, мужчины только в соседних комнатах молились, чтобы всё удачно прошло. А он молодой совсем, от медицины далёк, и не побоялся… Владислав отмахнулся, не в силах что-либо сказать. Сколько можно болтать? Самим-то не надоело? И откуда они знали его фамилию? Но, главное, что он такое сделал, за что его чуть ли не к лику святых хотят причислить? Хотелось спать и левая рука затекла. А двадцать второго марта началась осада Выборга и окончилась его взятием русскими войсками… – Ой, не нравится мне это небо, – ни с того ни с сего заявила пушистая собачка, сидящая справа от Владислава, после чего зевнула, обнажив острые зубки. – Я бы мог изобразить его на холсте, – тяжёлым басом ответил котяра. – Но ты этого не сделал. А царевич Алексей отказался от престола, бежал за границу, но был возвращён в тюрьму и передан суду, после этого умер в тюрьме от пыток. Вот дьявольщина, как наши люди любят кровь! Хлебом не корми – дай кого-нибудь истязать. Твари! Хотя чем он, Владислав, лучше? Тоже делал такие вещи, от которых у обычных людей волосы на голове дыбом встают. А что будет дальше? Чего он хочет от жизни? – Вот это правильно, – одобрил ход его мыслей самодовольный кот. – Осознаёшь ли ты, куда катишься? – Чем-то тут воняет, не могу понять, чем! – скривилась вечно всем недовольная девочка. – Будто бы собака сдохла, – пробурчал кот и огляделся вокруг. – Я бы попросила! – крикнула оскорблённая до глубины души собачка. – Следите за словами! Аристотеля помнят как коротконогого человечка с маленькими глазками, подстриженной бородой и в нарядной одежде. А ещё он носил множество перстней на руках. Вот так всегда. Ты можешь быть величайшим мыслителем и создать аппарат, который до сих пор пронизывает философский лексикон и стиль научного мышления, но тебя запомнят как невзрачного чудика. А ещё он засыпал, держа в руках бронзовый шар, который затем падал в металлический таз и будил его… Так, при чём здесь Аристотель? – Может, у него жар? – спросил кто-то из сидящих рядом, и на лоб молодому человеку легка тёплая ладонь. – Да его бы, по-хорошему, пора в чувства привести. А то бог знает. – Но у них, конечно, удивительные отношения, – снова прорезался откуда-то женский голос, и на миг Владиславу показалось, что он его когда-то слышал. – Интересно, сколько такая любовь продержится… *** – Долго продержится, не сомневайся, – теперь голос прозвучал над самым ухом, и Оболенский проснулся. Вне себя от волнения, он подскочил на кровати. М-да, приснится же такое! Нужно прекращать пить слишком крепкий чай на ночь. – Барин, Вы очнулись! – одна из девок тотчас протянула дворянину стакан воды. – Наконец-то! – Где Даша? – спросил Владислав, одним глотком опустошив ёмкость. В этот момент во взгляде его серых глаз можно было разглядеть весь спектр человеческих эмоций и целую галактику. – Она слабенькая совсем, второй час дремлет. Но не беспокойтесь, с ней кухарка сидит. – А где… – парень запнулся, осознав, что боится задавать этот вопрос. – Где ребёнок? Мысленно он был готов к любому исходу событий; всё-таки роды были довольно тяжёлыми, да и детская смертность всё ещё распространена. – С ребёночком тоже всё в порядке, – развеяла его опасения крестьянка. – У Вас дочка, барин, да такая красивенькая, слов нет. На Вас очень похожа! – Пожалуйста, не так быстро, – прервал чужую восхищённую тираду Оболенский. – Я не успеваю слушать, дай мне прийти в себя. – Только… Не знаю, как Вы к этому отнесётесь. Девочку покормить нужно было, а барыня ещё слаба, вот я и предложила пригласить кормящую женщину из одного из соседних домов. Простите, что не спросила Вашего дозволения. – Это правильно. А что за женщину-то пригласили? Надеюсь, не больную какую-нибудь? – Да бог с Вами! Очень хорошая, совершенно здоровая женщина. Одного вырастила, недавно второго родила, знает, как с младенцами обращаться. – Я пойду, – в голосе Владислава послышались нотки едва скрываемого нетерпения. – Ещё раз примите наши поздравления. Вы просто герой! – Да брось. Я просто сделал то, что должен был сделать. – Да ведь большинство мужчин только и могут, что молиться, чтобы всё хорошо прошло. А подобных случаев, чтобы муж сам роды принимал, я и не знаю… – «Где-то я это уже слышал»… – устало подумал аристократ. Ему никогда не был потянет этот повсеместно распространённый культ «декоративных отцов». В воспитании детей от мужчин зачастую не было никакой пользы. Отец Дарьи с первых месяцев жизни дочери всем дал понять, что малышка ему только мешает, отец самого Владислава лишь делал вид, что интересовался сыном, на самом же деле, его вклад в воспитание ограничивался покупкой игрушек, нравоучениями и ежедневным вопросом: «ну, сынок, как дела?» Причём, это сих пор не мешало ему считать себя хорошим родителем. И подобные случаи – везде и всюду. У отцов было как-то не принято просить помощи, иначе появится огромная вероятность прослыть матерью-неумёхой, да и вообще, «это не мужское дело». Владислав знал, что будет другим. Он не позволит Даше взваливать всю заботу о дочери на свои плечи. Его любимая женщина никогда не будет чувствовать себя уставшей и одинокой. Под разговоры крестьянок аристократ вышел из комнаты, остановился посреди коридора, прислушался и через минуту подошёл к двери спальни, в которой спала Дарья. Душу мигом сковало волнение, по спине пробежали мурашки. Он ещё не до конца осознал происходящее. Из головы не выходили крики младенца, судороги Даши и бредовый сон. Владислав потянул дверь на себя. Дородная кухарка с красивым именем – Зарина, повернула голову в его сторону и приложила указательный палец к губам. Стараясь ступать как можно тише, юноша приблизился к кровати. Дарья была так же бледна, но даже сейчас её лицо поражало природной красотой. Её дыхание было размеренным, тонкие руки покоились на животе. – Она отойдёт, – заговорила кухарка. – Не переживайте. Владиславу не понравилось выражение «отойдёт», но он предпочёл не болтать, лишь кивнул. На другой стороне кровати лежал маленький свёрток. В комнате стояла душная полутьма, но дворянин умудрился разглядеть лицо младенца. Его разум ещё отказывался принимать тот факт, что он стал отцом. Ему было интересно наблюдать, как сопел приплюснутый носик и как двигались розовые щёчки, но всё это по-прежнему напоминало глубокий сон, а сама девочка казалась какой-то плюшевой, ненастоящей, далёкой. – Не хотите ребёнка на руки взять? – Я не умею, – признался Владислав и сразу понял, как глупо прозвучала эта фраза. Он перерезал пуповину, стал первым, кто прикоснулся к малышке, но теперь почему-то оробел. – Да что Вы! – женщина сдавленно засмеялась. – Вы лично роды принимали. После такого точно нечего бояться. Только головку обязательно придерживайте. Оболенский стряхнул с себя оковы страха, наклонился и взял младенца на руки, сразу почувствовав приятную тяжесть; пальцы заскользили по маленькой голове, нащупав небольшие углубления, затянутые пульсирующими мембранами. Девочка заворочалась, и на секунду на Владислава взглянули серые глаза; а затем замерла, почувствовав безопасность и родное тепло. – Глазки-то Ваши, – прошептала прислужница. – Ой, как же сильно госпожа Вас любит… – А это здесь при чём? – Есть такое поверье: если женщина очень любит мужчину, их общий ребёнок непременно будет похож на отца. Я сначала не верила, а теперь вижу, что это правда. – Я рад, что у нас родилась девочка. Мальчиков сложнее воспитывать. Мои родители со мной немало горя хлебнули, особенно после того, как мне исполнилось десять. Девочка вновь открыла глаза и захныкала. Зарина всплеснула руками, Владислав стал полушёпотом напевать единственную известную ему колыбельную. Но Дарья всё же проснулась, облизнула пересохшие губы и принялась бегать глазами по комнате. – Я пойду, – засобиралась кухарка. – Если что, зовите. – Спасибо, – кивнул господин. – Ты нам очень помогла. – Ой, да чего там, – засмущалась женщина и почти бегом покинула спальню. Дарье было ещё трудно говорить, но её глаза сверкали так настойчиво, что Владислав всё понял без слов; он положил ребёнка ей на грудь, и девушка перестала дышать, замерев от волнения. – Милая… – произнёс парень, между делом заметив, что глаза дочери вправду такие же серые и глубокие, как у него. Его душу посетили неизвестные доселе чувства, которые, видимо, проявляют себя лишь в те моменты, когда смотришь в лицо своего родного ребёнка. – Здравствуй, дочка, – вымученно выдохнула Дарья. – Ох, и повезло тебе с родителями. – Ну, я бы так не сказал, – засмеялся Оболенский. – Ты представляешь, сколько всего она пережила до своего рождения? – грустно спросила девушка куда-то в пустоту. – У меня такие припадки были. Я не знаю, как сама выжила. Ещё и ребенка сохранить умудрилась. Чудо какое-то! – Ты же сильная. Вы обе у меня сильные. – Мне так страшно… Я понятия не имею, как воспитывать детей. Что делать, чтобы ненароком не навредить дочери, о чём разговаривать, когда она повзрослеет, как объяснять ей устройство мира, как дать понять, что хорошо, а что плохо… – Успокойся, Дашенька. Я обещаю, что всегда буду рядом. Ты никогда не будешь чувствовать себя уставшей или одинокой. Мы воспитаем прекрасную, умную, порядочную и счастливую девушку. Вот увидишь, она ещё будет нами гордиться. – Я тебе верю, – Дарья, подобно кошке, потёрлась щекой о тёплую ладонь избранника. – Кстати, об имени… – Да мне, на самом деле, уже неважно, как её будут звать. Если хочешь, пусть она будет Беллой. Я просто рада тому, что наша дочь в порядке. Я очень хотела ребёнка, похожего на тебя. Трудно представить, какой красавицей она вырастет! – Ты недооцениваешь свои внешние данные, – Владислав трепетно смотрел на уснувшую малышку. – Твои черты лица изящнее моих. – А ведь без тебя я бы не справилась. Не родила бы. Ты всё время был со мной. Как у тебя хватило смелости? Я не понимаю… – Я сам не до конца понял, как это получилось, – юноша заговорил задумчиво и медленно. – Когда увидел, что ты обессилела, в голове пронеслась мысль, что у меня уже не получится тебе помочь. А потом, знаешь, будто озарение пришло: «Смогу, обязательно смогу!» И сразу такой прилив сил почувствовал, такую веру в себя... Правду говорят, что в переломные моменты человек способен переступить пределы. – Это просто ты удивительный. Её искусанные, но по-прежнему чувственные губы встретились с его влажными, пока ещё напряженными губами. Владислав сомневался, что когда-то привыкнет к этим поцелуям. Раз за разом каждое прикосновение губ Даши взрывало клетки в его теле и вновь возрождало их; эти губы обхватывали не только его плоть, но и разум, волю, сердце… – Я не так часто говорю подобное, – прошептал Оболенский, с трудом прервав поцелуй, – но, знаешь, я как полюбил тебя с первого взгляда, так и буду любить всю оставшуюся жизнь. И если бы с тобой во время родов что-нибудь случилось, я бы этого не пережил. А похоронили бы нас в одной могиле, – он сразу прикусил язык. Ерунду болтал, да ещё в такой момент! Дарья посмотрела в поблёскивающие в полутьме глаза возлюбленного. – Влад, дорогой мой человек, мы с тобой над крутым обрывом на одной веревке висим. Если ты упадёшь, то и меня за собой потянешь. Я тебя не просто люблю, я живу одним тобой. Вот только, – в девичьем голосе послышалась дрожь, – как же нам регистрировать рождение дочери? Что делать с фамилией и отчеством? Я никогда не чувствовала себя такой счастливой, как сейчас. Но как же горько и обидно от осознания, что у нас с тобой всё не так! И чувства сильные, и быт налажен, но мы даже пожениться не можем! Девушка спрятала лицо в ладонях. Тёмные волосы рассыпались по плечам, золотые серёжки качнулись, отразив скудное мерцание свечей. – Тсс… – Владислав приложил палец к губам и кивнул на спящую Беллу. – Дочку разбудишь. Во-первых, мы не лучше и не хуже остальных людей; мы просто другие. А во-вторых, это всего лишь временные трудности. Я обязательно возьму тебя в законные супруги, вместе с твоими нервными срывами, поразительными творческими фантазиями и мистическими книгами. А у нашей дочери будет очень красивое, звучное имя: Изабелла Владиславовна Оболенская. – Да, очень красиво, – сказала заметно успокоившаяся Дарья и обняла избранника. *** День клонился к завершению, но перед самым заходом солнца было светло как в полдень. Константин Борисович перестал грызть чернильное перо и посмотрел в окно, – силуэты проходящих людей казались мягче и ближе. В двери постучали, и на пороге возник Тимофей. – Барин, не сочтите за дерзость, я бы хотел узнать… – завёл крестьянин старую песню о главном. – Я догадываюсь, о чём ты собираешься спросить, – отозвался знатный господин. – Нет писем от Владислава. Дал о себе знать четыре месяца назад, но с тех пор молчит. Я уже сам не знаю, что думать! Понятно, что безопаснее залечь на дно, но всё-таки… Может, я его в последнем письме чем-то обидел или разозлил? Константин воссоздал в памяти текст своего послания. Он писал, что переживает и скучает, советовал Дарье Григорьевне есть побольше фруктов, интересовался, как у сына обстоят дела с финансами, на всё ли хватает. А ведь Влад не любит подобные вопросы… – Да ну его! – наконец отмахнулся мужчина. – Он на что угодно может разозлиться! Тимофей вздохнул; он был привязан к барину, и ему очень не хватало его сарказма, картин и даже гневных окриков. В огромной усадьбе, интерьер которой больше напоминал дворец, мужику всё казалось слишком помпезным и чужим. Радовало одно – Константин Борисович не нагружал работой ни его, ни других крепостных сына; ему было достаточно своих людей. – Ты опять простыл? – спросил Константин, услышав сиплое дыхание крестьянина. – В середине лета? Господи, и что с вами не так? Один по углам прячется, словно над ним здесь издеваются, другой простужен круглый год! – Константин Борисович! – в кабинет вдруг влетел кипящий силой юности Кирилл. – У меня для Вас замечательная новость! – Тебе кто разрешал входить сюда без стука? – Простите. Но Вам письмо пришло! Мне хотелось побыстрее сообщить! – Из-за письма голосишь, будто на пожар, – усмехнулся Константин Борисович, но в его глазах промелькнули радостные искорки. – Неужели Влад сподобился? В руки барина лёг конверт с бордовой печатью. Тимофей просиял, но вышел из кабинета, не дожидаясь приказа. Он знал, что Константин Борисович не будет читать письмо в его присутствии, а если там окажется что-то важное, сообщит позже. – Я ещё вот о чём хотел сказать, – продолжил Кирилл, наблюдая за быстрыми движениями распечатывающих телеграмму чужих пальцев, – неделю назад Вы были на приёме у господина Бекетова. Так вот, одна знатная дама по фамилии Агдавлетова очень Вами заинтересовалась, назвала солидным и привлекательным мужчиной… – Ну тебя к чёрту! – фыркнул Константин. – Только бы сплетни собирать! Хуже бабки на ярмарке! С мысли сбил, – после чего развернул стёртый на сгибах лист и начал чтение. «Здравствуйте, отец. Спешу сообщить о важном событии – у нас с Дарьей родилась дочь; прелестная, но беспокойная девочка, которую мы назвали Изабеллой. Я пока не могу и не хочу писать много; никак не удаётся собрать мысли в кучу, эмоции хлещут через край. Возможно, отправлю развёрнутое послание попозже».

Владислав.

– Вы бы присмотрелись к этой госпоже, – не унимался Кирюша Никольский. – Не каждый день судьба такие шансы даёт! – У меня сегодня хороший день, – нижние веки Константина приподнялись, уголки губ оттянулись, около серых глаз появились лёгкие морщинки. – Можно даже сказать, праздник. Поэтому вместо того, чтобы пригрозить тебе наказанием, я лишь предупрежу – никогда впредь не заводи со мной подобных разговоров. Если я на ком-то и женюсь, то сделаю это исключительно по своей инициативе, а не с подачи вас, бездельников. Хотя, господи, о чём я говорю! – вдруг воскликнул он. – Какая женитьба, если я уже дедушкой стал! Губы прислужника подёрнулись улыбкой. – У Вашего сына родился ребёнок? Поздравляю! От всей души! Такое событие нужно отметить! – Что-то боязно мне радоваться, – аристократ хотел добавить «раньше времени», но понял, что это прозвучит кощунственно. Кирилл понимающе покачал головой. Он знал, что после смерти своей первой дочери барин стал очень настороженно относиться к младенцам и новости о прибавлениях в семьях знакомых господ встречал несколько прохладно, ибо опасался, что это обернётся трагедией. – Я догадываюсь, что Вы имеете в виду. Но так нельзя. Ведь если всего бояться… Вы слышали, что мысли материализуются? – Ох, не начинай! Если бы мысли материализовались, в моей жизни всё было бы совсем по-другому. И окружали бы меня одни крупнорогатые животные, потому что мысленно я очень многих называл скотами. – Константин Борисович! – засмеялся парень. – А кто родился? Мальчик? – Девочка… Изабелла. Наверное, странно было праздновать появление на свет рождённой вне брака девочки. Да и вообще, имела ли малышка отношение к их именитому роду? Всё же слова Дарьи о том, что у неё с мужем ничего не было, звучали бредово. – В конце месяца обязательно съезжу по указанному адресу, – произнёс Константин Борисович, серьёзно тряхнув головой. – А пока… Пойду, оболтусов Владислава обрадую. *** За утренним чаем Владислав ни к месту рассмеялся, вспомнив свой вчерашний диалог с Дарьей, которая в ответ на его «я ухожу», резко подскочив, принялась уговаривать его «просто поговорить, ведь она ничего плохого не сделала, и даже её истерики уже не такие продолжительные, как раньше». Когда же Владислав внёс ясность, сказав, что уходит не от неё, а на прогулку, она расплакалась и сказала, что именно он довёл её до такого состояния. В первые дни после родов Дарья утихомирилась и даже повеселела. Целую неделю она провела у колыбели дочери, напевала ей песни или просто рассматривала её чуть сморщенное личико. Владислав выдохнул. Жизнь вошла в мирное русло. Ничего плохого не предвиделось. Он часто обнимал невесту за плечи и с улыбкой смотрел на дочку, которая была такой же беззащитной и крошечной, как в тот день, когда он впервые взял её на руки. Теперь малышка была укутана по всем правилам. Из тугого свёртка были видны лишь закрытые глазки с дрожащими веками и аккуратный носик. Но через две недели настроение молодой матери изменилось, и ей пришлось испытать на себе весь ужас явления, которое в современном мире называют послеродовой депрессией. – Понимаешь, я так не могу, – говорила Дарья, прижимаясь к возлюбленному. – Я стараюсь держаться, но эти бесконечные крики меня изводят! От них у меня начинает болеть меж рёбер, слабеют колени и пропадают силы что-либо делать… Я даже не всегда понимаю, что ей нужно! Ты думаешь, я ужасная, да? Но Владислав так не думал; он прекрасно понимал Дашеньку. Раньше он никогда не слышал младенческих криков так близко. Трудно было отрицать, что от этого воя на плечи будто наваливалась тяжесть, а в затылок словно вкручивали винт. Но выбора у него не оставалось, ведь он пообещал во всём помогать возлюбленной. Через пару дней, изучив тонкости заботы о малышах при помощи немногочисленных книг, молодой человек взял на себя почти всю заботу о дочери. Белла оказалась прилипчивым ребёнком и очень не любила слезать с рук папы. Раньше Владислав был уверен, что, несмотря на тонкий музыкальный слух, его голос не располагал к пению, но теперь не брал это во внимание, пел детские песни и не чувствовал себя глупо. Пеленать ребёнка он научился с третьей попытки, а параллельно с этими заботами ещё успевал успокаивать Дарью, которая, увидев, каким замечательным отцом оказался её избранник, начала тосковать ещё сильнее. Девушка считала себя ужасной матерью, ибо у неё не хватало сил и на половину тех дел, с которыми справлялся Оболенский. Но сегодня ночь прошла особенно трудно, день начался мерзко, и голова Владислава раскалывалась. Три раза за ночь он вставал, чтобы утихомирить дочь, из-за плача которой просыпалась уже Дашенька, и после долго изводила его просьбами «рассказать что-нибудь хорошее». Молодой дворянин мысленно хвалил себя за богатую фантазию. Половина историй, что он рассказывал избраннице, выдавая их за эпизоды из собственного детства, были не более чем придуманной за несколько минут чепухой. Но Даша охотно верила и в то, что в десять лет он плавал по реке на льдине, и в то, что однажды повстречал в лесу полоумного дровосека. Правда, на последней истории Владислав увлёкся и принялся подбирать смешные выражения. В итоге, услышав ругательное «мордофиля», Дарья громко засмеялась, а Белла вновь проснулась. Но это было нестрашно. Оболенский обожал смех Ведьмочки, и был готов отдать многое за возможность слышать его как можно чаще. Знойное лето сменилось ранней осенью. Небо потускнело, в воздухе появился сыроватый запах, ночи стали длиннее, а дни – короче. Всё чаще в облаках можно было увидеть стайки перелётных птиц. Всё это навевало лёгкую грусть, – с увяданием природы к Владиславу всегда приходили мысли о том, что человеческая жизнь тоже быстротечна. Примерно в это время, около года назад, он познакомился со своей единственной любовью. Случайная встреча, навсегда изменившая судьбы нескольких людей. История, которая уже сейчас обрастала домыслами и сплетнями. Мысли Владислава были прерваны звуками донёсшихся со двора голосов и топота копыт. В светловолосой голове промелькнуло единственное слово: «Началось!» Да, дворянин с ужасом ждал момента, когда их с Дашей местоположение раскроют. Слишком наивно было надеяться, что всё останется так гладко. Оболенский машинально метнулся к двери спальни, – ему нужно было защитить невесту и дочь. – Влад! Господи, там кто-то приехал! – в коридор выбежала Дарья. – Нужно прятаться, или… Боже, что делать-то! Но приступ паники был прерван появлением одной из прислужниц. – Барин! Ваш отец прибыл! – объявила крестьянка. Владислав едва не сплюнул себе под ноги от досады, переходящей в облегчение. И когда же родитель научится предупреждать о своих визитах? – Свои, Дашенька. Всё хорошо. И какой черт его принёс? Не поленился из Петербурга в нашу глушь добираться! Пожалуй, ему оставалось только посмеяться над самим собой. Совсем параноиком стал! Скоро от случайных людей на улице начнёт шарахаться. Хотя уже… Молодой человек вспомнил, как неделю назад к их дому подошла старушка, чтобы угостить новых соседей пирожками и упрекнуть в том, что они живут очень отстранённо, а в маленьких городках так «не принято». Но Владислав метнул на гостью такой взгляд, что её в тот же миг сдуло от забора. – Ничего себе вы забаррикадировались! – раздался отдалённо знакомый голос, и Дарья отскочила от жениха, попутно поправив лямку ночной сорочки. На пороге возник силуэт Константина Борисовича. Его серые глаза смотрели добро, но чуть вызывающе. Во внешнем виде и костюме, как обычно, не было ни одного изъяна. Дарья повела бровью; как можно выглядеть так чистенько и дорого, проведя в дороге столько времени? На Владислава же эффектное появление отца не произвело впечатления. В следующую секунду в дом вошли два молодых человека, нагружённых коробками и кипами бумаг. – Кирилл! Да не так несёшь, дурак! Там всё очень хрупкое, разобьёшь к чёртовой матери! – Отец, а что происходит? – спросил младший Оболенский. – Вы в срочном порядке решили переехать к нам со всем имуществом? – Бог с тобой, Влад! – засмеялся незваный визитёр. – Это так, небольшие подарки. Здравствуй, – и пожал протянутую ему руку. – И Вам добрый день, Дарья Григорьевна. – Сколько же у Вас подарков? – нетерпеливо уточнил сын. – Заносите быстрее и закрывайте калитку. Нечего привлекать внимание. – Вы такой забор выстроили… Не дом, а настоящая крепость! Да, это была правда. После рождения дочери Владислав стал ещё мнительнее и приказал «укрепить оборону», построив здесь такой же высокий забор, как тот, что окружал его усадьбу. – Прости, что не предупредил, – продолжил Константин. – Я помню, ты этого не любишь. Младший Оболенский открыл рот, дабы выдать что-нибудь ёмкое, но у отца было столь хорошее настроение, что досаждать ему сейчас было бы настоящим свинством. – Вы бы ещё со всей свитой сюда притащились, – проворчал сын, глянув на парней, которые уже справились с коробками и теперь осматривали интерьер чужого дома, открыв рты. Было очевидно, что прислужники в жизни не видели ничего, кроме стен барской усадьбы, и все эти запылённые ковры, маленькие диваны и плесень в углах являлись для них вещами из другого мира; они не представляли, как здесь жить. – Давайте, что ли, чаю выпьем, – как можно добродушнее предложил Владислав. – У нас тут редкие минуты спокойствия, которые закончатся, как только проснётся Белла. *** – И всё-таки, странные у вас отношения. Константин Борисович произнёс эту фразу уже в сотый раз за день, а Владислав поморщился; отец успел ему нещадно надоесть, – мало того, что его прислужники вели себя максимально нелепо, так он ещё почему-то решил, что всех интересует его «ценное» мнение о союзе Дарьи и его сына. Хотя в первые часы приезда гость просто умилялся, глядя на Беллу, и никак не решался взять её на руки, ссылаясь на то, что успел забыть, как обращаться с такими маленькими детками. – А дочь очень похожа на тебя, – отметил Константин с улыбкой; теперь он не сомневался, что отец Изабеллы – именно Владислав. Стоило посмотреть в пронзительные серые глаза девочки, как всё становилось очевидно. – Но Дарья Григорьевна у тебя, конечно, не от мира сего. – Не смейте так говорить о моей жене, – Владислав повысил голос на пару децибел, но Белла тотчас испуганно захлопала глазками, заставив папу утихомириться. – Вы ничего о ней не знаете. – Ну, во-первых, она тебе пока не жена. А во-вторых, я её никак не оскорбил. – Что? – в голосе отпрыска послышалась столь жёсткая усмешка, что Константину Борисовичу стало не по себе. – Ещё бы Вы её оскорбляли! Знаете же, что я этого не потерплю. И не давите на больное, если не хотите очередного скандала. – Сын, я не отрицаю, что Дарья Григорьевна – очень интересная и обаятельная девушка. Но вот какая она мать, это под большим вопросом. Я вижу, что основные заботы о дочери лежат на тебе, а это неправильно. – Дарья – замечательная мать. Она очень любит Беллу и уделяет ей достаточно своего времени. Просто в последние дни у неё дурное настроение. Давайте прекратим этот разговор? Я же не учу Вас, как обращаться с Вашими женщинами. – Вот ты как скажешь что! – заметно смутился Константин. – С женщинами… Словно у меня гарем! Вы так и планируете скрываться? Родственники Дарьи Григорьевны знают о ребёнке? – Вы хоть что-нибудь соображаете? – на лице молодого человека промелькнуло убийственное выражение. В складках на лбу читалось: «Вы совсем идиот?» – Нет, не знают и не должны узнать. Особенно её отец. Вот тётю жаль; извелась, наверное. Она ведь Дашу с малых лет воспитывала, а теперь больше года не получала от неё вестей. – Ох, как нехорошо, – глаза родителя укоризненно сверкнули. – Нужно ей написать; не думаю, что она подведёт под монастырь родную племянницу. Но, боже мой, какая же противоречивая, запутанная история! Константину Борисовичу было жаль этих молодых, глупых, но близких ему людей. Он наблюдал за их бытом, за тем, как они вели себя друг с другом, и понимал, насколько такой уклад чужд большинству обывателей. Он привык к «правильным» людям: нужно правильно вступить в брак, правильно родить детей, правильно их воспитать, правильно работать… Но такие, как Владислав и Дарья, в данную схему абсолютно не вписывались. – Обычно женщины из кожи вон лезут, чтобы выглядеть перед своими мужьями безукоризненно. Например, твоя мама, едва проснувшись, завивала кудри и наносила румяна, чтобы за завтраком сидеть передо мною во всей красе. – И к чему Вы клоните? – Владиславу становилось всё труднее сдерживаться. – Не злись, сынок. Я не хочу обидеть ни тебя, ни Дарью Григорьевну. Просто для меня это как-то… непонятно. Твоя невеста – барышня редкой красоты. Такая истинно аристократическая внешность в наше время – огромная редкость. Но вместе с тем она очень… неухожена, что ли. Волосы у неё растрёпаны, платье измято. Не стесняется ни тебя, ни гостей! – А я не хочу, чтобы Даша думала, что я люблю её только за красоту и навязанную обществом «ухоженность». И не могу допустить, чтобы она боялась, что мои чувства уйдут, стоит ей лишь появиться передо мною в неподходящем платье! – сейчас младшего Оболенского держало на плаву лишь присутствии дочери – не хотелось на её глазах повышать голос и сквернословить. И неважно, что младенцы ничего не понимают. – Чёрт знает что такое! – открестился отец. – Живут ведь другие люди нормально… – А до других мне дела нет! Да у каждой пары есть свои скелеты в шкафу. Идеальных отношений не бывает. А у нас семья – какая-никакая… Не вертись, Белла! – Вот именно, что какая-никакая: ни богу свечка, ни чёрту кочерга. – Зато я знаю, что Даша мне верна и любит. И дочка у нас вон какая прелестная. – Ну да, – кивнул Константин Борисович, вдруг обозлившись на самого себя. О чём он говорил? Такая у сына избранница, сякая – они крепко связаны и воспитывают ребёнка. Какую бог послал, такая и есть! – Дарья любит тебя, это правда; так трепетно и преданно смотрит… Даже твоя мама на меня так не смотрела. Но нужно определиться, как ваша жизнь будет складываться дальше. Ты, наверное, сам понимаешь, что это не дело – жить в глухомани, да ещё с маленьким ребёнком. А если Белла заболеет, что ты будешь делать? Пока доктор из города сюда доедет, сутки пройдут. Да и с деньгами у вас, смотрю, не очень. Владислав удобнее устроил дочь на своих коленях, а после устремил на отца зарекомендовавший себя «гипнотический взор». К данному приёму он прибегал в крайних случаях: ему было необязательно кричать, дабы заставить собеседника замолчать, бить кулаком по столу, чтобы прекратить спор, или ввязываться в драку, желая доказать свою правоту. Во многих случаях было достаточно его хладнокровного, изучающего взгляда. Оппонент сразу покрывался мурашками, а то и вовсе забывал, что хотел сказать. Особо чувствительные люди даже отворачивались, «не в силах вынести этого». Если «гипнотическая» сила со временем и переставала на кого-либо действовать, то исключительно на близких людей. Например, Дарья привыкла к особенности жениха спустя несколько проведённых с ним бок о бок месяцев. – Знаете, что самое интересное? То, что потом Вы будете говорить, что я – монстр, с которым невозможно нормально общаться. Вы же прекрасно знаете, что я не люблю обсуждать финансовые вопросы. Так зачем поднимаете их? – Да затем, что у тебя молодая невеста и ребёнок! Посмотри, до чего ты их довёл! Живёте плохо, мебели мало, в ванной плесень, с крыши скоро капать начнёт. Семейной жизни захотелось? Так это не только любовь и ласка, но и бесконечные заботы! – Я делаю всё, чтобы моим любимым девочкам было хорошо! – обычно Владислав ненавидел подобные объяснения, называя их унизительным словом «оправдания», но в данном случае по-другому, кажется, было нельзя. – Деньги у меня есть, но я не считаю нужным их разбазаривать, потому что они в любой момент могут понадобиться на переезд или покупку нового жилья. В нашей ситуации нельзя жить без накоплений. Вы, смотрю, очень хотите со мной поругаться? – Влад, остановись! Тебя всё равно не переспорить. Я вижу, что ты стараешься и очень тобой горжусь. Ты оказался замечательным отцом; не то, что я в своё время. Я просто пытаюсь объяснить, что нельзя сидеть на одном месте и ждать, когда всё изменится как по мановению волшебной палочки. Вот вы упёрлись в эти пять лет… А если по истечению этого срока муж Дарьи Григорьевны всё равно не захочет расторгать брак? Ладно, я вот к чему веду, – Константин Борисович прошёлся вдоль комнаты и устало потёр виски. Ему предстояло одно из самых непростых обсуждений в жизни, – неделю назад мне пришло предложение о переезде в Европу. – И Вы, конечно, с радостью его приняли? – Да, принял, – он кивнул, ни на секунду не сомневаясь в правильности своего решения. – Такой шанс выпадает раз в жизни. Нужно быть дураком, чтобы его упустить. – Интересно, когда Вы уже угомонитесь, – натянуто улыбнулся парень, щелчком отправив в полет заблудившего на журнальном столике клопа. – Что ты имеешь в виду? – Все ваши знакомые давно заботятся о своих домочадцах, воспитывают внуков и почитывают классическую литературу, а Вам всё неймётся. – Не надо меня в старики записывать, – беззлобно ухмыльнулся отец. – Мне и сорока нет. Да и потом, ты никогда не нуждался в моём участии в твоей жизни. Что изменилось теперь? Тебе понадобилась моя забота? Сроду не поверю! – Да не нужно обо мне заботиться! Боже упаси! – театрально покривился молодой человек. – Влад, ты ведь из вредности не унимаешься. Не пытайся внушить мне чувство вины. Я думаю вернуться через полгода… – Да не пытаюсь я Вам ничего внушить! – отмахнулся Владислав, которого этот разговор изрядно утомил. – Просто… Что Вы там будете делать? Иностранные языки у Вас хромают, знакомых там тоже нет. Ведёте себя, как бестолковый гимназист, которому захотелось красивой жизни! – Вообще-то я хотел предложить вам уехать вместе со мной. – О, нет, это плохая идея. Я даже дослушивать не стану. – Ну и дурак. Там у вас была бы возможность начать всё заново! – Я слишком хорошо знаю Дарью. Она плохо переносит переезды и точно будет против заграничной жизни. И тащить туда ребёнка – очень опасно. Так что, прекратите меня подначивать. На мгновение Владислав задумался: может, отец в чём-то прав? Но на большие шаги у него, младшего Оболенского, попросту не хватало сил, а маленькие ни к чему не приводили. *** Дарья полулежала в кресле, свесив руки с подлокотников. На душе у неё скребли кошки. Девушка была почти уверена, что сейчас, в эту самую секунду, отец Владислава всеми силами пытался убедить сына в том, что ему досталась непутёвая и ни на что не способная невеста. Несмотря на то, что в Москве они с Константином Борисовичем беседовали очень даже дружелюбно, Дарья успела заметить, какие взгляды столичный господин кидал на неё сейчас: преисполненные непонимания, даже пренебрежения. Впрочем, обижаться было не на что. Она вправду не лучшая мать, да и обеспечить Владиславу надёжный тыл в виде домовитой душечки-жены тоже не в силах. Всё, что она могла ему предложить, – свою верность, шутки о смерти и белые стихи. От этих мыслей девичье сердце предательски заныло. Зато она любила своего избранника. Так сильно и страстно, как его уже не полюбит никто и никогда. Да, это не самые простые и здоровые чувства. Но что с ними поделать? В этот момент дверь со слабым скрипом приоткрылась. Вошедший Владислав выглядел подавленным и раздражённым. Он сразу положил дочь в кроватку и подоткнул ей одеяло. Дарья заметила, что жених не спешил снимать верхнюю одежду, а это не предвещало ничего хорошего. – Влад, ты в порядке? – осмелилась спросить она. – Да, всё хорошо. Просто устал. – День сегодня выдался непростой. Ну, иди ко мне. Молодой человек вгляделся в лицо возлюбленной и заметил, что её губы дрожали, а подбородок время от времени сводило судорогой. – Ты что, Даша? – его пальцы заскользили по точёным девичьим скулам и пухлым губам. – Неужели отец чем-то обидел? – Нет, – ответила Дарья, затрепетав от лёгких прикосновений. – Мне лично он ничего не сказал, но я видела, как он на меня смотрел. – Тише, – Оболенский приложил ладонь к её рту, не дав договорить. – Мой отец всегда хочет казаться мягким и добродушным, но на самом деле он не так прост. Попасть в разряд импонирующих ему людей очень сложно. Даже я, как видишь, туда не попадаю; и слава богу. Дарья тяжело вздохнула, и Владислав прижал её к себе. – Как бы там ни было, он никогда не скажет ни одного дурного слова в твой адрес. Я не позволю ему это сделать. – Вальдемар… – девушка уткнулась в его плечо, отметив, что его фрак пах так же, как в их первую проведённую вдвоём ночь: запах прибитой дождём пыли, чернил и надёжности. – Мы же всегда будем вместе, правда? – Конечно, – кивнул Владислав, почувствовав, как в глубине его души после этих слов снова зародилась тревога. – Кстати, главная новость к этому часу: отец уезжает в Европу. Пока на полгода, а дальше посмотрит на обстоятельства. И предлагает нам поехать с ним. Меня эта идея совсем не впечатляет, но если там ты почувствуешь себя в безопасности… – Последнее слово, конечно, за тобой. Но мне кажется, это лишнее. У вас с отцом напряжённые отношения, и, судя по происходящему сейчас, они всегда будут такими. Если он поможет нам с переездом, это… – Дарья запнулась, подбирая подходящие слова, – усилит его значимость в твоей судьбе, что ли. А тебе это не понравится. Ох, я, кажется, поглупела дальше некуда; ничего сформулировать не могу! – Я тебя понял. Ты отказываешься только из-за этого? Если да, то не беспокойся, ради семьи я готов сколько угодно терпеть общество этого человека. – Не только из-за этого. Влад, мы свою семью по крупицам собирали. И пусть мы пока живём не идеально, не так весело и богато, как другие дворяне, но я эту жизнь никогда ни на что не променяю. – Я так и думал, – улыбнулся юноша. – Боже, да я тебя как облупленную знаю. *** Обычно Владислав не любил появляться в центре городка, ибо там часто собирались местные молодые люди, и он привлекал к себе излишнее внимание. Но сегодня был именно такой, исключительный день. Ведь в городе впервые за долгое время проводилась ярмарка, где можно было найти что-нибудь интересное. Настроение у парня было приподнятое. Отец уехал пару дней назад; среди его подарков оказалось много красивых и полезных вещей для дома, вроде ваз, штор и сервиза, игрушки для Беллы и деньги, от которых сын сразу отказался. Константина Оболенского нельзя было назвать скрягой, но брать или даже занимать у него крупные суммы можно было лишь на свой страх и риск, потому что в дальнейшем он обязательно это припомнит. Воздух был кристально-прозрачным, а небо – пронзительно-синим. Трава и листья окрасились в яркие сочетания. Разноцветным ковром пестрели последние цветы, – завершающий аккорд ушедшим тёплым дням. Владислав поёжился и плотнее закутался в шарф. – Юноша! Ничего приобрести не желаете? Дворянин потёр глаза и содрогнулся – позади него неизвестно откуда выросла фигура рослого мужчины в старомодном кафтане и чрезмерно длинных штанах. Клочковатая борода придавала лицу незнакомца понурый вид, тёмные глаза смотрели внимательно и чуть насмешливо. – Приобрести? Владислав сделал шаг вперёд, и у него появилось чувство, будто он пробирался сквозь кисель: настолько неповоротливыми и медленными были его движения. Мужик стоял за деревянным прилавком, который просто ломился от обилия баночек, скляночек, игрушек и украшений. – И откуда Вы здесь взялись? – пробормотал Оболенский. – Прямо колдовство… – Может, и колдовство, – подмигнул торгаш. – Но не бойтесь, подойдите поближе, посмотрите товар. Можете ничего не выбирать. То, что Вам нужно, само Вас найдёт. – Да ладно? Аристократ пока не чувствовал страха; наверное, он просто вовремя не заметил этого мужчину. – Верить необязательно, – незнакомец продолжал сахарно улыбаться. – Достаточно посмотреть. Вас что-то тревожит? Не даёт спать по ночам? Вы носите груз на сердце? – Слишком много вопросов, – буркнул Оболенский. Неужели этот дурак думал, что он выложит ему всю подноготную? Не на того напал! – Вы знаете, что слово имеет огромный вес? Им можно прикоснуться, ранить, вдохновить, убить, разрушить чужую судьбу… – Это глупость, – ответил Владислав. – Я всегда судил людей по поступкам, а не по словам. Но мне жаль тех, кто настолько слаб, что может погибнуть от чужих россказней. – Хе-хе! – торгаш неприятно цокнул языком. – Верно. Но что, если я скажу, что имел в виду другое? Иногда люди клянутся в чём-то, не задумываясь о последствиях, или проклинают недоброжелателей, забывая об этом через пару-тройку дней. Уверен, Вы – современный и образованный человек, никогда не задумывались о силе таких проклятий. – Не пойму, к чему Вы клоните. Не задумывался, да. Но я никого и не проклинал. Если мне есть, за что наказать человека, я сделаю это более действенным способом. – У Вас огромный камень на сердце. Кто-то очень не хочет, чтобы Вы были счастливы. И это не простая неприязнь, а именно ненависть. – Ну да, – Оболенский даже ухмыльнулся. – Есть такой человек. Может, и не один. Он старался «держать марку»: не показывать удивления, граничащего с испугом, не досаждать собеседнику вопросами. А, может, не до конца осознавал происходящее. Всё казалось сном, навеянным недавно прочитанным мистическим романом. – Вот только этот человек не добился своего. Я счастлив. – Это пока! – ответил торгаш. – Да и то… Разве это счастье? Владислав открыл рот, чтобы высказать полоумному дядьке всё, что о нём думал, но его взгляд неожиданно упал на баночку, доверху наполненную чем-то бирюзовым. – Ага! – восторжествовал мужик. – Я ведь говорил, что нужная вещь сама Вас найдёт! – Чем Вы здесь торгуете? Что за жидкости кислотных цветов? – Этого я не могу сказать. Вижу, Вы хотите помочь своему близкому человеку. Владислав крепко задумался. И откуда торгашу это известно? – У меня жена и дочь… – Ну, дочь-то Ваша. А вот жена – нет, – данную фразу мужик бросил невзначай, как что-то само собой разумеющееся. – Мне-то не врите. – Это уже слишком, – фыркнул молодой человек и круто развернулся. – Занимайтесь своими делами. А с меня хватит. – А как же товар? – раздосадовано крикнул собеседник. – Эту настойку нужно добавлять в чай два раза в день, утром и вечером! Она очищает мысли, дарит хорошее настроение и помогает настроиться на лучшее! – Да пошёл ты к чёрту, – буркнул дворянин и ускорил шаг. За последний год он сполна убедился в том, что в мире много необъяснимого и таящего в себе опасность. И смертные люди, увы, не способны что-либо с этим сделать. Да и пытаться не нужно; лучше просто держаться от всякой подозрительной дряни подальше. Пройдя несколько метров, он оглянулся, но торговца и след простыл. *** Минуло какое-то количество дней с этого странного события. Но было в нём что-то нехорошее; что-то, что усугубило и без того паршивое настроение и дурное предчувствие Владислава. Казалось, уже невозможно быть более подозрительным, но сегодня, увидев неподалёку от дома повозку с тремя пегими лошадьми, молодой человек вбил себе в голову, что за ним следят. На следующий день он не пошёл в театр за реквизитом, который должен быть забрать и доделать на неделе, едва не ударил кулаком в лицо одну из прислужниц, наткнувшись на её силуэт в тёмном коридоре, и отшатнулся на улице от доброго соседа. Предчувствие неминуемой беды передалось и Дарье; она не отходила от дочери и постоянно тайком смахивала слёзы. По истечению четырёх дней Оболенский понял, что его догадки оказались правдивыми: в нескольких метрах от их дома стояли уже две повозки. В следующий раз их число увеличится, и вряд ли он успеет что-то сделать. Парень метнулся к ящику письменного стола и достал деньги. Он владел достаточной суммой для того, чтобы уехать ещё дальше и приобрести новое жилье, но где гарантия, что история не повторится? Если Скрябин, или кто-то ещё озаботился их поисками настолько, что приехал в эту глушь, на достигнутом он не остановится. Владислав стиснул кулаки. Единственный способ прояснить ситуацию и защитить семью – лично пообщаться с преследователями; наверное, те этого и ждут. Предложит денежный откуп, если потребуется, пустит в ход кулаки. Хотя физической силой дворянин похвастаться не мог, – она приходила к нему лишь в те моменты, когда он терял над собой контроль. Оболенский хлопнул дверью и быстро преодолел расстояние до калитки. Запряжённые лошадьми повозки становились всё ближе, но вдруг с правой стороны он снова заметил силуэт облачённого в кафтан крепкого мужчины. – А ведь я предупреждал, что нужно товар купить! На этот раз Владиславу стало не до смеха. Что такое? Неужели чёртов торгаш причастен к преследованию? Из-за этого идиота он потерял сон и покой, а Дарья который день прятала дочку под одеяло со словами: «Меня заберут, будь умницей, слушайся папу»? – Ты ненормальный?! – не своим голосом вопросил аристократ. Он боялся, что при попытке схватить мужчину за воротник, его рука утонет в туманном мареве, но этого не случилось. – Что ты здесь устроил? Я не буду корчить из себя законопослушного горожанина и заявлять о своих правах. Я лишь скажу, что никому никогда не позволю устраивать за мной слежку, тем самым запугивая не только меня, но и мою жену! Тебе придётся за всё ответить! – Хе-хе! – от чужой усмешки Оболенского передёрнуло. – Да если бы я за каждым, кто отказывался покупать мой товар, устраивал слежку, у меня бы ни на что другое времени не оставалось. Я лишь хочу предупредить: несчастья твои, мил человек, только начинаются. Владислав хотел сильнее сжать воротник недруга, но руки будто налились свинцом. Мысли образовали бесконечный коридор, в котором все двери закрыты. – Я всё вижу наперёд. Натворишь ты дел в дальнейшем. Ох, натворишь. А всё потому, что нельзя брать чужое. И любить чужое… – Я не брал чужое, – из груди аристократа вырвалось лишь жалкое сипение. – Я просто… Она моя… Моя. – Ох, жалко мне вас… Ох, жалко. Оболенский очнулся на ворохе листьев. Что это было? Сон? Если да, то почему такой реалистичный? Парень мало что понимал, но точно знал одно – нужно действовать. И первым делом обезопасить дочь и Дашеньку. Повозок поблизости не было. Вокруг стояла пугающая тишина. Да уж, добраться до дома в его состоянии будет подвигом, но выбора не оставалось. Преодолевая боль в ногах и головокружение, дворянин пошёл к знакомой калитке. *** – Даша, я должен тебе кое о чём сообщить. Дарья смотрела на жениха, как на палача, который совсем скоро должен был свершить над ней правосудие. О чём он сейчас думал? Что хотел ей сказать? – Иди ко мне, – Владислав обнял возлюбленную и посмотрел в сторону. – Я догадываюсь, как ты можешь отреагировать, поэтому заранее прошу тебя успокоиться. Обстоятельства складываются не самым лучшим образом, – да уж, данная фраза означала, что их дела ОЧЕНЬ и ОЧЕНЬ плохи. – Я не хочу подвергать тебя опасности. Тебе необходимо уехать. Хотя бы на несколько дней. – Что? – вопреки его ожиданиям, на лице Дарьи отразились не злость или обида, а недоумение. – Уехать? Как? Зачем? Куда? – Я сегодня напишу письмо своему отцу, а завтра ты отправишься в Петербург. Надеюсь, у него будет возможность ненадолго отложить свой отъезд в Европу. В глазах у девушки потемнело, по коже побежали мурашки. Мысль о том, что она будет вдали от него, была непереносима. – Что ты говоришь? Нет, я не поеду! – Послушай меня, – Владислав мягко отстранил невесту от себя. – Это ненадолго. Отоспишься, отдохнёшь, и сама не заметишь, как время пролетит. Я приеду за тобой как только завершу дела. Мне тоже очень тяжело говорить об этом. Но, к огромному сожалению, мы всё ещё скованы по рукам и ногам, и я делаю всё возможное, чтобы это исправить. Дарья из последних сил сохраняла самообладание: только не плакать. Только не смеяться, как сумасшедшая. Только не впадать в истерику. Нет, это выше её сил! Она сгинет, зная, что ему может угрожать опасность! – Как я тебя оставлю? Под нашими окнами который день стоят какие-то повозки! Тебя могут убить, а я не переживу этого! И Белла… – Я обещал, что не оставлю тебя; значит, и умирать я не собираюсь. Я просто выясню, что этим людям от нас нужно. И если они действительно от Скрябина… Ну что ж, буду решать, что делать. Возможно, удастся откупиться от них деньгами. – Да ты не понимаешь… – Даша! – Оболенский возвысил голос на пару децибел, бросив на избранницу тот самый «гипнотический» взгляд. – Я никогда не стучал кулаком по столу и не бросался фразами вроде: «Я мужчина, ты обязана меня слушаться!» Так что же мне, прибегнуть к таким варварским методам? По-другому ты не понимаешь? Сейчас нам не до твоих «хочу» и «не хочу». – Почему ты на меня кричишь? – подбородок барышни задрожал, в серо-зелёных глазах блеснули слёзы. – Почему хочешь отправить куда-то без моего согласия? На тебе, боже, что мне негоже! Ты прямо как мой отец! А я думала, что ты ни на кого не похож. Владислав понял, что с минуты на минуту с ней случится истерика, и тогда договориться точно не получится. – Родная моя, любимая… – аристократ пытался подобрать самые нежные слова, растирал холодные ладони любимой, целовал её бледные щёки. – Пожалуйста, войди в наше положение. Не рви мне душу, не заставляй чувствовать себя монстром. Со мной ничего не случится, клянусь. – Да не поеду я в Петербург! Сам подумай, что предлагаешь! Я могу отправиться к тёте. В глубине души девушка понимала, что и это – очень плохая идея. Она не писала Полине Александровне больше года. Возможно, тётя куда-то переехала, а то и вовсе не желала знать племянницу. Но это всё равно лучше Петербурга и жизни под присмотром Константина Борисовича! От тёти Дарья сможет уехать в любой момент, а вот «свёкор» этого не допустит. – К тёте, говоришь… Владислав задумался. Невеста была в чём-то права. Да, если бы речь шла о нескольких месяцах, об объезде в деревню не могло бы быть и речи, – его отец далеко не идеал, но на него можно положиться, и если кто-то и должен присматривать за Ведьмочкой в течении длительного времени, то он. Но младший Оболенский планировал завершить все дела где-то через неделю. Стоит ли ради этого так напрягаться? – В этом есть смысл. К тёте эти люди, наверное, приезжали в первую очередь, и уже убедились, что тебя там нет. – Вот только… Я не знаю, как она меня примет. Повисло напряжённое молчание. Влюблённые искали слов, но не находили их. *** – Понимаешь, Белочка… Владислав сам не заметил, как дал дочери столь милое прозвище. Однажды он назвал её производным от имени – Беллочка, а затем само собой получилось – Белочка, Бельчонок. Измазав пальцы в чёрной краске, молодой аристократ придирчиво смотрел на холст, освещаемый светом десяти расставленных в определённом порядке свечей. – На свете есть люди, главная и единственная проблема которых заключается в том, что они бездарны, – художник грустно вздохнул и бросил взгляд на лежащую на кровати малышку, словно ища сочувствия, хотя та давно размеренно сопела во сне. – Они пытаются чем-то заниматься, но эти попытки не делают их талантливыми или значимыми. Хоть картины пиши, хоть под гусли пляши, всё равно бездарность. Не состоялся в творчестве, и всё… Это приговор. Он вытер пальцы о старую рубашку, в которую облачился специально по случаю написания картины; её было не жаль испачкать или порвать в порыве раздражения. – Так вот, это я к чему… – Оболенский снова посмотрел на Беллу, которая встрепенулась от звуков его голоса и теперь не оставляла попыток выбраться из одеяла. – Твой отец, к великому сожалению, и есть та самая бездарность. Девочка окончательно проснулась и требовательно захныкала. – Ну чего ты, Белочка? – усмехнулся юноша, взяв её на руки. – Хотя я тебя понимаю. Если бы мой отец был таким бездарем, я бы тоже плакал. Полюбуйся, – и поднёс малышку к холсту. – Это должен был быть портрет твоей мамы, но получилось непонятно что. Белла не выпускала изо рта крохотный пальчик, непонимающе смотрела то на картину, то на лицо папы, но хныкать почти перестала. – Думаю, ты нарисуешь гораздо лучше. Он широко улыбнулся, свободной рукой взял жёлтую краску, окунул в неё палец дочки, а после приблизил маленькую ручку к холсту. Белочка издала один из тех восторженных, непонятных звуков, на которые способны только самые крохотные детки, и тронула картину, оставив на ней яркий отпечаток. – Неплохо! – со смехом подытожил Владислав. – А если дополнить, получится солнышко. Давай вместе попробуем. Взяв руку дочки в свою ладонь, он принялся водить измазанным в краске детским пальчиком вокруг готового отпечатка, до тех пор, пока мазки ни стали похожи на солнце. – Ничего себе! Да у тебя задатки настоящей художницы! Несчастный дворянин тонул в словах, которые никогда не скажет, и в мыслях, которыми никогда не поделится; держался за крохотное запястье дочери, как за последнюю ветку в вязком болоте, которое его вот-вот поглотит. В этот момент дверь спальни открылась. В проёме появилась сонная Дарья. Она поёжилась от осеннего холода и натянула на плечи принесённый с собой плед. – Влад, ты чего? Ты на часы смотрел? Белле спать давно пора. – Иди сюда, – вполголоса позвал возлюбленную Владислав, умиляясь тому, как пальчики Белочки перебирали воротник его рубашки. – Посмотри. – Вижу, – подойдя к холсту, барышня не смогла сдержать улыбку. – Очень похоже получается. Только нос у меня другой формы, но это мелочь. Ты – настоящий гений! – Да это пустяки, ты сюда посмотри, – Оболенский указал на мазки в правом углу картины. – Угадай, чья это работа? – Даже не догадываюсь, – со смехом отозвалась избранница. – Наша дочь растёт великой художницей, – ответил он, опуская засыпающую девочку на кровать. – На самом деле, это очень здорово. Но мне немного грустно осознавать, что в нашей семье я самая посредственная. – Не говори глупости, родная. У тебя, например, очень лёгкий и красивый поэтичный слог. – Вот только я давно ничего не пишу, – в голосе Дарьи послышалась явная тоска. – Как-то не тянет, хотя предрасположенность есть. Влад, я не могу уснуть. Мне очень страшно. – Мы же всё обсудили, – мягко улыбнулся светловолосый красавец. Главное – делать вид, что всё в порядке. – У тебя нет причин не верить мне. Я никогда прежде тебя не подводил. – Я знаю. Просто… Мысли в голове девушки менялись с удивительной скоростью: ещё минуту назад она раздумывала, что будет делать в доме тёти, а сейчас ей вдруг стало невыносимо горько от осознания того, что она так и не раскрыла свой творческий потенциал. – Я за всю жизнь столько романов, пьес и стихов прочла! Я бы таким человеком могла стать, если бы не всё это. – «Всё это» – это что? – уточнил Владислав. – Да вся грязь, которая началась ещё в детстве, – она решила не вдаваться в подробности, зная, что возлюбленный и так осведомлён об этом в полной мере. – А ты подтрунивать вздумал? – Ни в коем случае! – молодой человек смешал белую и чёрную краски и теперь недовольно смотрел на результат своих действий, ибо серый цвет получился не таким, как он изначально представлял. – Вот и нечего тут, – не зная, что ответить, Дарья изобразила лёгкую обиду. – Дашенька, прекраснейшая из женщин, только ты можешь выглядеть так небрежно, но одновременно соблазнительно, – вдруг совсем ни к месту сказал избранник. А потом отложил в сторону краску и бросил восхищённый взгляд на плечо юной дворянки, с которого сползала лямка ночной сорочки. – Да не болтай. – Нет, я серьёзно. Посмотри, как у тебя волосы лежат… – Да я вообще вся растрёпанная. С волосами нужно что-то решать: в распущенном виде они выглядят неаккуратно, а высокие причёски я не люблю. Владислав заинтересованно хмыкнул, подошёл к невесте и сел рядом. Несколько секунд он внимательно осматривал завидную тёмную шевелюру, а затем накрутил на палец одну из прядей. – Может, тебе другую причёску попробовать? И необязательно высокую? Подожди, я сейчас что-нибудь придумаю. Он напряг память, вспоминая, какие красивые косы плела его мама частенько приходившей к ним соседке – рано осиротевшей девушке лет шестнадцати, имени которой он уже не помнил, а, может, и не знал никогда. – Ты очень красивая, – прошептал аристократ, отодвинув занавес чёрных локонов и поцеловав хрупкую девичью шею. – Le plus convoite. – Скажешь тоже, – Дарья беззвучно засмеялась. Путаница в мыслях и спящая рядом дочь помешали ей в полной мере отдаться чувствам. – Сейчас попробую заплести косу, – волосы струились меж пальцев юноши. Неяркий свет свечей впивался в его серые глаза, заставляя их лихорадочно блестеть. – Я не видела, чтобы знатные барышни носили косы. – Это будет не просто коса. Я планирую соорудить кое-что необычное. Пригладив густую копну, он отделил от верхней части волос три средние по толщине пряди. Дарья прикрыла глаза; её одновременно умиляла и забавляла осторожность его действий. – Да ты мастер на все руки! Тем временем Владислав переплёл левую и центральную пряди волос, удивляясь тому, как быстро он сообразил, что нужно делать, и как точно воображение нарисовало ему уже готовую причёску. – Очень приятные на ощупь волосы. И почему я раньше с ними не возился? Дарья вздохнула, подумав, что это неприкрытая лесть. Она знала, что из-за отсутствия ухода её волосы стали сухими и ломкими. Может, начать мыть их отваром крапивы, как советовала тётя? – Asses bien, – усмехнулся Оболенский, не забывая переплетать левую и правую пряди. – Опять твой французский! – с притворным возмущением произнесла избранница. – Получается очень неплохо, – озвучил перевод фразы Владислав, проведя пальцами свободной руки по нежной шее. Дарья вздрогнула. Именно обратная сторона шеи была одной из её самых чувствительных зон. Когда на смену пальцам пришли губы, она судорожно вцепилась в простыню. – Ну что ты? Не сейчас же… – А я ничего не делаю, – в подтверждение своих слов парень чуть отстранился и засмеялся. Он продолжил плетение, чередуя боковые пряди с дополнительными из свободной зоны, и уже через пару минут держал в руках объёмную косу необычного вида. – Нужно чем-нибудь зафиксировать, – Владислав оглянулся в поисках резинки или заколки, но, не найдя ничего подходящего, достал из причёски две пряди, слегка растрепав косу, и перевязал у самого конца. – Не слишком туго затянул? – Нет, – ответила Дарья. Ей не терпелось посмотреть на результат столь кропотливой работы. Она вскочила с кровати, дабы подойти к зеркалу, но возлюбленный протестующе опустил руки на её плечи. – Я ещё не закончил. Если косу украсить заколкой, будет совсем другой вид. Когда Дарья наконец-то подошла к трюмо и увидела своё отражение, её лицо озарила счастливейшая улыбка. – Какая красота, Влад, любимый! Я и не знала, что ты так умеешь. – Я и сам не знал. Как-то само собой получилось. Выглядит, правда, не так аккуратно, как я планировал, но рад, что тебе понравилось. – Только эта красота до утра не продержится. Во время сна испортится… – Ничего страшного. Мы поправим. Парень хотел сказать ещё что-то, но мысли, не отпускающие его с того самого момента, как он поцеловал девушку в шею, слишком будоражили воображение. Подойдя к ней вплотную, он сложил руки на стройной талии, и уже был не в силах о чём-то размышлять; пальцы сами принялись стаскивать кружевную ночную сорочку. – Только не здесь. Белла может проснуться, я не могу так… Слегка сжав запястье невесты, Владислав потянул её в коридор. Вокруг стояла душная полутьма, на кухне, несмотря на поздний час, слышалась возня. Дарья медленно двинулась в соседнюю комнату, но чужие порывистые руки прижали её к стене. – Какого чёрта? – прошептала Ведьмочка, озираясь по сторонам. – Здесь нас могут увидеть! – Ты даже возмущаешься соблазнительно… Оболенский прикрыл глаза и осыпал лёгкими поцелуями нежную шею и плечи, на одном из которых ещё болталась лямка шелковой сорочки. Его руки между тем скользили всё ниже. – Только ты можешь выглядеть так привлекательно даже в потрёпанной рубашке, – хрипловато пробормотала Дарья. – Но что на тебя нашло, боже мой… – Я не могу справиться с собой, – выдохнул он в приоткрытые пухлые губы и приник к ним тягучим поцелуем. По телу девушки пробежала волна сладкой дрожи, появилось чувство, будто её набили сладкой ватой. Казалось, даже воздух между влюблёнными стал плотным. – Только не здесь… – простонала она, ощущая, как гибкие пальцы раздвигают её бедра. – Пожалуйста, мне неловко. – Ты сама не до конца понимаешь, о чём просишь, – Владислав снова усмехнулся – ласково, пока ещё сдерживая себя. – Хоть где-то мне пригодились многочасовые уроки игры на музыкальных инструментах, – прошептал он, приходя в неподдельный восторг от того, как она дёргалась и извивалась под напором его быстрых рук. Он умел ласкать осторожно, но искусно. Прикосновения и поглаживания суммировались и неожиданно, в один момент, доводили партнёршу до истомы. – Я говорил о том, как ты красива? – дыхание Владислава превратилось в хрипы. Ноги Дарьи стали негнущимися, но жених удержал её за талию свободной рукой. – Пожалуйста… – снова всхлипнула девушка. Теперь она действительно плохо понимала, что ей нужно. Дрожь становилась всё слаще и неуемнее. Она потянулась к губам Владислава, но тот вдруг впился в её шею, оставив на бледной коже багровый засос. – Такая девушка, как ты, просто создана для любви… Оторвавшись от шеи избранницы, Оболенский всем телом вжал её в стену, провёл ладонью по напрягшемуся животу и вдохнул неповторимый аромат тёмных волос. – Пойдём, – кивнул он на дверь соседней комнаты. Дарья затуманенным взором огляделась вокруг. Её глаза настойчиво молили о чём-то, сухие от страсти губы судорожно вбирали в себя воздух. Кое-как оторвавшись от стены и с трудом передвигая онемевшие ноги, она потянула возлюбленного в спальню. *** – Главное, запомни, тебе нужно нормально питаться. Совсем отощала. Чаю побольше пей, – Владислав завершал последние приготовления невесты к отъезду, укладывая книги в большую сумку. – И, пожалуйста, постарайся спать ночами. Дарья стояла поодаль, стараясь сохранять спокойное выражение лица, хотя внутри бушевали эмоции. Всего через два часа она должна будет покинуть человека, без которого не видит себя. – С Белочкой всё будет в порядке. Прошедшим вечером будущие супруги долго говорили на эту тему, и в итоге решили, что Даша не может заявиться к тёте, держа ребёнка подмышкой. Да и это слишком уж большая ответственность. Владислав не осуждал невесту. Да, Даша не чувствовала такой прочной связи с дочерью, но во-первых, она ещё очень молода, а во-вторых, у неё самой не было детства, и это оставило свой серьёзный отпечаток; молодая барыня по сей день мнила себя девочкой, которой не дозволено делать самостоятельных шагов. Дарья и сама всё понимала. О Белочке она заботилась по мере сил, но сейчас малышке будет лучше остаться с отцом. Ухаживать за ней Владислав уже научился, да и обезопасить сможет. И вообще, вряд ли недоброжелатели настолько бесчеловечны, чтобы навредить младенцу. – Ты прямо сама не своя, – вздохнул Оболенский и обнял избранницу за плечи. – Может, тебя тревожит ещё что-то помимо того, о чём мы говорили? – Господи! Я очень боюсь за тебя, за Беллу… И я не уверена в себе. Не знаю, чего ожидать… – Хорошо, – он указал на кресло. – Давай сядем и постараемся во всём разобраться. Время у нас есть. Приступы ярости и видения у тебя случаются только в переломные моменты, именно поэтому я попрошу тебя во время пребывания в деревне общаться только с теми людьми, которые не оказывают на тебя дурного воздействия. В разговорах с тётей избегай личных тем, не отвечай на провокационные вопросы. И ещё, я знаю, что тебя пугают темнота и зеркала, поэтому постарайся засыпать при свете свечей и не смотреть в отражающие поверхности после захода солнца. Дарья слушала избранника, открыв рот. Казалось, он видел её насквозь, вместе с её самыми потаёнными чувствами и страхами. – Книгами я тебя снабдил. Так что, скучать тебе не придётся. – Ты будешь меня ждать? – голос девушки прозвучал на редкость звонко, что совсем не вязалось с её подавленным видом. – Конечно. Мы будем ждать: я и Белочка. И очень скоро приедем за тобой. Дарья улыбнулась в ответ. До отъезда оставалось совсем немного времени. *** – Кто же так одевается осенью? – ворчал Владислав, укутывая шею Дарьи платком. – Пуговицы расстёгнуты, перчаток нет. Наказание какое-то! Возьми, – он протянул ей свои рукавицы. – В дороге их лучше не снимать. – Ты не потерял адрес? – уточнила девушка. – Всегда со мной, – улыбнулся молодой человек, вынув из кармана клочок бумаги. – Влад, я тебя очень прошу… – Я помню, моя хорошая. Всего на несколько дней. Я буду писать тебе, но, думаю, сам приеду раньше, чем дойдёт письмо. После Оболенский подошёл к ямщику, который упорно отводил взгляд от трогательной сцены прощания. – Надеюсь, ты понимаешь, что тебя ждёт, если с этой девушкой в пути что-нибудь случится? – спросил он ледяным тоном. – Не переживайте, господин! Всё будет хорошо. – Если что, я тебя из-под земли достану. Дашенька, пора отправляться. Дарья, словно неживая, подошла к саням. Нет, она будет держаться до последнего, не закричит и не заплачет. – До скорого! Помнишь, что я тебе говорил? – Питаться нормально. И много гулять на свежем воздухе… – Правильно, а ещё? – Не смотреть в зеркала по ночам, избегать незнакомых людей, не говорить лишнего тёте… – Видишь, какая ты умница… – Владислав прижал её к себе. Несмотря на общую напряжённость и загруженность посторонними мыслями, он ясно ощутил, как его сердце разрывалось в клочья. Барышня села в сани; чем быстрее это закончится, тем легче ей будет. Но через несколько секунд, когда извозчик уже взмахнул кнутом, подскочила и, задыхаясь от нахлынувших рыданий, бросилась на шею ещё стоящего рядом жениха. – Хороший мой! – зашептала она, зарывшись пальцами в чужие волосы. – Мне так плохо, так страшно! Если с тобой что-нибудь случится, я просто… – Перестань, я сейчас сам заплачу! – безусловно, это было самое тяжёлое расставание в его жизни. – Помни, что я пообещал. Ты у меня – единственная, я всё ради тебя сделаю. – Я напишу, как только приеду… С трудом отстранившись, девушка в последний раз поцеловала прохладные губы юноши и снова села в сани. Владислав некоторое время смотрел ей вслед, а затем направился в дом. Нельзя терять ни минуты. Нужно было начинать заниматься делами уже сейчас. *** – Почему ты здесь? От тебя не было вестей больше года, а теперь ты просто заявилась, будто ничего не было? Ты считаешь, что поступать так с близкими людьми – в порядке вещей? За это время Полина Александровна очень изменилась. Видно, на ней сказался сильный стресс: на лбу пролегли глубокие морщины, русые волосы тронула седина, глаза потускнели, спина сгорбилась. Встав посреди дверного проёма, женщина смотрела на блудную родственницу с укором, переходящим в облегчение: она уж боялась, что навсегда потеряла Дашу. – Тёть Полин, я… Дарья оказалась совершенно не готова к серьёзному разговору. Половину пути она проплакала, выбилась из сил и хотела только согреться и заснуть. – Да что «тёть Полин»?! Вырастила, выкормила, а что в ответ? Чёрная неблагодарность! Ты знаешь, что в Москве делается? Твой муж лично каждого из соседей опросил! Мы с твоим отцом грешным делом думали, что тебя уже на свете нет! Ты соображаешь, что натворила?! Поднятая вверх рука рассекла воздух, щёку юной дворянки обожгла пощёчина, но та не воспротивилась, даже не закрыла лицо. – Гадина малолетняя! Так издеваться! Так родных людей изводить! Я год себе места не находила! И уже молчу о том, какой это удар по репутации! Какой позор на мою седую голову! – продолжила голосить женщина. – Завести роман на стороне! Сбежать от законного мужа! – Тёть Полин, пожалуйста! – взмолилась Дарья. – Видеть тебя не могу! – голос тётки задрожал. – После всего этого! Мне-то могла написать! Будто я раньше тебя не прикрывала! Никого не жалеешь! Ни до кого, кроме себя любимой, дела нет! – Простите, – только и могла пробормотать опальная племянница. Конечно, она могла бы напомнить о себе, но боялась что тётя её не поймёт. Девушка и так чувствовала стыд перед Константином Борисовичем, которого они с Владом втянули в свою историю. К тому же, она слишком хорошо знала Полину Александровну – долго хранить столь огромную тайну тётя бы не смогла, рассказала бы обо всём брату, а дальше дело за малым. – Иди туда, откуда пришла! Раз променяла родных людей на бог весть кого! Что, полюбовник за дверь выставил, и сразу прибежала? Вспомнила о женщине, заменившей тебе мать? – Да куда же я пойду? – простонала Дарья. – Меня никто не выставлял, просто… Хорошо, если хотите, я уйду. Ничего не оставалось. Нужно было искать ямщика и оправляться обратно. Пусть Владислав делает с ней, что хочет, но и в Петербург она не поедет; останется дома. Это была изначально провальная идея, потому что проблемы нужно решать вместе. – Дашенька! – вдруг заголосила Полина Александровна и сжала бывшую воспитанницу в объятиях. – Прости меня, дуру старую! Я так рада, что с тобой всё в порядке! Просто ещё не могу поверить, что ты уехала, ничего мне не сказав! А я ждала… Глаза Дарьи изумлённо распахнулись. Даже когда они жили вместе, тётя редко обнимала её и говорила добрые слова. – Да ладно Вам, – пробормотала она, погладив чужие седые волосы. – Не за что извиняться. Наплыв эмоций прошёл быстро. Полина Александровна высморкалась в уголок шали и утёрла слёзы. Её блёклые глаза вновь укоризненно сверкнули. – Проходи, раз приехала. Не на улицу же тебя выгонять. Отцу-то написать? Слыханное ли дело, блудная дочь объявилась! – Ни в коем случае! – отчеканила барышня, не особо, правда, надеясь на благоразумие родственницы. – Иначе мне снова придётся скрываться, но уже в другом месте. Да и неужели он до сих пор не успокоился? Его никогда особо не волновала моя судьба. Собеседница закатила глаза. Но в словах племянницы была доля правды. Тем более, у Григория давно появились дети от второго брака. – Хорошо, помолчу. Женщина отошла в сторону, впустив воспитанницу в дом, а в коридоре помогла ей раздеться. – Господи, как похудела-то! В чём только душа держится? Растрёпанная, голодная, холодная… Но Дарья не обращала внимания на эти слова. Она словно вернулась на десять лет назад и с неподдельным интересом рассматривала подзабытые картины, шторы и узоры на стенах. А ведь здесь прошла вся её осознанная жизнь… – Надеюсь, ты понимаешь, что нам предстоит очень долгий разговор? – угрожающе зашипела Полина Александровна. – Поведаешь о своих похождениях. – Потом, – пискнула девушка, двинувшись к комнате. – Я очень устала. Одна из прислужниц, взяв вещи визитёрши, пошла за ней. В комнате, казалось, не изменилось ровным счётом ничего. Даже ковёр, которого Дарья так боялась в детстве, остался пыльным. – Оставь всё здесь, – кивком головы молодая госпожа указала на один из углов комнаты. – Не хочу, чтобы мои вещи кто-то трогал. Я сама их разберу. – Надолго приехала-то? – донёсся из коридора окрик хозяйки дома. – Сейчас чай пить будем! Происходящее казалось пожилой женщине приятным, но тяжёлым сновидением. Она не знала, как себя вести, и что сделать в первую очередь: всё-таки написать брату, приготовить что-нибудь праздничное, вновь обнять племянницу, или отвесить ей ещё одну пощёчину. Дарья подошла к окну и устремила взор на тусклый пейзаж. – Принеси, пожалуйста, бумагу и чернила, – обратилась она к девке. – И можешь быть свободна. Через несколько минут аристократка принялась за письмо:

Здравствуй, мой любимый, дорогой Вальдемар.

«Пишу тебе сразу по приезду, как и обещала; только зашла и сразу принялась за письмо. Доехала я хорошо, почти не замёрзла. Ещё раз спасибо за заботу и рукавицы. Тётя встретила меня неприветливо, но затем смягчилась. Когда вернусь обратно, расскажу подробнее. Не могу много писать – очень устала и хочу спать. Одного боюсь – что она напишет отцу. Хотя дела наши и без того очень плохи. Но, вообще, она хорошая женщина, несмотря на тяжёлый характер. Надеюсь, я вас вскоре познакомлю. В комнате, кажется, ничего не изменилось с момента моего отъезда, разве что пыли на столе стало побольше. Пишу обо всей этой ерунде, а внутри разгорается пожар – так мне больно и страшно от разлуки с тобой и дочерью! Каждый мой вздох, каждый прожитый мною день – для тебя. Я всегда боялась полюбить кого-то так безумно, чтобы сгорать от страсти, рыдать и рвать на себя волосы от ревности, но только сейчас понимаю, какое это вдохновляющее чувство. Когда ты был рядом, я готова была свернуть горы. Кажется, я всё могу продать, растратить и сжечь, чтобы поскорее увидеть тебя, мой родной. Жду ответа каждую минуту».

Твоя Дарья.

– Ты чего там засела, как затворница? – вновь раздался громогласный окрик. – Я сейчас выйду! – откликнулась девушка и, спрятав письмо в одну из книг, направилась в столовую. – Садись, ужинать будем. Проголодалась, наверное, с дороги-то. Нет, я до сих пор не верю! – завела арию Полина Александровна, едва гостья появилась в проходе. – Я пока не голодна, спасибо. – Не голодна она! Куда там! Высохла вся, смотреть страшно. Ещё и романы крутишь. Полюбовникам обычно такие не нужны. – Да хватит уже! – Дарья едва удержалась, чтобы не ударить кулаком по столу. За годы бесконечных упрёков она привыкла ко многому, но такое оскорбительное слово как «полюбовник» в адрес единственного близкого ей человека и отца её дочери, доводило девушку до белого каления. – Ладно, – отмахнулась женщина. Она помнила, что перебранки с воспитанницей никогда ни к чему не приводили, и если она хотела, чтобы Даша с ней чем-то поделилась, ей нужно быть мягче. – Будто нам после долгой разлуки поговорить не о чем. Как ты жила всё это время? Муж-то твой первым делом ко мне приехал, расспрашивать начал, что да как… – «Если бы она знала, что я пережила!» – подумала Дарья, усаживаясь за стол и наблюдая, как девки разливают по тарелкам горячий суп. – Ешь давай. Безо всяких разговоров! А то любезный твой, каким бы хорошим он ни был, другую себе найдёт, не такую высохшую. – Выражения у Вас, тётя… Ниже среднего, конечно, – девушка стала запихивать в себя суп. Он вяло поблёскивал жареным луком и настоявшимся жиром. – Завтра поговорим. Я скоро спать пойду. – Спать? В восемь часов вечера? Ну ладно, дело твоё. Помни, ночью из комнаты выходить тихо, только в случае необходимости. Племянница кивнула, убрала тарелку с недоеденным ужином, почти бегом добралась до комнаты, плотно захлопнула дверь и достала из книги письмо. Найдя ножницы, она отрезала прядь своих волос и завернула её в пожелтевшую от времени бумагу. На душе было очень неспокойно, но она отгоняла от себя эти мысли. Через полчаса дворянка зажгла ещё парочку свечей и села у окна, взяв в руки одну из книг; нужно погрузиться в чтение где-то до четырёх утра, а дальше ничего не страшно. Потом её разбудят прислужницы, и начнётся новый день. Она вдохнула запах страниц: особый аромат пыли, древесины, даже, как показалось Дарье, миндаля; дыхание старины, чего-то увлекательного и прекрасного настолько, что на глазах проступали слёзы. Подумав о том, что этой книги недавно касались пальцы Владислава, девушка прижала её к губам, а после ещё раз огляделась вокруг и, не увидев ничего страшного или подозрительного, принялась читать. Барышня читала долго, с упоением, лишь изредка отвлекаясь на моросящий за окном дождь. Так она вскоре и уснула: положив голову на подоконник и держа на коленях книгу. *** Владислав сидел в углу комнаты; то остервенело грыз ногти, то кромсал зубами нижнюю губу. В юношестве он читал, что для некоторых людей отведён собственный ад, в котором всё подчиняется одной цели – сделать твоё существование невыносимым. Может, и он уже умер? Хотя Люцифер не стал бы придумывать столь хитроумные ловушки для него одного. Велика честь! Парень нервно усмехнулся. Какие глупости иногда приходили в голову! Рядом с ним лежала закутанная во множество одеял Белочка; казалось, она понимала и чувствовала всё происходящее. Пальцы молодого отца заскользили по её голове, нащупав мягкие углубления, и малышка пискнула, подобно обиженному котёнку. – Что же нам делать, Белочка? – спросил Владислав, которого сейчас держало на плаву лишь присутствие этого крохотного живого комочка. С отъездом Дарьи он будто осиротел в один миг. Решение навалившихся проблем нужно было придумать к утру, но голова ничего не соображала, мысли скакали, как черти в решете. Он прижал дочь к себе; та сделала попытку вытащить ручку из одеяла, но через мгновение затихла. – Так грустно, – прошептал Оболенский, прислушиваясь к дыханию ребёнка. – Я ведь очень люблю твою маму. Но у нас никак не получается быть счастливыми. Перед глазами вдруг возникли геометрические фигуры, закружились, завертелись, начали разрастаться до огромных размеров. Сознание аристократа просто не могло вынести этого, – он слабо застонал, но в следующую секунду услышал стуки во входную дверь. Шестое чувство подсказывало, что ничего хорошего эти раздавшиеся глубокой ночью звуки ему не принесут. Девок Владислав распустил ещё вечером, – если в дом нагрянут непрошеные гости, это может обернуться чем угодно, и ему ни к чему свидетели. С утра пригласит кормилицу для Белочки, и достаточно. А его бывшие прислужницы отныне могут жить как им заблагорассудится. Но в этот момент душу дворянина сковал страх. Он был совсем один, не считая дочери, о безопасности которой нужно было позаботиться в первую очередь. Владислав поднялся на ноги и посмотрел в серые глаза малютки, которая, словно почувствовав неладное, попыталась вцепиться в воротник его рубашки. – Не подведи меня, Белочка. Веди себя как можно тише. Молодой отец распахнул шкаф, уложил Беллу на ворох зимней одежды и вылетел в коридор. Немного постоял в раздумьях, затем метнулся на кухню и схватил нож; нужно спрятать его в рукаве рубашки. Так, на всякий случай. – Откройте! – послышалось с улицы. Оболенский распахнул дверь. Перед ним стоял продрогший от холода мужчина лет сорока. – Здравствуйте. Чем могу быть полезен? – Мне бы чернила и бумагу… Нужно срочно написать письмо, – начал незнакомец, но его беглый взгляд и неуверенная интонация буквально кричали, что он придумывал это на ходу. – Нет у меня, – бросил Владислав и уже собирался закрыть дверь, но в следующую секунду в его ушах зазвенело, а по голове словно ударили кувалдой. Ещё не понимая, что произошло, он опустился на пол. Инстинктивно поднёс ладонь к виску, но крови не было. – Твою мать, Сашка! – раздался ещё один голос, чуть выше и мягче первого. – Что ты сделал? Разве я тебя об этом просил?! Владислав схватился за стену. Голова закружилась так, что стало трудно удерживать равновесие. Он попытался осмотреться вокруг. Входная дверь захлопнулась. Половицы заскрипели, прогибаясь под нервными шагами. – Здравствуй, старый знакомый, – вошедший темноволосый мужчина склонил голову набок, и на пострадавшего взглянули насмешливые карие глаза. – Боже, на тебя так вблизи посмотришь – совсем мальчик! Даже неловко с таким молодым и несмышлёным счёты сводить. – Это ты? – присвистнул Владислав, каждым мышечным волокном почувствовав возвращающуюся к нему силу. – Что ж, здравствуй. Давно не виделись. Он дёрнулся, но тело не слушалось. Тёплые волны накатывали и уходили. – Возомнил себя самым умным? – набросился на хозяина дома незнакомец, недавно просивший у него чернила и бумагу. – Знаешь, что с такими, как ты, обычно делают?! – Саша, успокойся, – примирительно попросил Скрябин, который, кстати, за прошедшее время совсем не изменился. – Мы сюда не морды друг другу бить приехали. Владислав нащупал нож под рукавом рубашки. Что ж, пока эта вещь здесь, у него остаётся надежда на спасение. Лишь бы Белочка не заплакала… – У меня мало времени, – продолжил Николай. – Поэтому я спрошу напрямую – где Дарья? Губы Оболенского растянулись в издевательской ухмылке. Дырку от бублика этот дурак получит, а не молодую жену! – Можете не утруждать себя поисками, они всё равно ничем не увенчаются. – А ты ещё глупее, чем я думал. – Неужели? А мне кажется, всё наоборот. Идиот здесь – только ты, причём, полный. Решил влезть в жизнь других людей, потому что своей собственной давишься, как холодной манной кашей? – Да что ты говоришь! А не ты ли влез в чужую жизнь и разбил чужой брак? Я всего лишь хочу вернуть то, что принадлежит мне по закону. – Все разговоры с Дарьей – только через меня. Николай изменился в лице. Несколько секунд он сидел неподвижно, затем процедил: – Вот паршивец… Это слово, видимо, спровоцировало его соратника на активные действия. Владислав хотел что-то ответить, но зубы вдруг клацнули друг о друга, и в следующий миг его загребли ногой под стол. Чужие заскорузлые руки схватили его за взлохмаченные волосы и ударили лицом об пол. – Вот сволочь! Думаешь, если знатную фамилию носишь, тебе всё можно?! Владислав изогнулся всем телом, вытянул ноги и ударил противника в живот. Сашка взмахнул руками и ударился виском о подлокотник кресла. Оболенский понял, что сейчас ему необходимо воспользоваться дереализацией противника, иначе он будет соскребать с пола свои мозги. Остатки не затуманенного разума воспроизвели картину произошедшей в кабаке год назад драки. Страх развился быстро, принеся с собой целый набор ощущений и заставив подчиниться схватке, но вскоре его сменило осознание опасности. Нож давно вылетел из рукава и теперь валялся в углу. Владислав осознавал, что если его соперники поднимут холодное оружие, он окажется в ловушке, поэтому нельзя позволять им подняться на ноги. Но долго удерживать двух рослых мужчин он не смог. Вскоре молодой дворянин почувствовал жгучую боль в затылке и отшатнулся; часть его волос окрасилась в ярко-алый цвет. – Сволочь! – вновь прошипел Сашка. Владислав метнулся в угол и схватил нож. Кровь капала за воротник, заставляя кожу покрываться мурашками. Тело начало раскачиваться в такт нахлынувшим волнам: стало спокойно, уютно и потянуло в сон. – Да ты ему голову проломил… Владислав сделал попытку плотнее сжать рукоять ножа, но руки неожиданно ослабли. Он словно тонул в тумане, время от времени проваливаясь в кромешную темноту. Подсознание издало вопль ужаса – если он уснёт, то уже не проснётся. Но тут тишину расколол плач младенца. – Что это? – отрезвился пьющий воду из жестяного ковшика Саша. – Кажется, ребёнок плачет, – почесал в затылке Николай. – Какой ещё ребенок? Давайте узнаем, где Ваша жена! Он всё расскажет, какая ему уже разница! Всё равно подохнет скоро! Владислав хотел закричать, но с губ сорвался только хриплый стон. Господи, что же будет с Дашей?! В один день потерять любимого человека и крошечную дочь. Да она этого не переживёт! А ведь он поклялся ей, что с ним ничего не случится. – Послушай, – подошедший Скрябин вклинился в, как ему казалось, поверженного соперника презрительным взором. – Какого чёрта ты такой упрямый? Я всего лишь… Мужчина не договорил. Оболенский зажмурился и наотмашь ударил ножом. Он не видел и не понимал, куда бил, лишь когда сталь вонзилась во что-то мягкое, не дающее вынуть её обратно, распахнул глаза и увидел, что изо рта недруга тонкой струйкой стекает кровь, а в животе виднеется зияющая рана. В воздухе повис противный металлический запах. Владислав ожидал, что сейчас его сознание погрузится в забытье, но этого не случилось, – он по-прежнему понимал, КТО перед ним, и ЧТО он только что совершил. – Мне очень жаль… – выдохнул парень, бросив прощальный взгляд на своего старого врага. – Но я не мог допустить, чтобы всё закончилось вот так. Саша отрезвился. Его зеленоватые глаза расширились от ужаса. Он хотел побежать, но ноги будто приросли к полу. Оболенский вновь ощупал свой затылок. Разобраться с незваным гостем нужно как можно быстрее, иначе он потеряет много крови. Вот она – та самая точка невозврата. Если не закончить начатое, Сашка всё расскажет полиции. И добро пожаловать в ссылку. Или сразу на виселицу! – Отойди от меня! – вскрикнул мужчина, но в следующую секунду по его голове, как поршень, ударил кулак. – Я не хотел… Не хотел… – Владислав почти плакал, нанося новые удары по горячо дышавшему рту, груди, затылку противника, и не успевая удивляться нахлынувшей силе. – У меня не было выхода… Не было… Прости. Схватив жестяной ковш, он в последний раз ударил им по голове недруга. Здравый смысл покинул его с легкостью взмаха крыла бабочки. Аристократ утробно завыл, опустившись на колени и вцепившись пальцами в волосы. Затем сдёрнул накидку с кресла и наскоро перевязал ею голову. Руки тряслись, как у нищего паралитика. – Господи, зачем? – всхлипнул он, посмотрев на учинённую здесь Варфоломеевскую ночь. – Зачем? Ты ведь мог расторгнуть брак через пять лет. Почему тебе не сиделось на месте? – парень потряс бездыханное тело Скрябина за плечи. – Почему, твою мать?! Ну теперь спи… Прости меня и спи. Этот мир всё равно не так уж хорош, – новоявленный убийца устремил поплывший взор в сторону окна. – Он холодный и прогнивший. Рука схватилась за орудие убийства. Ещё миг – и всё закончится. Ему не придётся жить с грузом на сердце. Нож пополз к сонной артерии. Одно нажатие… Только одно. Но из спальни вдруг снова раздался пронзительный плач; словно лёгкая, но назойливая мелодия, которая становилась всё настойчивее и быстрее. Через пару мгновений Владислава вырвало бесцветной жидкостью без запаха. Что он делает, полоумный?! Он побежал в спальню и провалился в звук отчаянного плача, перестав замечать происходящее вокруг. – Тише, тише… Белочка. Никто тебя не обидит, пока я рядом. Потная рубашка прилипла к телу, повязка на голове отяжелела от крови. Ткань одеяла, в которое была замотана Белла, заскользила в судорожно сжатых пальцах. Оболенский рухнул на пол и уложил тугой свёрток на свои колени. – Как же так? В чём был виноват Скрябин? Да, противный, наглый… Но не заслужил он такой страшной смерти! Что я сделал? Что натворил? Дворянин посмотрел на свои руки, потом зачем-то лизнул кончик указательного пальца, но выйти в коридор не решился. Пока только покорёженная дверь спальни напоминала о произошедшем. – Ну ничего… Ничего, – это было последнее, что произнёс Владислав, прежде чем погрузиться в забытье. *** Дарья лежала, свернувшись калачиком на неудобной кровати, в спальне, пространство которой освещалось лишь светом трёх восковых свечей. Настенные часы показывали четыре часа утра. Около двадцати минут назад девушка проснулась от чувства необъяснимой тревоги. В голове вспыхнула единственная мысль: «Это опять началось». В комнате было душно, но бедняжку трясло как в лихорадке; хотелось укрыться чем-нибудь, помимо простыни, но дотянуться до одеяла она не могла. Ладно, это обязательно пройдёт. Как её учил Влад: в любой неприятной ситуации нужно постараться убедить себя, что через пять минут всё закончится. Ведь пять минут – это совсем немного. А если не сработает, просто повторить установку. Господи, Влад! Почему именно сейчас его не было рядом? Дарья почти не удивилась, услышав шорох из дальнего угла комнаты. Ей стало даже интересно, какая тварь выползет оттуда на этот раз. Самыми страшными оставались видения, приходившие к ней в четырнадцать-пятнадцать лет. А дальше – ерунда. Бросив взгляд на левую стену, она увидела лицо старика, покрытое глубокими морщинами; он обладал лишь одним глазом, на месте второго была кровоточащая глазница. Барышня рассмеялась. Боже, как забавно и нелепо! Ей было настолько безразлично происходящее, что она ни к месту подумала о существах, о которых ей когда-то рассказывала тётя – о так называемых дивьих людях. И всего-то у этих людей было в недостаточном количестве: одна рука, одна нога, одно ухо, один глаз. Чтобы передвигаться, они складывались пополам, жили где-то на краю света, а размножались, выковывая себе подобных из железа. Наверное, она увидела лицо того самого «дивьего» человека. Дарья облизнула пересохшие губы и замерла, увидев, что старик открывает рот, пытаясь что-то сказать. Вот теперь ей стало страшно. Видения не опасны до тех пор, пока остаются беззвучными; от всех этих людей без лиц, стариков и монстров можно спрятаться, попросту накрыв голову подушкой. Но едва они начинают говорить, лучшее, что ты можешь сделать, – бежать, а если такой возможности нет, вылить на себя кувшин холодной воды. – Убей, – прошамкал старик. Дарья во все глаза смотрела на него. Она не могла кричать, горло распухло, из полусомкнутых губ вырвался лишь унизительный писк. Девушка огляделась вокруг в поисках ёмкости с водой, а лучше – ножа или ещё чего-нибудь острого, чем можно было бы пустить себе кровь, но поблизости ничего не оказалось. – Влад! – позвала несчастная. – Убей, – уже суровее произнесло лицо на стене. Барыня не поняла, как это произошло, но в один момент она словно очнулась, соскочила с кровати и, потянув за собой одеяло, бросилась из комнаты. Коридор не был ей знаком. Пол, стены, ковры, свечи… Забежать в какую-нибудь из комнат? Но вдруг там она столкнётся с чем-то ещё более ужасным? Позвать на помощь? Но кого? Это не тот дом, а значит, и люди здесь не те. – Даша! Даша, чёрт тебя возьми! Лёгкая пощечина обожгла щёку Дарьи, но мысли стали яснее и прекратился шум в голове. – Помогло? – перед бедняжкой стояла отдалённо знакомая ей седовласая женщина. Одной рукой она сжимала её плечо и старалась заглянуть прямо в лицо. – Что? Где я? – Господи, так и знала! – заголосила Полина Александровна так громко, что на втором этаже проснулись прислужницы. – Говорила я Грише, нельзя тебя из деревни в большой город отправлять! Ты же юродивая! Звуки чужого голоса привели Дарью в чувства; некоторые предметы уже казались знакомыми, но были расплывчаты. – Я больше не потерплю этого в своём доме! – не унималась тётя. – Чёртова наркоманка! И как она вчера обо всём не догадалась?! Болезненная худоба, сухая кожа, круги под глазами, вздутые вены на руках. Как же Полине хотелось запустить в своего непутёвого брата чем-нибудь тяжёлым! Подумать только, что сделал, отправил столь неприспособленную, замкнутую и глупую девицу в Москву, навстречу самостоятельной жизни. Что он мелочился? Лучше бы сразу вырыл яму и закопал её туда живьём! – Даша, я понимаю, что ты в отчаянии. Но у меня есть знакомый доктор… – Да о чём Вы? – спросила племянница. – Вы думаете, я наркозависимая? – Умоляю, не нервничай. Не найдя нужных слов, Дарья устремилась в ванную, склонилась над тазом и начала умываться, наслаждаясь ощущением прохлады. – Не стоит отрицать очевидное. Ты не в порядке… Девушка всхлипнула. Если глаза – зеркало души, то в этот момент её там не было; это как заглянуть в глаза покойника. – Да, чёрт возьми! Я не в порядке! И никогда этого не отрицала! Если бы Вы почаще ко мне присматривались, то поняли бы, что мои проблемы начались ещё в раннем детстве! Я больна, но я не такой пропащий человек, каким вы все меня считаете! И мне очень жаль, что Вы, тётя, недовольны своей племянницей! – Даша, прекрати! Я не говорила, что недовольна тобой. – Но подразумевали! Я больше не собираюсь слушать всякий бред! – Остановись сейчас же! – всполошилась Полина Александровна, как только младшая родственница зашла в свою комнату и начала переодеваться. – Куда ты собралась в такое время?! – А иначе что? Доложите обо всём отцу? Докладывайте, мне уже всё равно! И может, в следующий раз, прежде чем бросаться столь серьёзными обвинениями, Вы подумаете, почему большинство родственников отказываются поддерживать с Вами связь! Переодевшись, Дарья накинула на плечи пальто и принялась собирать привезённые с собой вещи. Движения её были быстрыми и нервными. – Да куда тебя несёт! – женщина смотрела на происходящее, как на неслыханное преступление. – Тебе нельзя уезжать! – Отойдите! Мне нужно домой. – Милая моя, твой дом – это усадьба твоего законного мужа. Дальнейшие слова Дарья слышала обрывками. Она хлопнула дверью так громко, что с косяка что-то посыпалось, и оказалась посреди тёмного, усыпанного осенними листьями двора. В памяти сразу всплыл один из самых спокойных и уютных дней детства: она тогда зачиталась найденной на дальней полке книгой – это был сборник необработанных, не тронутых цензурой русских сказок; выражения в них были похлеще тех, что сейчас Владислав выдавал. Видимо, тётя нарочно спрятала книгу подальше от воспитанницы. Но Даша была в таком восторге, что даже обедала в своей комнате, не прерывая чтения. А к вечеру надела непромокаемые сапоги, закуталась в шаль, вышла на улицу и долго пускала кораблики в луже около двора. Едва начал накрапывать дождь, тётя позвала её в дом, пить чай с пирожками. И на душе у девочки было очень хорошо – ведь сейчас её ждала вкусная еда и весёлая книга, которую она сможет читать даже ночью, при свете свечей. А завтра начнётся новый день, в котором тоже будет что-нибудь интересное. И впереди целая жизнь… – Даша, одумайся, пока не поздно! Зайди в дом. Тебе нужно выспаться, – послышалась мольба вышедшей на крыльцо Полины Александровны. Она сильно перебарщивала и говорила с племянницей, как с пуганой собакой; выпученные от усердия глаза и круглый рот, которым она выделяла каждый звук, выглядели очень потешно. – Поздно, – замогильным тоном отозвалась Дарья. – Я приеду, но попозже. Когда всё наладится. *** Владислав не знал, сколько просидел в углу комнаты. Апатия отступила так же внезапно, как навалилась. В нескольких метрах от него лежали два трупа; они уже не истекали кровью, были обмыты и завёрнуты в ковры. Лужи алой жидкости Оболенский устранил с помощью обычных тряпки и ведра, провожая удовлетворённым взглядом каждую каплю. Потом полдня убирал разбитые и поломанные во время драки вещи. Окровавленную одежду и орудие убийств он сжёг на заднем дворе, дождавшись, пока на улице будет безмолвная тишь, и убедившись, что пламя не привлекает к себе лишнего внимания, – к счастью, высокий забор помог. Огонь отражался в глазах Владислава, делая их поистине дьявольскими; ярко-оранжевые языки плясали, засасывали его, растворяли в себе, делали частью чего-то большого и опасного… Он не спал вторые сутки. Или третьи. Чёрт знает, что там за окном – раннее утро или глубокая ночь. Не думал. Не ел. Галлюцинаций пока не было. Лишь голова болела и собственное отражение раздражало; пришлось занавесить зеркала и окна простынями. Белочка не плакала. Когда они оставались вдвоём, она бывала очень спокойной. И сейчас словно не хотела напрягать папу. По понятным причинам Оболенский не приглашал кормилицу, – он сам ухаживал за дочерью, купал её в тёплой воде и кормил коровьим молоком; кажется, такое молоко можно давать с года, но выбора не оставалось. Да и это ненадолго. Никому не была видна скорчившаяся на полу фигура. Парень смотрел на собственную тень и боялся, что сейчас она встанет и нападёт на него. Несмелый стук в дверь показался дворянину барабанной дробью. Удивительно, но сейчас ему было всё равно, остались ли на его теле пятна крови. Он даже не позаботился об оружии «на всякий случай». Ноги затекли, и чтобы встать, ему пришлось ухватиться за угол стола. Кое-как добравшись до двери, Оболенский оттолкнул её от себя. На пороге стояла одна из соседок. – Владислааав! – сахарно улыбнулась она, неприятно растягивая «а». – Вас что-то не видно совсем. Я уж волноваться начала, не случилось ли чего? Жена-то Ваша, кажется, уехала. Может, Вам помощь нужна? – Какая помощь? Я не болен, зачем мне помощь? Со мной всё в полном порядке! – Да что Вы? – удивилась немолодая женщина. – Я не об этом. Просто у нас здесь принято интересоваться делами и самочувствием друг друга. Владислав попытался взглянуть на себя со стороны и осознал, что его поведение было более чем подозрительным, не говоря уже о внешнем виде: руки конвульсивно поправляли волосы, трогали щёки, нос и лоб. Глаза бегали, не в силах на чём-то сфокусироваться. – А я Вам компотик принесла. И яблочки из своего огорода. Не побрезгуйте, они очень вкусные, жена варенье сварит. – «Какие, к чёртовой матери, яблочки!» – чуть не вырвалось у Оболенского, но он сделал над собой усилие и изобразил улыбку, приняв из рук с крючковатыми пальцами небольшой пакет. – Большое спасибо, Вы очень добры. – Ой, пустяки! Если что-то понадобится, только скажите. Овощи, например, фрукты… – Молоко! Очень нужно, правда. Заплачу сколько угодно. – Что же Вы сразу не сказали? Да у меня этого молока… – Замечательно. Принесите, пожалуйста, к завтрашнему утру. – Да я и раньше могу… – начала бабушка, но хозяин дома захлопнул дверь перед её носом. Пережитый ужас раскалывал память и воспроизводил, казалось бы, давно забытые моменты. Так, Владислав вспомнил, что отец однажды поделился с ним очень пугающей историей из собственной жизни: когда ему, Константину, было около двадцати лет, он ввязался в свою первую драку. Но, к его несчастью, мужчина, дурно отозвавшийся о его жене, был то ли отбывшим срок ссыльным преступником, то ли умалишённым, поэтому бился не на жизнь, а на смерть. Когда их разняли, отец, по его признанию, был «с ног до головы испачкан своей и чужой кровью». Он быстро привёл себя в порядок, но до сих пор вспоминал тот вечер с содроганием: – Неважно, насколько ты правильный и законопослушный господин. Стоит тебе хотя бы на мгновение увидеть свои перемазанные кровью ладони, как жизнь поделится на «до» и «после». Что-то внутри щёлкнет, и начнёшь смотреть на всё другими глазами. Как же это верно… Новый стук в дверь, в котором Владиславу послышался колокольный звон, не заставил себя долго ждать. Что? Как?... Преступление не могло раскрыться столь быстро. Он даже трупы не успел закопать! – Влад! Влад, ты здесь? – прозвучал с улицы до боли знакомый голос. Оболенский изумленно отпрянул. Даша? Что она здесь делала? Почему вернулась так быстро? – Влад, открывай! Он схватился за дверную ручку. Страх не отступал, но и не усиливался. – Боже, до тебя не достучишься! – с порога возмутилась молодая невеста. – Спал, что ли? Ты получил моё письмо? Прочитал, чем обернулась моя встреча с тётей? Лучше бы я не приезжала! Вопросы посыпались, как из пулемёта. Владислав молчал, но Дарья и не нуждалась в его комментариях, – она просто хотела выговориться. – Это же надо, в таком меня заподозрить! Назвать наркоманкой! Да она понятия не имеет, что я пережила! Всегда отмахивалась, когда я пыталась поговорить о своих проблемах, – девушка не осматривалась по сторонам и пока не спешила заходить в дом. – Ты на меня сердишься? Прости, я не могла там оставаться. Да и идея с отъездом изначально была глупой, неправильной. Мы вместе заварили эту кашу, значит, и расхлёбывать её должны вместе. Владислав почувствовал, как на его затылке стягивается кожа, а вдоль позвоночника шествуют мурашки величиной с кулак. – Это кровь? Сначала Дарья не обратила внимания на повязку на голове возлюбленного, – он и раньше, жалуясь на духоту, часто прикладывал ко лбу влажное полотенце. Но теперь увидела алые пятна. – Нет! – Оболенскому снова пришлось применить свой актёрский талант. – Наверное, краска. Я работал над портретом. Не трогай. Зайду в дом и сам сниму. – Ты меня за дурочку держишь? Влад, что произошло? – Я же сказал, всё в порядке! – в голосе молодого человека послышались раздражительные нотки. – У тебя нет причин не верить мне! – В порядке? Ты со мной даже не поздоровался! – в душу Дарьи закрылись сомнения. – И с каких пор ты повышаешь на меня голос? – Даша, я тебя очень прошу… Не успел Владислав договорить, как устало-красивые губы накрыли его рот. При других обстоятельствах его бы непременно захлестнула волна возбуждения, но сейчас он не мог ни на чём сосредоточиться. Дарья тем временем провела кончиком языка от его скулы до ключицы и обратно. – Даша, – молодой человек нехотя отстранил невесту от себя, попутно поправив рубашку. – Сейчас не лучшее время. В чужих серо-зелёных глазах появилась насмешка, граничащая с удивлением. По дороге сюда девушка думала, что забыться ей поможет лишь бешеная страсть. И Владислав был способен дать ей это сполна. Но он отказывался? Серьёзно? – Я как-то не так выгляжу? Вопрос прозвучал на редкость глупо: Дарья знала, что Влада никогда не заботили такие мелочи. Она не утруждала себя выбором нижнего белья или многочасовым сооружением причёски. Притяжение между ними было колоссальным и без всего этого. – Ещё скажи, что у тебя голова болит! – не удержалась от сарказма дворянка. – Мы так и будем стоять на пороге? Может, наконец-то зайдем в дом? – Обязательно зайдем. Но попозже. – Загадками говоришь. Влад, отойди, я хочу зайти внутрь! Оболенский сжал девичье запястье с такой силой, что невеста вскрикнула. – Какого чёрта?! У тебя кто-то появился? – вот и сбылись её ужасные опасения. Однако, Влад мог бы быть потактичнее и не тащить полюбовниц в их общий дом! – Не говори ерунды! – взмолился Оболенский. Обвинения в неверности всегда были трезубцем, которого он не выносил. – Никого у меня нет! – Там моя дочь! Ты не имеешь права меня не впустить! Мысленно проклиная всё на свете, молодой человек отошёл в сторону. Дарья пулей влетела в коридор и замерла. На первый взгляд здесь ничего не изменилось, разве что стало чище обычного. Но в воздухе витали тревога, страх и опасность, – она хорошо чувствовала подобные вещи. Владислав между тем подошёл к двери третьей комнаты. С каждой секундой прищур визитёрши становился подозрительнее. Нам всем знакомы подобные тревожные сигналы: обычно они тихонько уговаривают нас не спускаться в тёмный подвал, не говорить со странным мужчиной или не выходить из дома на ночь глядя. Чаще всего мы их игнорируем, боимся показаться параноиками и списываем всё на бурное воображение. Но те, для кого подобное игнорирование закончилось печально, не в силах уберечь других от своей участи; покойник не может сказать: «Перед тем, как на меня кто-то набросился, я ощутил давящую боль в грудной клетке». Дарья смотрела на жениха, но её мысли были далеко отсюда. Шатающаяся походка, блуждающий взгляд, трясущиеся руки, резкие движения… Обычно Влад вёл себя совсем по-другому. – Ты выпил? – предположила девушка, хотя отрицательный ответ напрашивался сам собой. Не дожидаясь оправданий, она подошла к двери, которую так старательно охранял Оболенский. В следующую секунду её глаза вылезли из орбит. Она не успела подумать, не успела осмыслить… Мир сузился до двух ковров, в которые было замотано что-то большое. Реальность происходящего вылилась на неё ведром ледяной воды. – Ты что наделал? – по буквам выдавила из себя Дарья. Пауза в несколько секунд ни к чему не привела. – Белочка! Где наша дочь?! Молодая мама была почти уверена, что во время учинённой бойни с девочкой что-то случилось. Дурнота и тошнота навалились, как снежный ком. Дарья метнулась в соседнюю спальню. Но Белочка мирно спала в кроватке; чистая и накормленная, она не подавала никаких признаков беспокойства. Владислав молчал. Не о чем было говорить. Что бы невеста сейчас ни думала о нём – всё правда. – Ничего себе. Ты её даже искупал! Молодой отец чуть заметно кивнул. Если бы ни Белочка и бесконечные заботы о ней, он бы уже болтался в петле. Секунд двадцать Дарья стояла, не шевелясь, затем набросилась на возлюбленного с кулаками. – Ты понимаешь, что наделал, идиот?! Мы ведь только начали жить нормально! Владислав не пытался увернуться от ударов, – они всё равно не приносили ему боли. – А обо мне ты подумал? А о дочери? Мерзавец! – Да я только о вас и думаю, – еле слышно ответил парень и, наконец, перехватил её руки. Девушка ослабла. Трудно было представить более плачевное положение. От жениха она не откажется: слишком уж у них прочная связь и пылкие чувства. К тому же, в глубине души она понимала, что в переломный момент поступила бы точно так же. И друг без друга они не могли, и вместе ничего путного не получалось. – Ты чудовище, Влад, – произнесла Дарья. – Самое прекрасное на свете, но… чудовище. – Я чудовище? – засмеялся Оболенский. Вскоре его смех перешёл в кашель. – А Скрябин не чудовище? А отец твой не чудовище? – он кашлял долго, мучительно, и на его губах стали видны пузырьки. – Я напугал тебя, потому что предстал перед тобой в непотребном виде: кровь на затылке, дрожь в руках, ужас в глазах. Но на самом деле нас окружают куда больше убийц, чем мы думаем. Просто далеко не все они соответствуют нашим представлениям о безумцах с топорами на плечах. Почему-то принято считать, что если убьёшь хотя бы одного человека, то непременно станешь либо раскаявшимся благодетелем, либо уродом рода людского, которому все плюют вслед. Истина куда прозаичнее: можно убить пять, десять, пятнадцать человек, и остаться спокойным, а вечером пойти на ярмарку. Дарья сразу поняла, что имел в виду избранник: именно так поступали люди во время войны. И до сих пор поступают некоторые господа от власти. Таким человеком являлся её собственный отец, который до смерти морозил и морил голодом крепостных. – Мне жаль их, – скривил душой Владислав. – И Скрябина, и приехавшего с ним мужчину. Но как только я схватился за нож, другого выхода не оставалось. – Что теперь делать? – девушка опустилась на пол и закрыла лицо ладонями. – Давай уедем отсюда? – Не сейчас. Нужно избавиться от трупов и ещё раз вымыть дом. Подозрения у земской полиции конечно, будут, но… – он обратил внимание на свой большой палец правой руки и брезгливо поморщился, – невроз оказался столь сильным, что он почти обглодал его. – Я тоже не лыком шит. Где у нас аптечка? Мне нужно перевязать грёбаный палец! – А потом мы уедем? Вернёмся в Москву? – Можно и в Москву. Да вообще, куда захочешь… *** Проснувшись, Дарья обнаружила себя лежащей на полу около кровати дочери. Она готова была отдать что угодно, чтобы происходящее оказалось дурным сном. Вокруг стояла кромешная тьма. Владислава рядом не было. Девушка приподнялась и провела ладонью по поверхности письменного стола – где-то здесь должны были быть свечи. – Влад! – позвала она, едва пальцы нащупали нужный предмет. – Где ты? Зажечь свечу не составило труда. Аристократка распахнула шторы, и в комнату проник свет растущей луны. Льющий за окном дождь был похож на слёзы свергнутого с небес ангела. Холодная водянистая стена почти полностью скрывала силуэт Оболенского; он только что закопал труп одного из мужчин на заднем дворе. Влажная земля поддавалась плохо, и наверное, только сумасшедший решился бы зарывать покойников в нескольких метрах от места преступления. Но во-первых, он уже был сумасшедшим, а во-вторых, тащить трупы в лесополосу, зная, что за этим может наблюдать живущая по соседству страдающая от бессонницы старушка – тоже не вариант. Молодой дворянин промок до нитки. Одежда прилипла к телу, по волосам текла смесь дождя, грязи и крови. Зуб на зуб не попадал. – Что же ты себя не бережёшь? – прошептала Дарья, разглядев происходящее. Как хорошо, что у них высокий забор! Нужно было помочь Владу. Она круто развернулась, но в ушах вдруг зашумело, а в виски словно ударили отбойными молотками. Дискомфорт и страх были настолько сильными, что барыня не чувствовала собственного тела. На столе лежала изуродованная девушка. Пожалуй, это видение было одним из самых реалистичных и омерзительных за всю её жизнь. Руки и ноги несчастной были сплошь покрыты кровоточащими порезами и гнойными нарывами. Из одежды на ней были только лохмотья, в которых копошились черви. Волосы на голове отсутствовали. Глаза были безжизненны, а рот скривился в жуткой ухмылке. Этого не существует. Нечего бояться. – Оставь меня в покое! – Дарья в кои-то веки решилась заговорить с плодом своего воображения, и это стало ошибкой. Девушка с каждой секундой утрачивала человеческие черты, становясь похожей на существо непонятного пола. Неожиданно легко спрыгнув со стола, она поползла вперёд. – Нет! – завопила аристократка и вжалась в стену. – Влад! Помоги! – Тебе конец! Услышавший крики возлюбленной Оболенский подбежал к спальне, но дверь была закрыта изнутри. – Даша! Что там происходит?! Дарья слышала знакомый голос, но была не в силах ответить. Тварь сидела прямо перед ней, подогнув под себя костлявые колени и улыбаясь окровавленным ртом. И почему она ещё не упала в обморок от страха? Сказывался большой опыт? – Я не боюсь тебя. Отступать было некуда. Она не сможет добраться до выхода, ведь существо преградило путь. В ответ тварь приблизилась к своей жертве вплотную. – Что тебе нужно? – не в силах совладать с собой, Дарья зарыдала. Существо зловеще захохотало и протянуло к девушке истерзанную руку. Та попыталась отстраниться, но монстр схватил её за волосы и ударил виском о стену. Удар был настолько сильным, что у несчастной потемнело в глазах. – Что ты творишь?! – закричала барыня. Тварь упивалась её страданиями, нанося новые и новые удары. Сквозь пелену, в которую погружалось её сознание, Дарья успела подумать, что скоро существо разобьет ей голову. Она больше не надеялась на спасение. – Даша, посмотри на меня! Это я, Даша! Влетевший в комнату Владислав потряс невесту за плечи и попытался заглянуть в её глаза, в которых не было ничего, кроме страха и безумия. Лежащая в кроватке Белочка проснулась и возмущённо плакала. – Дашенька! – снова позвал Оболенский, и Дарья подняла на него затравленный взгляд. А после согнулась пополам и завыла, как раненое животное. По её подбородку стекала слюна, смешанная с кровью, на виске виднелся лиловый синяк. – Эта тварь здесь… Она покалечила меня... – Успокойся, здесь никого нет. Только ты, я и Белочка, которая разорвётся от плача, если её не успокоить. Чего ты, моя маленькая? – Владислав обратил внимание на дочь. – У тебя нет никаких проблем. Это мы с мамой должны рыдать во весь голос. – Влад, это опять началось. Я не вынесу… – Началось, да! – в мужском голосе послышалась злость. – Не догадываешься, почему? Какого чёрта ты уехала от тётки и наотрез отказалась ехать к моему отцу?! Я делаю всё возможное, чтобы оградить тебя от переживаний! Кровью исхожу, обеспечивая тебе комфорт! А ты ведёшь себя так, словно тебе наплевать! Я бы со всем разобрался без твоего участия! – Не смей орать на меня! – Дарья изменилась в лице, блеснула глазами и резко встала на ноги. – Думаешь, тут только ты умалишенный?! Плохо понимая, что она делает, барышня схватила увесистую статуэтку вставшей на дыбы лошади, и уже хотела запустить ею в возлюбленного, но гипнотический взгляд Оболенского на этот раз подействовал и на неё, – она словно приросла к месту. – Догадываюсь, что ты хочешь сделать. Но подумай о последствиях. Этой штукой, будь уверена, можно убить. Мне-то будет уже всё равно, а вот что будешь делать ты, когда меня не станет? – Я не… – Дашенька, либо брось эту громадину в меня, либо заканчивай цирк. Молодой человек отвёл взгляд, и через пару секунд рука девушки ослабла. Позолоченный конь с громким грохотом упал на пол. – Прости, – пролепетала Дарья. Владислав кивнул. Страха перед возлюбленной не было совершенно, – он верил, что она никогда не потеряет над собой контроль до такой степени, чтобы убить его. – Я очень хочу тебя поцеловать, – прошептала девушка. Оболенский задумчиво покачал головой. Однажды он уже слышал эту фразу. Глупая девочка. Странная, глупая, но такая любимая. – Что же тебя останавливает? – спросил дворянин, подойдя к избраннице вплотную. Он помнил, что в ту самую ночь ответил точно так же. Притянув возлюбленного к себе, Дарья заткнула его рот продолжительным поцелуем, который был совсем не похож на всё то, что случалось с ними ранее. В нём не было ни намёка на нежность или чувственность. Владислав успел подумать, что так целовать способны лишь безумные люди. Через несколько секунд ему стало трудно дышать. Он попытался оттолкнуть партнёршу, но тщетно. А ведь она в буквальном смысле предпочитала его губы спасительному кислороду. Чувствуя сопротивление, Дарья распалялась ещё сильнее. Испустив низкий стон, она насквозь прокусила его нижнюю губу. Владислав сам имел дурную привычку прикусывать губы, но почему-то именно сейчас боль отозвалась в каждой клеточке его лица. Кровь заструилась по подбородку и совсем скоро оказалась на губах партнёрши; почувствовав солоноватый привкус, та отстранилась. – Даша… – прохрипел Владислав. – Ты сделала мне больно! – Влад, я так тебя люблю… – Такая любовь бубонной чумы хуже, – усмехнулся Оболенский, но тут же запутался израненными губами в тёмных волосах. – Всё хорошо, слышишь? Не пугай меня. Дождь за окном усилился. Пора было завершать начатое. *** – Этот запах. Чувствуешь? Такой отвратительный! – Дарья сунула под нос избраннику руку уже бывшего мужа. – Вечно от него воняло непонятно чем. Каждый раз, когда он со мной говорил или пытался затащить в постель, я чувствовала… – Пахнет исключительно кровью, – скривился Владислав. – Скажи, тебе совсем его не жалко? За долю секунды девушка успела изменить положение тела. Теперь она сидела спиной к нему, уткнувшись лицом в ладони. – Жалко, мой милый, у пчёлки в жопке. У Оболенского не осталось сил спорить. Ему казалось, он вот-вот упадёт, но тело почему-то не реагировало на смертельную усталость, и он продолжал стоять прямо, как штык. – Почему всё так получилось? – протянула Дарья, наблюдая, как тело отправляется в наскоро выкопанную яму. – Потому, что бог умер, и теперь вокруг одна жестокость. В жидкой грязи валялись несколько женских колец. Они выпали из кармана пиджака Николая и явно ранее не принадлежали Дарье; наверное, хотел сделать подарок своей новой пассии. – Молодой ещё. Жить бы да жить. Хотя чёрт с ним! Всё равно слова доброго не стоил. Летом, в какой-нибудь безлюдной местности, было бы намного проще. Кинули бы его в реку, да делу конец; вода всё примет. А сейчас повозиться придётся. Владислав копал полтора часа, изредка переводя дух. Холод отступил, напротив, навалился такой жар, что захотелось избавиться от одежды. – Впервые взял в руки лопату. И при таких нехороших обстоятельствах! Даша, ты чего замолчала? Парень обернулся и услышал сдавленное мычание. Его невеста кромсала свои запястья ножом; каким идиотом он был, когда оставил его на видном месте! – Прекрати! – крикнул Оболенский, попытавшись вырвать из её рук орудие недавнего убийства. Не помня себя от боли, Дарья ударила его по лицу и собралась бежать. Владислав схватил её и повалил на траву. Капли проливного дождя хлынули на разгорячённое девичье лицо, бедняжка начала отплёвываться и задыхаться. – Зачем ты это делаешь?! – Владислав тяжело задышал и ослабил хватку. В ответ возлюбленная вновь разрыдалась, переходя на крики, в которых угадывались слова: «прости» и «я не хотела». – Ну-ну… Всё, – дворянин опустился рядом и переложил вздрагивающее тельце на свои колени. – Пойдём в дом? Мы скоро уедем отсюда, обещаю. У нас будет прекрасная усадьба, большая ванна, красивые настенные часы, старинные картины. Да всё, что захочешь… – А сколько у нас будет детей? – Попозже об этом подумаем. *** Через десять минут Дарья, такая же растерянная и растрёпанная, сидела на кровати, осматривая свои залитые кровью запястья. Сидящий рядом Владислав смачивал куски простыни раствором с резким запахом. Девушка скорчилась от боли, когда один из кусочков лег на порез, легко ударила возлюбленного по руке, но тот и бровью не повёл, лишь надёжно зафиксировал примочку. Процесс происходил в полном молчании, но глаза влюблённых часто встречались, и эти взгляды всё говорили сами за себя. От прежней злости и исступления не осталось и следа. Сейчас они выглядели глубоко несчастными и спокойными. Закончив процедуру, Владислав направился к двери, но Дарья пискнула, выразив протест. Она указала сначала на прокусанную губу будущего мужа, затем – на оставшиеся лоскуты простыни, и через минуту принялась смачивать ткань и обрабатывать его увечья. Оболенский стойко терпел боль, лишь иногда шипел сквозь зубы. Когда всё закончилось, он взял на руки Белочку, забрался в угол кровати и задремал. Дарья положила голову на его колени и тоже провалилась в сон. *** Дождь лил уже третьи сутки подряд. Грозно-синяя туча закрывала половину неба, но уже наступал рассвет, и можно было увидеть тонкие лучики осеннего солнца. Осторожно запела незамысловатую песню одна из ранних пташек. Всё это время измученные молодые люди провели в полудрёме. Владислав плохо помнил, что происходило после того, как он закопал последний труп. Кажется, услышав стук в дверь, он даже заставил себя подняться и расплатиться с соседкой за банку свежего молока, после чего снова лёг рядом с Дашей и дочерью. На этот раз его разбудили холод и шум ветра за окном. Парень с трудом разлепил глаза; сразу возникло чувство, что он осматривался и дышал сквозь липкий кисель. В желудке засосало от голода, и Владислав вгрызся зубами в остатки пирога, лежащие на прикроватной тумбочке. Ведьмочка спала, обняв его правую руку. Её ресницы беспокойно подрагивали, губы рвано втягивали воздух. Белочка ворочалась, временами морща носик. В комнате стоял полумрак, пахло мокрой землёй и травой. Оболенский сделал попытку с головой укрыться одеялом, и Дарья, почувствовав возню, приподнялась на локте. – Который час? – слабо спросила она. – Господи, кажется, я проспала вечность. – Думаю, около пяти утра. Ты замёрзла? – Владислав подоткнул плед и обнял возлюбленную. – Да, зябко. И печь истопить некому… – девушка всеми силами старалась выбросить из памяти картины недавних событий. – Зачем ты так одеяло натянул? Мы будто в гробу лежим. – Глупости, – молодой дворянин тяжело откинулся на спинку кровати. – Мы будем жить как в сказке, долго и счастливо. – Не будем, – она помотала головой, будучи уверенной в трагическом завершении их истории. – После такого, уже понятно, что ничего хорошего не получится. Всё, мне надоело. – Ты куда? – Нужно встать и растопить печь. Иначе Белла замёрзнет. – Знаешь, – Владислав сел на кровати, обняв колени. – Мы с тобой начнём новую жизнь. – Конечно. Нам бы с проблемами из старой жизни разобраться. Разговор был прерван очередным стуком в дверь. Дарья застонала, опускаясь на подушки. Кто бы это ни был, ей хотелось только есть и дремать. Давать отпор и что-то выяснять она была не в состоянии. Оболенский на негнущихся ногах пошёл к выходу из спальни. В коридоре воздух был ещё прохладнее, а атмосфера – мрачнее. Ледяная змея уютнее устроилась на груди, – дворянин ожидал опасности отовсюду и даже успел подумать, какую речь произнесёт перед казнью. На всякий случай нужно прихватить что-нибудь тяжёлое… – Влад! Почему так долго? Ей-богу, устал стучать! Высокий светловолосый мужчина дружески похлопал парня по плечу. Его серые глаза смотрели заинтересованно и радостно. – Отец? Что Вы здесь делаете? Какого чёрта?! – вспылил Владислав, разжав кулаки. – Даша, наверное, напугалась до полусмерти! Сколько раз Вам повторять, нельзя заявляться в чужой дом с первыми лучами солнца, да ещё без предупреждения! – Господи, что с тобой? Младший Оболенский выглядел очень болезненным и растерянным: на его щеке виднелся след от подушки, под глазами пролегли мешки, голова была перевязана, на губе и над бровью красовались ссадины. – Извини, я не хотел тебя напугать… – Константин на ходу формулировал мысль. – Просто я уезжаю. Вот и решил попрощаться. Владислав цокнул языком. Театр абсурда! До этого они не виделись два с половиной года и не особо страдали. А теперь родитель уезжал на полгода и устраивал вычурные сцены прощания. Для кого? Тут зрителей с цветами не было! В любой другой день Константин бы упрекнул отпрыска в негостеприимстве, спросив что-то вроде: «Долго мы будем на пороге стоять?», но напряжённая атмосфера сказалась и на нём, – мысли спутались, и что-то подсказало, что хозяина дома лучше не трогать. К счастью, тот сам справился с оцепенением: – Что Вы стоите, проходите. Погода не располагает к разговорам на улице. Константин Борисович последовал за сыном и, войдя в коридор, окончательно убедился в неправильности происходящего и излишней мрачности обстановки: стены здесь казались более ветхими, чем раньше, отовсюду дули сквозняки, в углу валялись старые тряпки. – Сын, ответь честно, что произошло? Почему ты выглядишь так, будто на войне побывал? Где Дарья Григорьевна? И почему в доме так холодно? – Подрался с медведем, решив отдохнуть от барских дел, – в привычной для себя манере съязвил парень. Твою мать, почему родителя принесло именно в это время? И зачем столько пустых вопросов? – Дарья спит вместе с дочерью. А в доме холодно, потому что печь некому растопить. Девок пришлось распустить. Не буду отчитываться, почему. – Как? Но… – Хватит меня допрашивать! Начинающийся спор был прерван появлением Дарьи. Увидев её, гость невольно отпрянул. Да она выглядела ещё неряшливее, чем его сын! – Здравствуйте, Константин Борисович, – поздоровалась невестка. – Что же Вы не предупредили, что собираетесь заглянуть? Мы не подготовились. – Да я вроде не Пётр Первый, чтобы к моему приезду готовиться. Хотя, конечно, если у вас здесь каждый день такое… Владислав насилу взял себя в руки. Нужно было растопить печь, соорудить закуски и искупать Белочку. Сильнейший стресс – это, конечно, ужасно, но базовые потребности и обязанности никто не отменял. Если бы под ногами не путался отец, всё было бы намного проще. – У меня к Вам есть разговор, по поводу родового поместья и нашего скорого отъезда из деревни. Но перед этим мне нужно сделать кое-какие дела. Сможете задержаться минут на двадцать? – Что же так официально? – стушевался Константин Борисович. – Конечно, смогу. На самом деле, у него было очень мало времени. Но сын крайне редко обращался к нему с просьбами, и он не мог пренебречь таким моментом. *** – Влад, ты знаешь, как я к тебе отношусь. Можешь сколько угодно иронизировать на этот счёт, но я тебя по-своему люблю и уважаю за твою твёрдую позицию и независимость от мнения окружающих. Я тебя во многом понимал и поддерживал, даже с твоим романом с замужней девушкой смирился, хотя другой родитель и слушать бы о такой грязи не стал. Почему-то это «по-своему люблю» всегда звучало жалко и обозначало что угодно – привязанность, интерес, благодарность, но не любовь. Но Владислав решил не высказываться, ибо впервые за долгое время чувствовал себя более-менее отдохнувшим и просто наслаждался теплом помещения, звуком потрескивающих в печке дров и вкусом травяного чая. Сейчас они производили впечатление большой дружной семьи. Владислав миролюбиво общался с отцом, на руках у которого дремала накормленная Белочка; такая крохотная и милая. Опасения Константина Борисовича не находили подтверждений, девочка росла без каких-либо серьёзных заболеваний. И дедушка, и молодые родители мало-помалу успокаивались. А Дарья сидела в кресле, которое незадолго до этого младший Оболенский передвинул в угол кухни. Девушка чувствовала себя неловко, слушая столь личные разговоры мужчин, но боялась оставаться в спальне одна. На её виске ещё виднелся лиловый синяк, который она прятала за волосами. Скрытые под длинным рукавом раны на запястьях болели. – Я никогда не вмешивался в твою жизнь и ничем не напрягал, кроме редких незапланированных визитов с утра пораньше. Заметь, я даже сейчас не устраиваю расспросов по поводу того, что у вас здесь произошло, почему ты такой побитый и зачем распустил прислужниц. Это только ваше дело. Но касаемо твоего вопроса – это исключительный случай, когда я выскажусь против, – гость откашлялся, ещё раз тепло взглянул на внучку, затем продолжил: – Не дело это – родовую усадьбу продавать. Я понимаю, в Москве за вами долго шлейфом будет тянуться эта неприятная история. Но… Сын, как я говорил ранее, я уважаю тебя за то, что тебе на всех плевать. Ты всегда смеёшься в глаза своим страхам. Вот я так не могу. Я, увы, вынужден прислушиваться к мнению окружающих, для меня важна репутация в обществе. Влад, ты наделён очень нужной чертой характера; не отказывайся от неё, не прогибайся под боязнью сплетен. Молодой человек криво ухмыльнулся. Конечно, отец не догадывался, что дело не в сплетнях, что всё гораздо серьёзнее, и их пребывание в Москве могло обернуться страшными последствиями. Хотя, если они сейчас исчезнут из поля зрения, переехав в другой город, это будет выглядеть ещё подозрительнее. Всю жизнь скрываться не получится. – Это будет моя самая глобальная просьба к тебе. Конечно, ты всё ещё можешь поступить по-своему, но, Влад, если тебе дорога память о маме и если я для тебя хоть что-то значу – одумайся, пока не поздно. Не продавай родовое поместье. Если кто-то и должен жить, растить детей и умереть в этих стенах, то только ты. – Вы серьёзно? – вопросил Владислав, подняв на собеседника удивлённые глаза. – Говорить в таком контексте о памяти матери – кощунственно! – Влад, – неожиданно подала голос Дарья. – Хватит, пожалуйста. Твой отец прав. Не нужно ничего продавать. Достаточно того, что я осталась без своего поместья. После всего произошедшего мой отец меня и на порог не пустит. Мы должны сохранить твоё имение. Нельзя направо и налево разбрасываться огромными клочками земли и трёхэтажными усадьбами. – Вот! – восторжествовал Константин Борисович. – Послушай умного человека! Я тебе о том же говорю. Спасибо, Дарья Григорьевна. Владислав бросил на возлюбленную полный трепета взгляд. Даша знала, что этот разговор он начинал с огромной тяжестью на сердце, ибо сам считал продажу родительского дома чем-то очень неправильным. Та усадьба – единственное место, где он чувствовал себя комфортно. К тому же, очень не хотелось в такое непростое время заниматься тягомотиной, связанной с подыскиванием покупателей и перевозкой вещей. Владислав пошёл на этотот шаг только ради избранницы, так как знал, что ей будет тяжело оставаться в Москве. Но время затягивало все раны Дарьи, нанесённые ей плевками вслед. Оставалось лишь горькое послевкусие несправедливости. – Отправляйте моих крепостных обратно, – решительно произнёс молодой человек. – Тимофей присмотрит за поместьем, пока мы не вернёмся. А это, думаю, будет скоро. Дарья вжалась в кресло, каждым мышечным волокном ощутив, как растворялась её недавняя непоколебимость. Единственный влиятельный человек, который мог встать на их защиту, уезжал за тридевять земель. Совсем скоро они с Владом останутся совсем одни. Хватит ли у них сил справиться с грузом проблем, которые куда серьёзнее всего, с чем они сталкивались ранее? – Не спрашивайте ни о чём! – продолжил Владислав, видя, что отец собирается что-то сказать. – Я пойду Вам навстречу и не стану продавать поместье. Что будет дальше – только моё дело. Скажу одно – я почти уладил проблему с мужем Дарьи. Вскоре мы поженимся. Надеюсь, Вы будете присутствовать на свадьбе. Константин нервно постучал пальцами по столу. В нём боролись гордость и страх за единственного сына. Он давно сочувствовал этой ненормальной любви: Влад страдал, радовался, погибал, возрождался вновь и, казалось, не мог дышать вдали от водопада девичьих волос цвета зимней ночи и алебастрового лица. Оставалось только догадываться, на что способны подтолкнуть такие чувства. Уж не додумался ли сын подсыпать яд в стакан неугодного господина? – Я не стану вмешиваться, но я хочу, чтобы ты знал, что всегда можешь ко мне обратиться. Да, я уеду, но не перестану быть твоим отцом. Я первым делом вышлю вам свой новый адрес. И если ты столкнёшься с трудностями, в том числе, денежными… – Я понял, – прервал его монолог собеседник. – Спасибо, папа. Обязательно обращусь к Вам, если возникнет необходимость. – И на свадьбу я, конечно, приеду. Как же, однако, не вовремя! Только приедет в Европу – и через пару месяцев нужно будет посетить свадьбу сына. Но выбора не оставалось. Константин должен был дать благословение. *** – Ну что такое? – ударил себя по лбу Владислав, поближе рассмотрев аккуратный конверт. – Он может хотя бы один раз приехать и не свернуть мне кровь? Дверь за отцом захлопнулась около часа назад, и теперь молодой аристократ мог дать волю эмоциям. – А что это? – без особого интереса уточнила Дарья. Ей казалось, что прошедшие часы тянулись мучительно долго. Всё это время она, не переставая, рассматривала свои ладони, волосы, платье, и очень боялась, что гость заметит что-нибудь подозрительное: страх в её глазах, синяк на виске или капли крови на одежде. – Путёвка на воды, на две недели. Нервы, видите ли, подлечить! А то я, мол, много на себя взваливаю и сильно устаю. Опять скрытые упреки! А я нервничаю как раз от его вопросов… – Влад, дорогой, не заводись. – Но ему всё равно. Ему лишь бы показать: «Вот, я сделал, я помог, я позаботился». Ещё этот его отъезд в Европу! За дурака меня держит, делами прикрывается. На самом деле, всё гораздо проще. Наверное, нашёл там себе молоденькую дамочку, вот и решил её осчастливить. Владислав понимал, что перегибал палку. Но хотя бы рядом с Дарьей ему не требовались манерность и вежливость; даже если она его не поймёт, то хотя бы не осудит. – Ну да ладно. Я одну замечательную штуку придумал, – с этими словами Оболенский достал из кармана две жёлтые шерстяные нити. – Это поможет нам измениться в лучшую сторону. – Да куда там! – недоверчиво скосила взгляд барышня. – Это ведь обыкновенные нитки. – Они, конечно, обыкновенные, но ты послушай! – не успела она опомниться, как Владислав завязал нить на её запястье. – Отныне тебе нужно прожить две недели без слёз, истерик и дурных мыслей. И если справишься, по истечению установленного времени уберёшь нить. – А если не справлюсь? – Тогда начнёшь сначала. Рано или поздно всё равно получится. Завяжи мне такую же штуку. – Не знаю, – ответила Дарья, завязывая на запястье возлюбленного самодельный браслет. – Это как-то по детски. – Вот ты не попробовала, а уже ворчишь! Так делала моя мама, а она была очень мудрой женщиной и никогда бы не посоветовала чепухи. А мне, в свою очередь, нужно не срываться на окружающих. И тоже не думать о плохом. – Я уверена, у нас всё получится. – Я так рад, что ты меня поддержала! Дарья ещё раз прокрутила в голове словосочетание «новая жизнь». Последний раз силу данных слов она чувствовала, когда тётя укладывала в сумку её вещи, а она сама смотрела в окно и не могла поверить, что скоро отправится в Москву, где совсем другая атмосфера, люди, дела... Да, переезд обернулся роковыми событиями. Было бы куда безопаснее остаться в деревне. Но это казалось сущими мелочами, по сравнению с тем, что она встретила здесь свою первую и последнюю любовь. Ох, как же это звучит! – Ой! – девушка вдруг вздрогнула и закрыла лицо ладонями. – Не могу. – Что с тобой, ласточка? – Если бы я не упала в обморок недалеко от твоей усадьбы, мы бы не познакомились. Даже представить страшно! Как бы я жила тогда? – Мы бы встретились на твоей свадьбе, – напомнил Владислав, но тут же обозлился на себя. – Или где-нибудь ещё. – Интересно, получилось бы у нас что-нибудь, если бы мы столкнулись на каком-нибудь светском приёме или просто на улице? – Даже не сомневаюсь, что получилось бы. – Словно закон судьбы, – Дарья мечтательно прикрыла глаза. – Любимые должны быть вместе. Владислав предпочёл промолчать. Он не любил подобные разговоры, но в глубине души начинал верить в хитросплетения судьбы. – Мы больше не будем делать плохих вещей, правда? – спросила Ведьмочка, глядя на него с такой надеждой, что у него подкосились ноги. – Никогда, – заверил парень, убрав прядь волос с её лица. *** – Au revoir et aime moi. На латинском звучит как: «Vale et me ama», что в переводе: «Прощай и люби меня». Какие ещё красивые латинские фразы существуют? – Владислав изменил положение тела, поудобнее устроив дочь на своих коленях. – Ты ещё не уснула? Что ж, тогда продолжим. Dum spiro, spero: «Пока дышу, надеюсь». А это я, пожалуй, запишу. Он потянулся к чернилам. Белочка захныкала, выражая недовольство. – Ну что ты такая плакса? – взяв чернила, перо и бумагу, молодой отец снова забрался на кровать и накинул на плечи одеяло. Он чувствовал резь в глазах и озноб. Так было ещё за завтраком, но тогда он списал это на переутомление, зато сейчас был уверен, что дело в простуде. Главное – не дышать на Беллу, и вообще, поменьше её трогать, дабы не заразить. Пусть лежит на его коленях, пока не уснет. Но отдохнувшая за день Белочка и не думала засыпать, а лишь тихо посапывала, смотря вокруг глазами-бусинками. – Как ты, однако, похожа на меня, – вполголоса произнёс Владислав. – Хотя, если подумать, не очень-то тебе и повезло. Иметь настолько заострённые скулы врагу не пожелаешь. Высунув из-под одеяла пухлую ручку, Белла ухватилась за его халат. – Нормальные люди в такое время спят. Твоя мамочка, наверное, уже десятый сон видит. А мы сидим, латынь осваиваем. Но вообще, я несказанно рад тому, что ты у меня есть. Теперь мне нескучно коротать бессонные ночи, а ещё мне очень интересно наблюдать, как ты растёшь и развиваешься. Продолжим. Аut vincere, aut mori: «Или победить или умереть». Белла снова принялась копошиться. Оболенский сдержанно засмеялся: – Не нравится латынь? Ну извини, других книг я с собой не взял. Да и краски в спальне остались. Может, тебе будет интересно послушать истории из моего детства? Твоей маме они очень нравятся. Правда, скажу по секрету, половину из них я выдумал. Как хорошо, что я могу делиться с тобой чем угодно! А ты об этом никому не расскажешь, потому что пока не умеешь говорить. Владислав устало потёр глаза, затем переложил дочку на подушку и прилёг на край кровати. – Сейчас я тебе, Белочка, поведаю увлекательную историю. Однажды весной, когда лёд на реке уже начал таять… *** Он лежал на берегу моря, словно выброшенный туда приливом. Его ноги ласкали волны прибоя, волосы лохматил ветер. – Хочу, чтобы мои мысли были где-то не здесь, – раздался рядом чей-то мелодичный голос. – Хочу на небо, чтобы полетать на облаках. Какие, однако, странные желания. В нынешних реалиях «хотеть на небо» равносильно желанию смерти, а это очень неприятный процесс, да и родных жалко. Вдалеке слышались крики чаек. Сомкнутые веки Владислава тревожили солнечные лучи. По телу разливалось тепло; нет, даже не просто тепло, а жар. Он закашлялся, уткнувшись в песок, и тут же ощутил, как крупицы набились в ноздри и полуоткрытый рот. – Хочу зарыться в белый песок руками, набирать его в жмени, пропускать сквозь пальцы, – тот же голос, но теперь с печальной интонацией. А над чем, собственно, грустить? Хочешь – так заройся, кто мешает? – Хочу на ощупь отыскивать ракушки и ощущать безграничное счастье… Чёрт, почему его так колотит? – Влад, любимый, тебе плохо? Владислав попытался поднять голову, дабы ответить, но не нашёл сил. – Белла, иди к маме на ручки… Вот так. Влад, ты меня слышишь? Оболенский проснулся, почувствовав касание ко лбу. Он сразу понял, что это пришла Дарья, – никто, кроме его возлюбленной, не имел столь нежных ладоней. – Бедный, у тебя жар! – девушка пригладила его растрёпанные волосы и поцеловала в висок. – Приподнимись немного. Я тебе чай принесла. Что ж ты разболелся, родной? Я ведь ещё вчера заметила, что ты неважно себя чувствуешь. Может, доктора пригласить? – Нет, это банальная простуда, она быстро пройдёт. Ничего не нужно, просто посиди со мной. А где Белочка? – Я отнесла её в кроватку, не волнуйся. – Ты только не подумай, я на неё не дышал. Надеюсь, всё обойдется. – Что-то вы у меня прихварываете в последнее время. Непорядок. Ох, как тебя знобит… – Нестрашно… – заверил Владислав и чуть отстранил от себя избранницу. – Ты бы не прижималась ко мне, я боюсь тебя заразить. – Что за глупости! Сейчас я тебя согрею. Дарья быстро стянула с себя ночную сорочку и нижнее белье. Владислав сдержанно застонал, когда обнажённое девичье тело оказалось совсем рядом. Он понимал, что жена хотела согреть его своим теплом, но это, напротив, лишь усилило его дрожь. – Теперь тебе не холодно? – спросила Дарья и приподняла правую руку, на безымянном пальце которой блеснула его семейная реликвия. – Я так боюсь его потерять. Постоянно проверяю… – Я не до конца осознаю, что ты делаешь, но мне это очень нравится, – казалось, сердце молодого аристократа замерло, едва руки девушки заскользили по его телу. – Я согреваю тебя, – шёпотом ответила она. – Это не пройдёт бесследно. Ты заболеешь. – Скажи, а я всё так же привлекательна, как в нашу первую ночь? – спросила Дарья, зарывшись лицом в чужие белоснежные волосы. – Очень глупый вопрос, – Оболенский лукаво улыбнулся. Его по-прежнему бил озноб, но уже не от болезни, а от волнения. – Ты всегда будешь самой красивой, самой желанной и самой любимой девушкой… – у него язык не повернулся назвать невесту «женщиной»: очень уж она юная и чистая. – Моей девушкой, – он обхватил её бёдра, и серо-зелёные глаза напротив возбуждённо заблестели. – Ты – навсегда моя самая немыслимая и страстная мания. Владислав замолчал и вдруг впился в рот избранницы жадным поцелуем, хотя остатки разума кричали ему, что так делать не стоит. Но справляться с собой не было ни сил, ни желания. Не ожидающая столь активных действия Дарья резко дёрнулась. – Ты просто создана для меня. Наши чувства пронизаны безумием, но я никогда о них не пожалею, и не устану наслаждаться тобой. – Ты, кажется, согрелся, – горячо прошептала девушка, припав к его нижней губе, на которой по-прежнему виднелся след от её укуса. Данный шрам стал своеобразной меткой: этот человек принадлежал только ей. Именно он раскрыл в ней природную чувственность, не оставил на её теле ни одного участка, которого бы не коснулся, полностью искупал в своей нежной страсти, навсегда приручил к себе. Он был её первым мужчиной, и он же останется единственным. Ей больше никто не нужен. И с каждым днём она влюблялась всё сильнее. *** Незаметно и неожиданно землю снова укрыло полотном первого снега – чистейшего, мягкого и обжигающе-холодного. Владислав почувствовал, что попал в замкнутый круг. Казалось, совсем недавно он так же заботился об отсутствии сквозняков в доме и растапливал снег на печи, и вот опять приходилось делать то же самое. Поскорее бы вернуться в родовую усадьбу. Там хотя бы стены не ветхие и за растопкой камина будет кому следить. Молодожёны вели затворнический образ жизни. Дни для них сплелись в сплошное ожидание. Сейчас приедет полиция, ворвутся родственники покойного, ещё что-нибудь произойдёт… Выходя на улицу, Владислав обводил прохожих понурым взглядом. Казалось, кто-нибудь из них сию секунду покажет на него пальцем с криком: «У него руки по локоть в крови! Он убил двух ни в чём не повинных людей!» Но этого не случалось. В театр он перестал ходить. Работать в таком настроении было пыткой, всё валилось из рук. Да и за Белочкой был нужен постоянный присмотр. Две недели давно прошли, но влюблённые не снимали шерстяных нитей с своих запястий. Даже Дарья помаленьку успокаивалась. Она с каждым днём сильнее убеждалась в надёжности своего избранника, и до последнего хотела верить, что он от всего защитит её и дочь. В один из дней, что олицетворял собой небезызвестные «мороз и солнце», дворянка решила выйти на улицу и подышать воздухом. Всё-таки, если постоянно находиться в четырёх стенах и думать, какой ужас ждёт их дальше – можно окончательно сойти с ума, а она не имела на это права. Усевшись на лавочку, Дарья потёрла друг о друга ладони и прикрыла глаза. А ведь она желала не так уж много: жить спокойно – без истерик, припадков, видений и кровопролитий. Любить, и чтобы из-за этих чувств от неё не шарахались, как от больной. Быть любимой, и чтобы это не было обременено протестами. Звуки чужого сиплого кашля заставили Дарью открыть глаза. В нескольких метрах от неё стояла одетая в коричневые лохмотья старуха. Её седые волосы развевались по ветру. Она опиралась на трость, похожую на гнилую корягу. Минута прошла в полной тишине. Дарья словно приросла к скамейке, не в силах пошевелиться. Но потом кое-как заставила себя посмотреть в глаза незнакомки – они оказались абсолютно белыми, без зрачков. – Все в землю лягут, – послышался старческий голос. В следующее мгновение карга двинулась к аристократке, но сделала это не шагами и даже не ползком. От увиденного барыня едва не упала в обморок: бабка плыла по воздуху; было хорошо видно, что её ноги не касались земли. Дарья попыталась вспомнить хотя бы одну молитву, которым её учила тетя, но в голове была звенящая пустота. Теперь старуха стояла от неё на расстоянии вытянутой руки. Она не выдыхала пар, а значит, вовсе не дышала. – На твоих руках кровь! – костлявый палец указал на девушку. Дарья поморщилась от трупного смрада. – А ну, пошла отсюда, ведьма старая! – неожиданно раздался рядом ещё один, молодой и резвый голос. – И чтоб впредь духу твоего в этих местах не было! Сознание дворянки не выдержало напряжения, и она упала лицом в снег. – Эй, очнись! Что же ты впечатлительная такая! Первое, что она увидела, разлепив глаза, было лицо рыжеволосой девушки. – Наконец-то! – облегчённо вздохнула незнакомка. – Я уж волноваться начала. – Она не дышала! – пробормотала Дарья, заглянув в глаза своей спасительницы, которые оказались ярко-зелёными. Аристократке на ум пришли все известные ей героини любовных романов, – в них всегда были красавицы с такими же большими глазами цвета изумрудов. – Да ну её! Ходит тут, гостей наших пугает. Ты ведь тоже не местная? Дарья испытала странное удовольствие от того, что девчонка общалась с ней на равных. Обычно люди, с которым ей приходилось контактировать, либо отвешивали ей поклоны до земли, либо падали в ноги. – Я живу здесь больше года, – барышня поднялась на ноги и отряхнулась от налипшего снега. – Но ни разу не видела эту старуху. – Неудивительно! – охотно отозвалась собеседница. – Она появилась здесь совсем недавно. Местные поговаривают, что на метле прилетела. А меня, кстати, Оля зовут. – Дарья, – представилась девушка. Она, так редко встречавшая на своём жизненном пути новых людей, теперь во все глаза рассматривала свою спасительницу. Ольга была недурна собой, имела миловидные черты лица, которые, правда, сильно разнились с аристократической внешностью её новой знакомой. Её щеки были румяными и пухлыми, небольшой нос, несмотря на холодное время года, был усыпан веснушками, ярко-рыжие волосы доходили до лопаток; в несколько их прядей были вплетены какие-то деревянные штучки, забавно стучащие друг о друга при дуновении ветра. Одета Ольга была тоже необычно: на ней было светло-коричневое платье, подол которого украшали странные узоры, и потрёпанный полушубок. На руках и шее болтались браслеты и цепочки из древесины. Дарья помнила, что Владислав советовал ей быть аккуратнее с новыми знакомствами, но от этой девчонки исходило что-то тёплое и светлое. Она совсем не вызывала страха, недоверия или волнения. Словно прочитав её мысли, Ольга улыбнулась. – Понимаю, моё неожиданное появление могло тебя удивить. Но, уверяю, меня не стоит бояться. Я не причиню тебе вреда. – А ты сама не ведьма случайно? А то смотри, здесь полно церковников. – Почти. Но я не имею ничего общего с той бабкой! Меня в округе цветочной кикиморой кличут. – Почему цветочной? – Цветы очень люблю: и живые, и засушенные. Отвары из них делаю. А вообще, – вдруг добавила девушка, – ты больше на ведьму похожа: такая бледная кожа, чёрные волосы… – Это от природы, – смутилась дворянка. – Не обижайся! – Ольга дотронулась до её плеча. – Я не со зла. Ты красавица. Я всегда мечтала иметь такие черты лица. Наверное, от женихов отбоя нет? – Какие женихи? – Дарья посмотрела на свою новую знакомую так, словно та нанесла ей страшное оскорбление. – У меня уже есть муж и маленькая дочь. – Ого! Извини, я ведь не знала. – Да ничего страшного. Кстати, я никогда не видела не только эту старуху, но и тебя. Хотя неудивительно. Я редко покидаю пределы дома. А расскажи о ней подробнее? – Ой, да что говорить? – вопросом на вопрос ответила Оля. – Как я уже поведала, она появилась здесь недавно. Откуда пришла или прилетела, никто не знает, вот и сочиняют небылицы. Живёт она в том лесу, что на окраине, в самой чаще. Я сама не видела, но, говорят, у неё крохотный домик; к счастью, без курьих ножек. Несколько людей якобы были свидетелями того, как она превращалась в свинью, кошку, а то и в девицу-красавицу. Матери иногда пугают своих чад рассказами о том, как она из непослушных детей по ночам кровь пьёт. Она часто появляется будто из воздуха, а люди бегут от неё, как от огня. Но когда нужда заставляет, сами приходят. – Зачем? – удивилась барыня. – Да по разным причинам: кому милого приворожить, кому порчу на недоброго соседа наслать, но чаще всего просят ближнего от хвори избавить. Говорят, она помогает даже тем, кто уже одной ногой в могиле. За свои услуги денег не берёт, но обязательно забирает что-то другое. А что именно – не знают даже те, кто к ней обращаются. У кого красоту отнимает, у кого голос, у кого способность любить. Некоторые после такой «помощи» не могут иметь детей, постоянно испытывают чувство голода, а то и вовсе, умирают в очень скором времени. Поэтому пошла бы она к дьяволу вместе со своими услугами! – Вот это история! – поёжилась Дарья. – А с дыханием что? – А вот этого не знаю. Может, правда не дышит, а может, ещё один приём для запугивания. Когда увидишь её в следующий раз, не бойся. Крикни громко, чтобы прочь шла. Она только страхами людскими и питается. – Хватит. Не хочу больше о ней слышать. Спасибо тебе. Я пойду в дом. – Нет, пожалуйста! – вдруг взмолилась Ольга. – Давай ещё поболтаем. Со мной так давно никто не разговаривал! Я уж думала, совсем одичаю и речь человеческую забуду. – Здесь слишком холодно. – Я могу тебя отогреть, – Оля улыбнулась и, не дожидаясь согласия, стала растирать ладони Дарьи. – Что с твоими руками? – тихо спросила та. – Они у тебя слишком... – Слишком тёплые? У меня такая энергетика. Кстати, я заметила, что твоя энергетика тоже очень сильная. В тебе живёт настоящая любовь. – Ого… – Думаю, хватит нам стоять у забора. Я приглашаю тебя к себе на травяной чай. – На чай? Я даже не знаю. А где ты живёшь? – Недалеко отсюда. У меня небольшой, но уютный дом. А потом я смогу проводить тебя обратно. – Ну хорошо. Ольга просияла, а Дарья успела подумать, что бы сказал Владислав, если бы узнал, что она, наплевав на его предостережения, собиралась в гости к почти незнакомой девушке; и делала это даже не из-за желания угодить Ольге, просто ей, в самом деле, стало интересно, кто эта девушка, что за цветы она засушивает, и как вообще живёт. *** Вопреки ожиданиям дворянки, дом её новой приятельницы представлял собой не избушку ведьмы, в которой полно всяких колдовских штук, вроде котлов для варки снадобий и черепов животных; уже потом, приглядевшись, она поняла, что кое-что из вышеперечисленного здесь всё же было, но в небольших количествах, и совсем не бросалось в глаза. Интерьер дома, состоящего из одной комнаты, ванны и кухни, был скуден. Кухня представляла собой большой стол, стул без спинки, занимающую почти всё пространство печку и тумбочку, на которой разместились две пустые тарелки, кружка с синеватой жидкостью и кувшин с водой. В комнате стояли кровать и книжный шкаф. На стенах висели выполненные природным углем рисунки, пучки засушенных трав и грибов. Под ногами лежал мягкий ковер зелёного цвета. Возле кровати был небрежно расстелен кусок простыни. – Это для Аси, – улыбнулась Оля, заметив непонимающий взгляд гостьи. – Моей кошки. Правда, её сейчас нет. Она часто уходит, но всегда возвращается. Садись. Дарья подумала, что ещё ни разу не сидела на такой неудобной мебели. Ольга подошла к тумбочке и извлекла из неё чайник, в который тут же плеснула воду, и поставила на печку. – Сейчас вода закипит, мы с тобой травяного чаю попьём, – сказала она, затем снова сунула руку в недра тумбочки и вытащила стеклянную баночку, доверху наполненную лепестками. – Вот, из этого самый вкусный отвар получается. Понюхай. – Да, пахнет замечательно, – кивнула гостья. – А что это за цветы? – Я сразу не вспомню, я ведь их с весны собираю. Нужно в записях посмотреть. – Подожди, не суетись. Лучше расскажи, как ты увидела мою энергетику? – Ой! Этого ты не поймёшь. Сложное дело, годами тренироваться нужно. Да и не стоит оно того, если честно. Ибо в итоге умение тебе даётся, но не в полной мере. – Как это? – спросила аристократка, пытаясь удобнее устроиться на стуле. – А вот так! Я вижу только светлые качества и чувства человека. Поэтому я знаю, что внутри тебя живёт сильное чувство, именуемое любовью, но на этом мои познания о тебе заканчиваются. – «Старуха сказала, что на моих руках кровь, – подумала Дарья. – Потому что она настоящая ведьма, знающая всё обо всех. А Оля молчит. Не может видеть и чувствовать плохое». Закипела вода в чайнике. Рыжеволосая девица сняла его с печи, достала с полки две кружки и быстро разлила в них кипяток. – Этот чай лучше пить остывшим, тогда от него будет польза. Он поднимает настроение и избавляет от бессонницы. – О, как раз то, что мне нужно. Несколько минут прошли в молчании, затем Ольга сказала, что напиток готов; он имел тонкий аромат, в котором угадывались не только цветочные, но и ягодные ноты. – Что скажешь? – осведомилась кудесница. – На вкус словно... первая любовь. – Надо же! – не переставала улыбаться хозяйка дома. – Какое красивое сравнение! А я никогда не влюблялась по-настоящему. А расскажи о своём муже? – Чего о нем говорить? – дворянка внутренне напряглась. Неужели Оля что-то подозревала? – Например, как вы познакомились. Я так люблю подобные истории. Хлебом не корми – дай послушать о любви. Ольга напоминала восторженного ребёнка, и на мгновение гостья даже позавидовала её умению ценить простое человеческое общение. – А что же мы пустой чай пьём? – Оля вдруг подскочила с места и достала из тумбочки пакет с рассыпчатым печеньем. – Извини, ничего другого у меня нет. Продукты нынче дороги. – Слушай, как такое возможно? Такая маленькая тумбочка умещает в себе столько вещей! Там и чайник, и баночки, и печенье… – Это фокус. Места у меня мало, а хранить вещи где-то надо. Так ты расскажешь мне историю? – С мужем мы познакомились около полутора лет назад, совершенно случайно… Барышня сама была не прочь поделиться тем, о чём так долго молчала. Тем более, Ольга оказалась замечательной слушательницей: она не перебивала, не отвлекалась, даже не отводила взгляда от рассказчицы, лишь изредка кивала головой. Конечно, Дарья упустила многое из их истории с женихом. Она делала акцент исключительно на чувства. – Знаешь, это удивительно! – спустя полчаса девушка закончила говорить, и теперь Ольга смотрела на неё с ещё большим восторгом. – Я никогда не слышала ничего подобного. Любовь с первого взгляда... В этот момент на улице раздался шорох. Кто-то настойчиво царапал дверь. – А вот и Ася пришла! – хозяйка дома подошла к двери и запустила пушистую кошку, такую же рыжую, как она сама. Та деловито прошлась по ковру, зевнула и растянулась на самодельной лежанке. – Я пойду, – засуетилась гостья. – И так засиделась. Только сейчас она поняла, что отсутствовала дома уже второй час. – Мы ещё увидимся? – с надеждой уточнила Ольга. – Конечно. Можешь зайти ко мне в любой момент. Я живу в доме, около которого мы познакомились. Спасибо тебе. И за чай, и за разговор... – Я так рада нашему знакомству! Обычно люди обходят меня стороной: мол, ведьма, вдруг порчу наведу. А ты не такая, как они. Ты добрая. – Не такая уж я и добрая, – тяжело вздохнула барыня. – Тебя проводить? – Не стоит, я запомнила дорогу. *** – Знаешь, дочка, есть у мне одна дурная, приобретённая от родителей черта, от которой я так долго пытаюсь избавиться. Владислав сидел на полу, положив голову на край дивана. Белочка копошилась на его коленях, – она быстро развивалась и уже делала попытки садиться, если предварительно её тянули за ручки. Серые глазёнки смотрели удивлённо и заинтересованно, – малышка научилась определять источник звука и поворачивать голову к говорящему с ней родителю. – У моего отца в серванте стоял хрусталь; очень красивый, с переливчатыми рисунками. К нам тогда часто приходили гости, и девки в такие дни стелили на стол белоснежную скатерть, на которой хрусталь смотрелся бы идеально. Но отец постоянно твердил, что это для гостей; только не для тех, что придут сегодня. Дело было даже не в жадности, просто он, видимо, ждал, когда английский лорд заглянет на окраину Москвы. Белочка пискнула. Казалось, она поняла и одобрила шутку папы. Оболенский потянулся, его колени начинали болеть. – У мамы, царство ей небесное, тоже была такая привычка. Помню, купила она как-то набор статуэток – маленьких фарфоровых слоников. Они ей очень нравились. Она вообще любила милые безделушки. Но слоников так и не поставила на видное место. Дескать, «что ты, это в подарок кому-нибудь!» То есть, опять всё лучшее – не себе, а кому-то более достойному и важному. Он бросил обеспокоенный взгляд на часы. И куда подевалась Даша? – Недавно я купил тебе замечательное ожерелье. Думал отдать года через три, ведь сейчас оно тебе ни к чему. Ай, к чёрту. Владислав пересадил девочку на кровать, пошевелил затёкшими ногами, подошёл к столу и достал из коробки ожерелье, усыпанное плотно сидящими друг к другу камнями. – Держи, Белочка. Можешь трепать его, как погремушку. В этот момент по коридору раздались торопливые шаги. В комнату вошла раскрасневшаяся от холода Дарья, – она явно была в добром расположении духа. – Ты не загулялась ли, красавица? – с беззлобной претензией спросил отец семейства. – Ой, Влад, не подумай ничего! – ответила возлюбленная. – Я была в гостях у одной девушки. – У какой ещё девушки? – Её зовут Ольга. Она живёт неподалёку. Мы случайно познакомились, разговорились… – Дашенька, я тебя поучать не буду. Ты сама всё знаешь и понимаешь. Люди здесь разные встречаются, далеко не каждый настроен дружелюбно. Поэтому поаккуратнее с новыми знакомствами. *** – Господин Оболенский… Уже пять минут на молодого дворянина оценивающе смотрел коренастый темноволосый мужчина, то и дело поправляющий съезжающие на нос очки в круглой оправе. Этот роковой день настал, жандармы всё-таки вышли на след преступной пары. Владислав был спокоен; или старался казаться таковым. Невозмутимость – главный залог как успешного преступления, так и судьбоносных переговоров. – Просто Владислав Константинович. Чем могу быть полезен служителю закона? – Думаю, Вы сами понимаете, почему я здесь. Владислав безупречно изобразил подозрительность: устремил на мужчину неподвижный взор, слабо сомкнул губы и вытянул брови в горизонтальную линию. – Около двух недель назад при странных обстоятельствах пропали господин Скрябин и один из его прислужников. И, пожалуйста, не делайте вид, что не знаете, кто это. Жандарму жутко не хотелось наживать проблемы со знатным родом. Его единственным желанием было поскорее закончить этот разговор; не залезая на рожон, убедиться, что Владислав ни при чём, и уехать обратно в Москву. Но виду он не подавал и усиленно корчил из себя вершителя правосудия, который во что бы то ни стало хотел добраться до истины. – Какая жалость! – хмыкнул Оболенский. – Возможно, Скрябина уже нет в живых. За две недели-то! Ну, здоровья погибшему. Визитёр покраснел и сконфуженно закашлялся. – Вы ведь интеллигентный человек! Почему Вы позволяете себе говорить такую пошлость? Аристократ подошёл к столу, плеснул в бокал вино и вновь обратился к собеседнику: – Во-первых, потому что интеллигенция в моём лице спивается. А во-вторых, потому что бог умер, и вокруг одна пошлость, – однажды сказанная невпопад фраза так ему понравилась, что теперь он был готов использовать её при любых обстоятельствах и в разных вариациях. – Так о чём Вы хотели поговорить? Гость чувствовал себя неловко в обществе этого человека. Он обратил внимание на его обаятельную, но ехидную улыбку, и подумал, что дворянин, скорее всего, душевно болен. – Вы можете отшучиваться сколько угодно, но мы оба осознаём, что это лишь защитная реакция. В Москве давно ходили слухи о Вашей связи с его супругой. Владислав совсем не готовился к непростой беседе и импровизировал на ходу. Что делать? Начать отрицать очевидное? Нет, слишком глупо и дёшево. Подтвердить услышанное и подвести себя под монастырь? Тоже не вариант. – Мне было бы интересно узнать, от кого именно Вы получили такую информацию. – Этого я Вам поведать не могу: не положено. – В таком случае, сказанное Вами не имеет никакого значения, – Владислав опустился на стул и изящно закинул ногу на ногу. – Слухами земля полнится. – То есть, Вы утверждаете, что данные сплетни не имели под собой оснований? – нахмурился жандарм. На губах молодого человека созрела инквизиторская улыбка. Провоцировал, сукин сын! – Я совершенно ничего не утверждаю. Но я уверен, что любая информация требует неопровержимых доказательств. Без них она – пустой звук. Мужчина во все глаза смотрел на оппонента. Он наделся увидеть на лице аристократа потрясение, страх, на крайний случай – замешательство, но у того ни один мускул на лице не дрогнул. Владислав всем своим видом показывал полное безразличие к происходящему, граничащее с пренебрежением. – Зачем же Вы тогда уехали из усадьбы? Да ещё так далеко? Мы Вас еле нашли! И Дарьи Григорьевны в Москве нет. Неужели скажете, что она не поехала с Вами? – Я ей не муж, не брат и не отец. С какой бы радости она передо мной отчитывалась? Ищите её и спрашивайте о чём угодно. А меня Вы искали напрасно. Я Вам не помощник. Жандарм понадеялся, что собеседника смутит пауза в разговоре, и тот машинально захочет заполнить её рассказом или новыми подробностями, но Оболенский молчал. – Я понимаю, почему Вы себя так ведёте! Знатный род, звучная фамилия, влиятельные родственники… – Кичиться происхождением, фамилией или наследством – это, простите, быть идиотом. Какая моя личная заслуга в том, что я родился в семье видных людей? Тем более, какая в этом, к чёрту, уникальность? Гордиться тем, что я похож на своего отца? Ну, во-первых, не похож; разве что внешне. А во-вторых, это никому не интересно и неважно. Оппонент потёр переносицу. Проныра мастерски переводил тему! – Я отвлёкся, – продолжил Владислав. – По поводу изначальной темы нашего разговора – не заставляйте меня копаться в этой грязи. Похождения всяких богатеньких оболтусов и их распущенных жён не входят в сферу моих интересов. К пропаже господина Скрябина я не имею никакого отношения, хотя понимаю, как велик соблазн повесить нераскрытое дело на странного молодого человека, ведущего обособленный образ жизни. – Да Вас пока никто не обвинял! Оболенский понял, что этот цирк ему порядком надоел. Пора было дать руку на отсечение – скоро вершителя правосудия из его дома как ураганным ветром сдует. Молодой человек галантно откашлялся, поправил волосы, эффектно прошёлся из угла в угол, а затем опёрся о стол локтями и подался вперёд, впившись в оппонента глазами. Жандарм, впервые испытав на себе силу чужого «гипнотического взора», забыл, как двигаться и разговаривать. Ему захотелось одного – оказаться где угодно, но не здесь. – Знаете, места здесь очень гиблые, – начал Владислав, выделяя каждую гласную. – Постоянно подозрительные личности шатаются, простите за просторечие. Я не исключаю, что господин Скрябин захотел свести со мной счёты и отправился в город. Но не успел, потому что с ним что-нибудь случилось в пути. Вы слышали истории о дорожных разбойниках? – Дорожные разбойники… – завороженно протянул оппонент. – Господи! – Некоторые люди настолько никчёмны, что их единственное предназначение в жизни – быть выкинутыми в лесополосу; по частям, в плотных мешках. – Что Вы говорите?! Вы оправдываете убийц?! – за годы непростой службы мужчина насмотрелся и наслушался всякого. Но даже он не знал, как реагировать на эти слова. – Да что Вы! Ни в коем случае! Просто… Вам не кажется, что зло… То самое зло, которое вдруг появляется из темноты, обретая силуэт человека и сверкая желтозубой улыбкой, не так уж примитивно? Убийца – это не всегда безумец, не отдающий отчёта своим действиям. А его глаза далеко не всегда холодны. Иногда его спектр чувств гораздо шире, чем у нормальных людей. И он выбирает жертву очень тщательно, – Владислав сам понимал, что его несло не в ту степь, но остановиться не мог, – присматривается к чистым девочкам и юношам, что гуляют по набережной в сумерках, следует за ними по пятам, что-то напевает. А потом достаёт из кармана огромный нож и приступает к делу… Жандарм протолкнул ком в горле. Он больше не мог оставаться один на один с рассказчиком. Он чувствовал себя лисицей, замершей перед мчащейся на неё повозкой. – Каждый из нас хочет быть особенным, не так ли? Очень значимым для кого-то. А ведь именно это даёт нам убийца. Он говорит, что нашёл тебя, свою жертву… Понимаете? Выбрал из тысяч других людей! Что ты – тот самый, и он тебя любит. Ты неожиданно для себя оказался разрубленным на куски, но зато перед этим сыграл огромную роль в чужой судьбе. – То, что Вы говорите… Это неслыханно! Вы хоть что-нибудь соображаете? Я, пожалуй, пойду отсюда, – засобирался мужчина, преодолевая слабость в конечностях. – Уже? Что ж, всего доброго, – восторжествовал молодой аристократ. – И впредь не беспокойте меня. Человек я, как Вы могли заметить, недружелюбный. Разговаривать со мной не особо приятно, да и не о чем. Кто знает, чего от меня ожидать? Может, я прямо сегодня напишу кому нужно, и завтра Вы пойдёте искать новую работу? – Ещё раз повторяю, Вас никто не обвинял, – напомнил непрошеный гость. – Но опросить Вас я был обязан. И пока не могу пообещать, что это была последняя наша встреча. Всего доброго. Дождавшись, пока за служителем закона захлопнется дверь, Оболенский метнулся в ванную; посмотрел в зеркало, оттянул нижнее веко и уставился на мелкую сетку вен, покрывающих белок. Потом наполнил жестяную кружку холодной водой и залпом осушил её. Он не узнал. Он не догадался. Чёрт, он такой глупый! Парень ударил кулаком о стену. С потолка что-то посыпалось. Рыдать не хотелось – хотелось кричать до изнеможения. – Влад, всё в порядке? – послышался голос Дарьи. Во время разговора возлюбленного и жандарма она сидела в шкафу в спальне. Владислав говорил, что это глупость, и что он не позволит визитёру осматривать комнаты, но она всё-таки решила спрятаться. – Всё хорошо. Я сейчас выйду. Только умоюсь. – Что ему нужно? Они всё узнали, да? Что нас ждёт? Ссылка? Если бы на месте Ведьмочки был кто-то другой, Владислав точно устроил бы грандиозный скандал. Он привык к тому, что ему необходимо всех успокаивать и приводить в чувства: возлюбленную, дочь, отца. Но кто успокоит его самого? Едва он вышел из ванны, как девушка кинулась ему на шею. – Это всё, да? Теперь нас казнят? – Что ты такое говоришь? Ничего страшного не случилось. Я ведь обещал, что если к нам кто-то придёт, то очень быстро уйдёт обратно, – Оболенский бережно гладил её спину, перебирал волосы и чувствовал, как внутри, в области солнечного сплетения, поднималась мешающая дышать нежность. – Тебе надо успокоиться. Пойдём со мной. Где-то через двадцать минут Дарья, полностью обнажённая, сидела на полу спальни, куда заранее был постелен плед. Протянув вперёд руки, она следила за скользящей по коже мочалкой. Лавандовая вода стекала в таз с тёплой водой. Многочисленные свечи освещали пространство тёплым светом, настраивающим на игривый лад. – Будь со мною, как прежде бывала, о, скажи мне хоть слово одно: чтоб душа в этом слове сыскала, что хотелось ей слышать давно! – шептал Владислав заученные на память стихи. – Да что ты всё про любовь? – сонно прошептала Дарья. – Почитай о чём-нибудь другом. – Я о другом не знаю. Хотя… Могу прочитать отрывок из «Илиады». – Вот отправят в Сибирь, на каторжные работы, будет нам с тобой любовь. – Да никуда нас не отправят. Повернись, спину потру. – Ой, как страшно-то! – барышня уткнулась лицом в ладони. Нервозность уступала место спокойствию, но очень медленно и неохотно. – Не бойся, – он поцеловал её в макушку. – Вода, наверное, остыла? В следующий раз я покажу тебе одну очень ароматную штуку: трёшь фрукты на мелкой тёрке, смешиваешь их с небольшим количеством сахара и наносишь на кожу. Помимо расслабляющего эффекта, такая смесь убирает огрубевшие частички кожи. Оболенский вздрогнул, когда быстрые пальцы избранницы пробежали по его выпирающей плечевой кости. – Да ты впрямь ведьма. Иначе как объяснить, что от каждого твоего прикосновения меня бросает в дрожь? – Ты меня раздел, а сам не раздеваешься. Неправильно… И я не ведьма. Я просто люблю тебя. Больше жизни. – Неудачное сравнение. Ты жизнь вообще не любишь. А меня – так, немножко. – Дурачок. А почитай ещё что-нибудь? Указательный палец возлюбленного коснулся её нижней губы, которая казалась чуть пухлее верхней. Девушка вновь забыла, как дышать, думать и говорить. – Хорошо, слушай: кто понял жизнь, тот больше не спешит, смакует каждый миг и наблюдает… Через полчаса Дарья спала, уютно закутавшись в плед, а Владислав поднялся на ноги, подошёл к окну и долго всматривался в ночное небо. *** – Мягкие декорации делят на живописные, аппликационные и гладкие. Использование материалов в них очень широко – все виды тканей, холст, бархат, тюль, – Владислав прошёлся по комнате и взял Белочку на руки. – Вот эта ткань очень приятная на ощупь, – свободной рукой он коснулся одного из заранее приготовленных платочков. – Почти как шёлк, даже жалко резать. Но чего не сделаешь на благо искусства? Белочка, не вертись. А вообще, давай-ка мы с тобой попробуем научиться садиться? Представляешь, как будет здорово? Тогда ты сможешь сидеть рядом со мной и наблюдать, как я работаю. Молодой дворянин вновь уложил дочь в кроватку и слегка потянул за руки. Та рефлекторно схватилась за его пальцы, пискнула и снова легла на спину. Она вообще была ребёнком из разряда: способный, но ленивый; развивалась быстрее остальных деток, но капризничала, когда дело доходило до обучения чему-то новому. – Нехорошо поступаешь! – подытожил Владислав. – Нужно сидеть, а не падать, как мешок с удобрениями. Давай ещё раз. Он снова ухватил дочь за запястья. Белочка издала всхлип, но через минуту села. На детском личике появилась гримаса, – малышка словно спросила у папы, доволен ли он. – Ну вот! – восторжествовал Оболенский. – Я в тебя верил! Даша, подойти скорее! Белочка научилась сидеть! – Отсюда вижу, – отозвалась вошедшая Дарья. – Чего кричишь? И так голова раскалывается. Владислав повёл плечом. Он давно привык к переменам настроения своей возлюбленной. – Может, тебе сходить куда-нибудь, развеяться? Например, к своей новой подруге. – Не хочу никуда, – Дарья с видом великомученицы легла на диван. – Меня опять мучают кошмары. Может, всё-таки вернёмся в Москву? И мне спокойнее станет, и тебе полегче. За Белочкой будут крепостные присматривать. Владислав закатил глаза. Он давно решил, что не подпустит к дочери никого, кроме Дарьи, даже если у них будет полный дом нянек. – Ты права, – согласился парень, так как сам подумывал о возвращении. – Соскучился я по роскошной жизни, чего скрывать. В этот момент раздался стук в дверь – звук, которого, как огня, боялись молодожёны. Владислав приготовился врать и изворачиваться, как никогда. Дарья посмотрела в сторону выхода, но вдруг ударила себя по лбу: – Это же Ольга! Я совсем забыла! Мы планировали сегодня встретиться. И ушла, ворча что-то о том, что «скоро от каждого шороха будет биться в припадке». Оболенский принялся за работу. Он решил в последний раз сделать декорации для театра; прощальный подарок хорошим людям. Даже дорогую ткань и краски не пожалел. – Придумал, что подарю твоей маме на свадьбу! – загорелся он идеей, пропустив между пальцев тонкую тюль. – Пять метров шёлка. А уж она придумает, что с ним делать. А то я уже голову сломал, право слово! Белочка издала смешок, – казалось, она спросила, когда ей будут дарить что-то новое, помимо глупых погремушек и пелёнок. – Здравствуйте! На пороге вдруг появилась девчонка лет восемнадцати: среднего роста, розовощёкая, веснушчатая, одетая в полушубок. Её волосы напоминали огненное пламя. Владислав успел подумать, что никогда прежде не встречал настолько насыщенной расцветки. – Ой, мне Даша столько о Вас рассказывала! Вы Владислав, да? Меня зовут Ольга. Очень приятно. – Добрый день. Взаимно. Я тоже о Вас наслышан. – А кто тут такой хорошенький? – заметив Белочку, девушка сложила руки на груди и заиграла интонациями. – Господи, она словно куколка! Даже глазки – как два чистых озера! – Спасибо, наша малышка вправду растёт красавицей. – Знаете, я так люблю детишек! Всех – и девочек, и мальчиков, и маленьких, и подросших, и темноволосых, и светленьких! С четырнадцати лет мечтала о сыне или дочери, но бабушка, царство ей небесное, вбила мне в голову, что нужно сначала встать на ноги и найти приличного мужчину… Оболенский слушал новую знакомую вполуха. Столь общительные и весёлые люди всегда быстро утомляли его и не внушали доверия. – Оля, пойдем пить чай! – раздался спасительный окрик Дарьи. – Жаль, мало поболтали, – вздохнула гостья. – Но я ещё зайду. – Даже не сомневаюсь, – то ли со смехом, то ли с сожалением ответил аристократ. Едва Ольга скрылась из виду, как в дверном проёме появилась голова гостеприимной хозяйки: – Оля тебе не надоела? Она бывает очень болтливой. – Да ты что! Всё в порядке. Владислав был рад, что у невесты появилась подруга, – не век же ей контактировать только с ним. Но пора было возвращаться к работе. – Художник должен уметь создавать реальное пространство для действий героев, – в моменты, когда всё валилось из рук, молодого отца держало на плаву лишь присутствие Белочки. Она так внимательно наблюдала за его действиями и вслушивалась в звуки его голоса! – Ведь именно благодаря художнику сцена становится сакральным местом, где проживают жизни персонажи. Но спокойствие длилось недолго. Очень скоро на пороге спальни вновь появилась Ольга, щёки которой ещё больше раскраснелись из-за теплоты помещения и выпитого чая. Казалось, она хотела спросить о чём-то важном, но стеснялась. Наконец она произнесла слова, от которых душа ушла бы в пятки у кого угодно, но не у Владислава: – Мил человек, а как Вы ещё живой ходите? – Что Вы имеете в виду? Лицо Ольги стало серьёзным, даже грустным. В ярко-зелёных глазах промелькнуло сочувствие. – На душе у Вас очень неспокойно. Не отрицайте, я всё вижу. Что-то Вас гложет, не даёт покоя. Вы бы сходили в церковь. – У меня с церковью отношения не сложились, – ответил Владислав, надеясь, что на этом беседа закончится. Неужели эта девчонка впрямь колдунья? Иначе откуда такие познания о его переживаниях? – Да и какой смысл молиться, если веры нет? – Знаете, я до недавнего времени тоже не верила ни в бога, ни в чёрта. А около года назад поговорила с батюшкой; не с карикатурным попом с наглой физиономией и пузом до колен, набитым едой, купленной на деньги прихожан, а с обычным, скромным и добродушным, в дешёвой рясе и с длинной бородой. Он мне рассказал, что соблюдать посты, молиться до боли в коленях, креститься при каждом удобном случае и, тем более, отписывать церкви крупные суммы – совсем необязательно. Это всё – мишура. Главное – вера. Не нужно на каждом шагу твердить, что ты христианин. На вопросы о религии можно отмалчиваться, но при этом нести веру в душе. – Это лицемерие – куда более мерзкая штука, чем отрицание веры. – Интересная точка зрения, но… Мысль Ольги была прервана появлением Дарьи, которая успела помыть кружки и убрать со стола остатки недавнего перекуса. – Надеюсь, вы не успели соскучиться, – весело сказала барышня. – Нет, мы разговаривали о религии, – ответила Оля. – О, это для него больная тема! – усмехнулась Дарья и чуть заметно улыбнулась возлюбленному. – Но Вы всё же сходите, – вполголоса добавила юная колдунья. – Легче станет. – Да мне и так не особо тяжело, – съязвил Оболенский; хотя и понимал, что это неправда. *** Через два дня Владислав сидел у храма, до которого добрался не без помощи ямщика. Стояло ранее утро. Словно торопливый художник пролил на небосвод краски – красную, бордовую, розовую; хаотично, но очень красиво. Бледно-серое небо светлело, звёзды скрывались, уступая место лучам зимнего солнца. Свежий воздух приятно щекотал лицо. Аристократ плохо понимал, что забыл здесь, но догадывался, что дело не только в рыжеволосой девушке и её словах. Может, он впрямь хотел облегчить свои душевные терзания, а может, подсознательно готовился к скорому венчанию. Всё-таки, обряд будет проходить в храме, и ему необходимо иметь представление об обстановке внутри. Вздохнув, Оболенский вошёл вовнутрь. Сразу у входа находился притвор: там располагался свечной ящик, где можно было написать записки о здравии и упокоении, и заказать панихиду. Средняя часть храма была очень живописной: повсюду виднелись иконы и фрески с ангелами. Именно здесь проходили богослужения. Владислав саркастично хмыкнул. И откуда люди взяли эту чушь про младенцев с крылышками? Ангелы – бесполые и почти невидимые сущности. – Здравствуй, юноша. Владислав обернулся на голос. Перед ним стоял бородатый священник. – Добрый день. – Нельзя, сын мой, в храм божий в таком виде входить. Лицо надо открыть, да и одежды эти тёмные… Оболенский только сейчас понял, что до сих пор прикрывал лицо краем плаща. – Сын, говорите? Эх, папа! Нет вокруг справедливости. Лишь хамство и кровопролития. – Ты неравнодушен к происходящему в мире. Это хорошо. – Равнодушен, – отрезал Владислав. – Я неравнодушен лишь к тому, что происходит в моей жизни. А происходит в ней сплошной хаос. – Полагаю, поэтому ты и здесь, – заискивающим голосом продолжил святой отец. – Хочешь помолиться? Или очиститься от грехов? – А что, у вас от любых грехов можно очиститься? – не без иронии вопросил собеседник. – Господь всё прощает. – Зачем же тогда утруждаться и жить по заповедям? Всё равно ведь получишь прощение. Ладно, – смягчился молодой человек, приметив замешкавшийся взор священника. – Со мной непросто вести диалог, знаю. Люди вообще меня недолюбливают. – За что же? – За любовь к правде. – Правдолюбец! Позволь узнать, чем ты занимаешься в жизни? – Чем я занимаюсь в жизни? – Да. Что делаешь каждый день? – Теряю возможность стать лучше. Повисло напряжённое молчание. Священник понял, что с таким собеседником каши не сваришь, и указал на иконостас. – Если тяжело на душе и хотелось бы что-то изменить в жизни, тебе туда, сын мой. Владислав пошёл по указанному направлению. Он вновь почувствовал головную боль, тошноту и усталость. Проведя пальцами по иконе Девы Марии, дворянин вспомнил, что не знает ни одной молитвы. Резь в глазах и дискомфорт во всём теле увеличились. Он непроизвольно зажмурился и вцепился в край плаща. – Ты чего, милок? Оболенский тотчас вздрогнул и широко распахнул глаза. На него смотрела старушка, голова которой напоминала высохшую луковицу. – Ничего, я в порядке, – ответил он, мечтая об одном – оказаться подальше отсюда. – А почему с остальными не молишься? – Не могу. – Как так? Сегодня ведь праздник церковный… Владислав вновь посмотрел на иконостас, который теперь казался ему устрашающим. – Хочешь, я помогу тебе, милок? И молитвам научу, и святой водички дам. – Не нужно, спасибо, – отмахнулся молодой дворянин. – Вот, держите, – вынув из внутреннего кармана плаща несколько купюр, он сунул их в сухую старушечью ладонь. – Ох, но здесь же очень большая сумма! – Отдайте половину батюшке, скажите, на благо храма. Владислав быстрым шагом пошёл к выходу, а, оказавшись за воротами, набрал полные ладони снега и быстро растёр пылающее лицо. Несколько минут он стоял неподвижно, подняв вверх голову и вглядываясь в чистое небо, а после с облегчением понял, что спать уже не хочется, да и тошнота немного отступила. – Чего это с ним? – спросила случайная прохожая у идущей рядом подруги. – Напился, видать. Кто их, понаехавших, разберёт! *** Дарья сидела под дверью спальни, невидящими глазами смотря вперёд себя. Зайти туда было выше её сил. Как и сидеть около постели, на которой мучился от неизвестной болезни её любимый человек. Вчера, вернувшись из храма, Владислав прилёг вздремнуть, но в итоге проспал полдня, не выйдя даже к ужину. В комнате стояли духота и тишина, какие бывают лишь там, где кто-то ежечасно пьёт таблетки, мучается от жара и прикладывает ко лбу примочки. Молодому дворянину снились тяжёлые сны: геометрические фигуры кружились, меняли форму и превращались в уродливые лица. Становилось хуже и хуже. В соседней комнате навзрыд плакала Белочка. Может, она проголодалась, а может, почувствовала неладное, ведь человек, который постоянно носил её на руках, сегодня не приближался к ней с самого утра. Дарья мало что понимала. Лишь слёзы текли по осунувшемуся лицу. Через час она заставила себя подняться и повернуть ручку двери. – Влад! Господи, что с тобой? – всхлипнула девушка, дотронувшись до разгорячённого лба возлюбленного. – Очнись! Посмотри на меня! Пожалуйста! Хороший мой. Тебя ведь раньше ни одна простуда не брала. Ты ещё никогда так сильно не болел! Владислав не отзывался, лишь спустя десять минут, когда невеста ещё сидела в позе убитого горем человека, открыл глаза и посмотрел по сторонам. Его тело горело адским пламенем, а перед лицом мелькали то чёрные, то кроваво-красные пятна. Дарья в ту же секунду убрала ладони от лица и упала ему на грудь, стараясь подавить рыдания. – Ничего. Скоро доктор приедет. Всё будет хорошо. Сказав это, она выбежала из комнаты и скатилась по стене. Её било мелкой дрожью. Измученное сознание вновь породило монстров. На этот раз это была то ли обезьяна, то ли ослик с одним ухом и тремя ногами, одна из которых была значительно длиннее остальных. Существо двигалось к ней ползками, оставляя позади себя сгустки венозной крови. Девушка зажмурилась и закричала: – Только бы он молчал! Только бы молчал! – Он умрёт, – процедил монстр. – Уйди! Не умрёт! Я не буду на тебя смотреть! Оставь меня в покое! Наваждение было прервано звуком приближающихся шагов. Барыня быстро вскочила на ноги. К двери спальни подошёл темноволосый мужчина лет сорока, в очках и белых перчатках. От него пахло лекарствами и морозной свежестью. Не помня себя от обрушившегося горя, Дарья упала перед ним на колени. – Умоляю Вас! – закричала она. – Спасите его! Я что угодно сделаю, просите любые деньги! Красный от смущения доктор поднял дворянку с колен, сказал, что сделает всё, что в его силах, и прошёл в спальню. Дарья последовала за ним, а затем рухнула перед постелью и сжала в своей руке ладонь Владислава. – И что дальше? Ты вот так меня бросаешь? Только появился и сразу уходишь? Ты не можешь уйти! Я тебе не позволю! Крики отдавались в голове у Оболенского гулким эхом и пульсирующей болью. Доктор бросился к барышне, попутно доставая успокоительное из принесённой с собой сумки. Закатив рукав чужого платья, он вздрогнул. Руки девушки были до локтей покрыты шрамами – объёмными и не очень. – Куда здесь колоть-то? – в пустоту спросил служитель панацеи. Затем, глубоко вздохнув, сделал укол в вену; или рядом. Было сложно определить, ведь бедняжка металась, как выброшенная на берег рыба. Дарья сопротивлялась, пока не почувствовала резкую боль в руке, после которой наступило облегчение. Очнулась она уже через несколько минут, ощущая слабость во всем теле. Доктор сидел на краю постели больного. В его карих глазах читалось недоумение, переходящее в страх. – Что же Вы себя не бережёте? – жалостливо спросил он. – И о ребёнке забыли совсем. Девочка так плакала. Но уже затихла. Аристократка не слушала его. Вытянув вперёд ноющую от боли руку, она оттолкнулась от пола. Липкие от пота волосы застилали лицо, словно пакля. – Встаньте, бога ради! И попытайтесь сосредоточиться. Мне нужно Вам кое-что сказать. – Что с ним? Он поправится? – Я сбавил жар, – начал мужчина, и было видно, как ему неловко говорить об этом. – Вскоре ему станет лучше. Но, откровенно говоря, случай необычный. – Чего? Какой случай? – к Дарье медленно возвращалось осознание реальности. – Такое нечасто встретишь. Я, знаете ли, совершенно не религиозный человек. Деятельность обязывает верить только в собственные знания и силы. Но иногда… Сдаётся мне, здесь иное воздействие. Вы бы к бабке обратились. – К какой ещё бабке? – Дарья стиснула свисающую с кровати руку Владислава и сосчитала удары пульса. – Вы бредите! – Которая заговаривает порчи и сглазы. Я понимаю, что это звучит глупо, особенно от меня, земского доктора. Но в мире много необъяснимых вещей. – Подождите. Вы думаете, что это… – Я пока ничего не утверждаю! – открестился визитёр во избежание ответственности. – Просто советую. Лишним не будет. Ну, всего доброго. Не дав собеседнице опомниться, он вышел из комнаты. Дарья кивнула, – она уже знала, к кому обратится. *** – Я так рада, что ты пришла! – щебетала Ольга, кружась около стола, как пёстрая бабочка. – Я как раз собиралась обедать. У меня сегодня тушёные овощи и пирог с начинкой из яблок. Только я не знала, какими тарелками ты пользуешься, поэтому принесла разные, какие твоей душе угодно. Не успела Дарья опомниться, как подруга сунула ей под нос дюжину тарелок – больших и маленьких. Она взяла первую попавшуюся. – А вот варенье. Не стесняйся, накладывай, – Ольга подвинула гостье баночку, на дне которой виднелась красная масса. Несмотря на своё беспорядочное состояние, Дарья мысленно отметила, что даже при желании не смогла бы ничего «наложить»: варенья-то там от силы было – ложки три. – Да не робей, Даша. У тебя что-то случилось? Ты совсем не разговариваешь. – У меня муж заболел, – придушенно произнесла дворянка. – Господи, как? Он же два дня назад здоровым был! Простуда? Что-то серьёзное? – затараторила Оля, понимая, какой дурой выглядела минуту назад. – Умрёт, наверное, – ответила Дарья. И тут же залилась слезами. Она рыдала навзрыд, словно мир рухнул, а Ольга, которая никогда прежде не была свидетельницей столь сильной чужой истерики, лишь открывала и закрывала рот. Слова гостьи не укладывались у неё в голове. Владислав был очень молод и совсем не походил на человека со слабым здоровьем. Ещё два дня назад он резво носил дочь по комнате на руках и много смеялся. Что с ним могло случиться за столь короткий период? – Он недавно в храм съездил. И слёг… Жар, озноб, сознание теряет. Оля, я не буду без него жить. Последние слова Дарья говорила неоднократно. Но делала это не так, как другие девушки. Кидаясь на шеи кавалерам и театрально вздыхая, те со светящимися от радости глазами шептали что-то о любви до гроба. И всякий, кто был свидетелем подобной сцены, сказал бы, что не верил ни единому слову. Дарья же произносила своё «не смогу без него жить» с такой грустью и растерянностью, что невольный слушатель мог вздрогнуть. А её глаза в эти моменты были наполнены такой обречённостью, что можно было подумать, что девушка сообщала о чём-то ужасном: например, о том, что она смертельно больна, или что похоронила близкого родственника. Но всякий, кто слышал от неё вышеупомянутую фразу, вместо недоверия сочувствующе кивал головой, смущённо отводил взгляд или в ужасе приоткрывал рот. Ни у кого не возникало сомнений в правдивости её слов. Хваталась за голову Ефросинья, тяжело вздыхала Ольга, приходил в бешенство Скрябин, понимающе смотрел в глаза любимый Владислав. Люди боялись такой любви, шарахались от неё, как от чумы, но не сомневались в ней, нет. – И откуда в ней такие чувства? – чуть слышно пролепетала Оля. – Совсем ведь девочка… – Мне доктор посоветовал обратиться к бабке. – Так, посмотри на меня! Во-первых, прекрати рыдать. Моя бабушка, мудрейшая из женщин, всегда говорила, что по живому человеку ни в коем случае нельзя убиваться. Слегка поплакать, попричитать, повздыхать – да. Но не рыдать навзрыд, словно по покойнику. Зачем беду накликивать? Владислав жив, а ты на нём крест ставишь! А во-вторых, соберись с мыслями и расскажи толком, что с ним. А лучше – дай мне что-нибудь из его вещей. Барышня достала из кармана шубки носовой платок и протянула собеседнице. Ничего другого у неё с собой не было. – Подожди пару минут. Маленькая колдунья положила платок перед собой и принялась водить над ним руками, говоря непонятные слова. По мере наблюдения за её монотонными действиями Дарья немного успокоилась. Вдруг Ольга закрыла лицо ладонями. – Что? – хрипло спросила дворянка. Девушка не ответила, лишь покивала головой. – Что ты чувствуешь, говори! – крикнула Дарья, с сильной тряхнув её за плечи. Ярко-рыжие волосы растрепались, а сама Ольга вскрикнула: – Прекрати, мне больно! – Прости, прости, – залепетала барышня, касаясь чужих щёк холодными ладонями. – Я всего лишь хотела узнать, что ты увидела? – Не нужно было ему в храм ездить, – Оля мысленно прокляла всё на свете. И в первую очередь – свои никчёмные советы. – Дело, конечно, не в самом храме. Хотя есть люди, которых бог не принимает… Но это не наш случай. За свою недолгую жизнь Владислав не смог бы так сильно нагрешить. На самом деле, она ошибалась. Чтобы стать плохим человеком, необязательно делать всякие ужасы каждый день: отбирать конфеты у сироток, топить котят или выбивать костыли из рук у инвалидов. Достаточно лишь одного поступка, если он действительно плох. – Возле храмов и церквушек по утрам часто сидят всякие бабки. От них можно подцепить что угодно: порчу, сглаз, кликушество. Хотя какая разница! – Ольга повысила голос, что было на неё совсем не похоже. – Главное, это нужно убрать. – Старуха… Та карга, которую я видела возле дома! Я пойду к ней! – Нет! Только через мой труп! Нельзя тебе туда. Владиславу-то она, может быть, и поможет, а тебя точно в могилу загонит. – А ты? – Я? А что я? – Я тебе чем угодно оплачу. Хочешь, денег дам? Много, очень много денег... – Да я ведь... – А хочешь, всё своё имущество на тебя перепишу? – глаза барыни стали безумными, а голос таким вкрадчивым, что от него бросало в дрожь. – Дашенька, послушай... – Хочешь, убью кого-нибудь? У меня даже рука не дрогнет. – Даша, пожалуйста, не надо... – Чего же ты хочешь?! Я на всё готова, только скажи! – Прекрати! – взмолилась колдунья, в страхе закрыв лицо. – Мне ничего не нужно. Я хотела бы помочь, но не могу! Кто я такая?! Цветочная кикимора! – Но я помогу тебе! Сделаю всё, что ты скажешь! – Хорошо! Ты просто не оставляешь мне выбора! Мы попробуем. Но это опасно. Кроме того, если что-то пойдёт не так, мы впустим в наш мир таких сущностей, что проще будет удавиться, чем разгребать последствия. – Я готова на что угодно. – Какая ты всё-таки... Не знаешь ничего, а уже говоришь. Можешь идти домой. Ритуал будем проводить в непосредственной близости от больного. Я приду к вечеру. А ты пока приведи себя в порядок: успокойся, отдохни, позаботься о дочке. Главное – верь в счастливый исход. И переоденься во что-нибудь удобное. Стараясь сохранять спокойствие, Дарья вышла из дома. Её щёки горели так сильно, что она тут же принялась растирать их снегом. Теперь оставалось подождать. *** К вечеру Дарья накормила и уложила спать Белочку. Внутри у молодой матери была сосущая пустота, бутылочка с молоком то и дело падала из рук. Она не кормила дочь грудью, ибо у неё постоянно пропадало молоко. Может, дело было в её частых стрессах, а может, в худобе. Владислав надеялся, что невеста поправится после родов, но куда там! Дарья и сама была бы не против нормализовать свой режим питания. Но что поделать, если с едой у неё всегда были неоднозначные отношения? Она не ела, потому что её тошнило, а тошнило её, потому что она не ела. – Даша, ты переодеваться не собираешься? Или хотя бы подол платья обрежь, – Ольга протянула подруге ножницы. – Во время обряда всякое может случиться. Вдруг нам придётся ползать по полу или убегать из дома? Путаться в одежде – недопустимо. Ни секунды не раздумывая, Дарья принялась кромсать подол ножницами. – Волосы тоже обрезать? – с жаром спросила она. – Нет, что ты! Просто собери в пучок. Наскоро соорудив подобие причёски, барышня посмотрела на разбросанные по полу вещи. Среди них были восковые свечи, мел, два покрывала, карты, куча засушенных трав, перо птицы, нож с расписной рукоятью, чаша с водой, серебряное кольцо, несколько маленьких зеркал и множество исписанных клочков бумаги. – Пора начинать, – произнесла рыжеволосая девушка. – Тебе страшно? – Нет, – дворянка старалась казаться спокойной и уверенной. – Слушай меня внимательно, – начала подруга, расставляя предметы в определённом порядке. – По ходу ритуала ни на что не отвлекайся. И, главное, постарайся не бояться. Если будет совсем невмоготу, держи меня за руку. Постарайся не издавать громких звуков. Давай сюда платок. Дарья положила платок рядом с остальными атрибутами. – Вот, держи, – колдунья протянула ей маленький мешочек. – Это соль. На случай, если обряд выйдет из-под контроля. Соли боится почти любая нечисть, достаточно кинуть одну щепотку вперёд себя. Начинаем. Сначала всё шло спокойно. Ольга что-то бормотала на непонятном языке, изредка заглядывая в записки. Дарья превратилась в один напряжённый нерв, стараясь прислушиваться к происходящему в комнате. Где-то через пять минут из угла послышались шорохи. Дворянка умоляюще посмотрела на подругу, но та кивнула; значит, всё шло в соответствии с планом. Если этот план, конечно, был. – Даша, построй зеркальный коридор. Взяв два зеркальца, барышня поставила их друг напротив друга. – А теперь посмотри прямо в него, – поступило указание, выполнить которое было куда сложнее предыдущего. Девушке пришлось согнуться в три погибели, и поначалу она не увидела ничего, кроме своего множественного отражения. – Даша, дай мне руку. Изогнувшись ещё сильнее, Дарья протянула наставнице свою похолодевшую от страха ладонь, и тут же почувствовала резкую боль. Захотелось вскрикнуть, но она помнила о необходимости соблюдения тишины. Затем рука погрузилась в прохладную воду. – Смотри в коридор. Дарья сильнее распахнула глаза. Свечи разом погасли. Комната погрузилась в полную темноту. – Оля! – Тише! Ничего страшного. Ольга стала заново зажигать свечи. Освещённая комната уже не казалась девушкам такой пугающей. Они переглянулись. – Продолжаем. Посмотри в коридор ещё раз. Дарья сглотнула тягучую слюну и посмотрела в зеркала. – Главное, ничего не бойся, – прошептала Ольга, добавляя в чашу с водой стебельки травы. После туда попало серебряное украшение. – Что-нибудь видишь? С трудом сдерживая рвотные позывы, дворянка напрягла глаза и через несколько секунд увидела красное пятно, появляющееся из глубины коридора. – Оля, там что-то. Оно приближается... – Быстро переверни зеркала поверхностью вниз! Подавив крик, Дарья перевернула оба зеркала. – Молодец! – послышалось одобрение со стороны соратницы. – Теперь опусти сюда руки, – она подвинула Дарье чашу с водой, в которой плавала всякая всячина. – Постарайся детально воссоздать в памяти лицо возлюбленного. Подумай о счастливых моментах, проведённых с ним. Аристократка опустила ладони в воду и начала вспоминать свою первую встречу с Владиславом. – Не упускай ни одной детали. Цвет волос, глаза, шрамы, родинки. Важно абсолютно всё. Светлые волосы, в которые так приятно запускать пальцы. Серые глаза, чуть изогнутые брови, волевой подбородок. Есть ли у него родинки? Да, одна на обратной стороне шеи и две на спине. Музыкальные пальцы, саркастичная улыбка. Что ещё... В этот момент оконные ставни распахнулись. В комнату с протяжным свистом ворвался холодный ветер и затушил свечи. – Даша! – тут же крикнула Ольга. – Ни в коем случае не открывай глаза! Барыня кивнула, выразив немое согласие. – Держи их закрытыми, иначе всё пойдет насмарку, – как заведённая, продолжала подруга, безуспешно пытаясь закрыть ставни. Шорохи в углу усилились, а через мгновение оказались совсем рядом. Дарья почувствовала, как что-то или кто-то коснулось её волос. Ольга упала на колени и зашептала молитву. – Даша, держи руки в чаше! Ощутив дыхание на своей коже, Дарья сдавленно застонала. Она испугалась не только за себя, ведь в соседней спальне спали Владислав и Белочка. Они с Олей не имели права впускать сюда потустороннюю дрянь! Соблазн открыть глаза был очень велик. Мысленно девушка стала читать поэму: – «Пой, богиня, про гнев Ахиллеса, Пелеева сына…» – Даша, не открывай глаза! – «Гнев проклятый, страданий без счета...» – проносилось в голове у дворянки. – Ты слышишь меня? – казалось, голос Ольги доносился издалека. – «Город приамов разрушить и воротиться в отчизну...» Дарья почувствовала, как её волосы у самых корней кто-то сжимал в кулак. Не убирать руки... Не открывать глаза... Не убирать руки... Не открывать глаза... Совсем рядом раздался издевательский смех. Девушка не выдержала, закричала, открыла глаза и бросилась из комнаты. Она не помнила, как дёрнула ручку двери спальни и как рухнула перед постелью возлюбленного. Привычного дыхания не было. Дарью словно ударили по темечку отбойным молотком. С левой стороны послышалось хихиканье. Она повернула голову, – там стояла сморщенная, как печёное яблоко, старуха; очень невысокого роста, со злобными глазами. Но сейчас бедняжке было не до галлюцинаций. Она трясла худощавые запястья избранника, плакала и пыталась хоть чем-то ему помочь. – Ну чего, твоя взяла. Забирай, – вдруг раздалось карканье старухи. Стоило Дарье снова взглянуть на неё, как она растаяла в воздухе. *** Владислава окружало абсолютно пустое пространство, освещаемое лишь горящим под землёй огнём. – Если это ад, то я представлял его по-другому, – сказал он и сел на землю. Ноги начали уставать. – Надеюсь, если подождать, здесь появится хоть кто-то, с кем можно поговорить. Иначе я умру от скуки! Хотя я вроде уже… Интересно, возможно ли умереть дважды? Его мысли прервали звук скрипучих колёс и старческие вздохи. Парень огляделся вокруг, подумав, что сейчас согласился бы на любую компанию. Навстречу ему шёл пузатый старик, напоминающий гнома; на нём не было одежды, а его наготу скрывала обмотанная вдоль туловища борода. Ноги старика были до того худыми и короткими, что было непонятно, как он передвигался на таких огрызках. Незнакомец катил за собой тележку, доверху наполненную мёртвой рыбой. Владислав ожидал, что гном что-нибудь ему скажет, но тот на него даже не взглянул. – Добрый день! – поздоровался молодой аристократ. – Какой же он добрый? – Простите за вопрос, но кто Вы? – Ишь, какой шустрый! Ты сам-то кто такой? – Я? Меня зовут Владислав. – И что же ты тут делаешь, Владислав? – Да я сам не знаю. Кажется, я уснул в своей постели, а проснулся уже здесь. – Так просто уснул и всё? – Ну, несколькими днями ранее я сильно заболел. – Ну вот, с этого и нужно было начинать. А то: «Просто уснул!» – Вы хотите сказать, что я умер во сне? Верно? – Может, во сне, а может, и раньше. Кто ж тебя знает? А ведь такой молодой… – В таком случае, это ад? А где же грешники, цепи, дьявол, в конце концов? – А тебе прямо всё и сразу подавай! – раздражённо буркнул гром. – И дьявола, и цепи! – Да я, честно сказать, вообще во всё это никогда не верил. Думал, что после смерти ничего нет. И сейчас для меня всё так удивительно… Получается, я умер, но помню о своей прошлой жизни. И даже способен мыслить. – Ты так и будешь за мной ходить? – видимо, старик только сейчас заметил, что новый знакомый проследовал за ним уже половину пути. – Простите, но я просто пока не видел здесь никого, кроме Вас. Кстати, не знаете, в какой круг я попаду? – дворянин напряг память, пытаясь вспомнить все девять кругов ада по Данте. – В пятый, за чрезмерный гнев, или в шестой, за уклонение от веры? Пожалуй, драться в едком болоте с другими душами не так ужасно, как лежать в раскалённом гробу под присмотром фурий. Едва гном открыл рот, чтобы ответить, как земля вдруг задрожала, а сверху посыпались камни. Владислав зажмурился и накрыл голову руками. – Ну вот, опять! – вздохнул старикашка, на которого этот инцидент не произвёл шокирующего впечатления. – Что ты стоишь?! Он схватил Владислава за руку и потащил за собой. Стоит сказать, что, несмотря на свой преклонный возраст, бегал чудик очень быстро. – А куда мы так несёмся? – спросил Оболенский, на бегу уклоняясь от камней. – Подальше отсюда! Вскоре окружающая их картина сменилась на лес, состоящий из скрюченных, как пальцы старой ведьмы, деревьев. Земля уже не тряслась, да и камней не было. Владислав обессиленно упал на сухие ветки. – Чего разлёгся? – проворчал спутник. – Вставай, сейчас остальных приведут. – Остальных? – Да, начинай наблюдать. Вдруг деревья расступились, открыв чёрную, словно выгоревшую после пожара, поляну. Пространство озарилось ярко-красным светом, от которого у Владислава начали чесаться глаза. Земля снова задрожала. Аристократ увидел темноволосого мужчину в белых одеждах. В облике незнакомца чувствовалось что-то жуткое, таинственное и величественное. Оболенский огляделся, желая найти гнома, – невзрачный чудик, как оказалось, вцепился в край его фрака. – Кто это? – тихо спросил Оболенский. – О, у него бессчётное количество обликов! Он тот, кто обладает великой силой! – Дьявол, что ли? В представлениях Владислава Владыка тьмы выглядел иначе; впрочем, как сказал гном, у него очень много обличий. – Подходите! – объявил незнакомец, чем окончательно развеял сомнения дворянина, – этот голос не мог принадлежать простому смертному. Старик крепче вцепился в край фрака своего нового знакомого. Из глубины леса послышался плач, и на поляну вышла некогда красивая девушка с опухшим лицом и спутанными волосами. Владислав понял, что не чувствует страха. Ему было просто интересно, что будет дальше. – При жизни я поддалась похоти, – начала несчастная. – «Похоть – это второй круг, – пронеслось в голове у Оболенского. – Там ураган швыряет души грешников о скалы. Кстати, я ведь тоже раньше не отличался нравственностью. Возможно, мне уготована такая же участь». – Что всего дороже? – вновь раздался устрашающий голос. – Дороже… – залепетала девушка, оглядываясь на присутствующих. – Что всего дороже… – Дальше! – прокричал мужчина, которого Владислав мысленно окрестил Главным. Поняв, что она не справилась с ответом, бедняжка зарыдала ещё громче и отползла в сторону. Из-за деревьев вышел молодой парень. Он не был изувечен, но на его шее виднелся след от удушающей верёвки. – Откуда они все берутся? – прошептал Оболенский. – Я убил себя, – произнёс юноша. – «Седьмой круг, город Дит, лес самоубийц, – мысленно заключил Владислав. – Он превратится в кровоточащее дерево, терзаемое ужасными птицами». Главный задумался, а затем махнул рукой. – Почему он не спросил у него, что всего дороже? – прошептал дворянин, наклонившись к гному. – Тише, тише! – зашипел тот. Теперь перед Главным стоял мужик средних лет; судя по одежде, купец или боярин. – Я был очень скуп, – сказал он. – Так я и думал! – усмехнулся Оболенский. – Что ж, добро пожаловать в четвёртый круг, на котором такие же жадины таскают на себе тяжести и бьют друг другу морды. – Что всего дороже? – последовал ожидаемый вопрос. Мужик, по-видимому, начал прокручивать в голове возможные варианты ответа, но уже через несколько секунд беспомощно зарыдал. – Дальше, – равнодушно отозвался Главный, и мужик был вынужден отойти в сторону, где сидели предыдущие грешники. На этот раз из глубины леса вышел дед. Одет он был как обыкновенный крепостной. Этот человек выглядел очень добрым, и Владислав сочувственно вздохнул. Причина его смерти понятна – банальная старость. Но в ад-то за что? Но тут взгляд наблюдателя зацепился за лежащий рядом со стариком мешок; там что-то пищало и копошилось. – Котята... Мне пришлось убить котят, – признался дед. Брови Оболенского поползли вверх. Во-первых, он понятия не имел, в какой круг попадали убийцы котят: Данте об этом ничего не писал. А во-вторых, неужели это такой же тяжкий грех, обрекающий на вечные муки, как, например, самоубийство? Мешок ворочался сильнее, а писк стал походить на мяуканье. Владислав двинулся в центр поляны. – Что ты делаешь? – зашептал гном. – Остановись немедленно! Но парень уже подошёл к мешку и потянул за верёвку. На поляну выскочили три котёнка, двое из которых были чёрными, а один – белым с чёрными лапками. – А ты ещё кто такой? – раздался голос Главного. Гном схватился за голову и скрылся за деревом. Взяв на руки одного из котят, Оболенский посмотрел прямо в глаза Владыке тьмы. Он не знал, что ему ответить. Да и нужно ли было отвечать? Пусть тот сам решает, на какой из кругов его отправить. – Что всего дороже? – Жизнь! – послышался несмелый шёпот из-за дерева. – Жизнь всего дороже! – Не что, а кто, – уверенно ответил Владислав. – Дарья всего дороже. Главный раскрыл рот от удивления. – Ни разу не слышал подобного ответа, – через пару секунд усмехнулся он, глянув на грешника сверху вниз. – Напомни, почему ты здесь? – Беги! – вдруг закричал гном. – Если выберешься отсюда, будешь жить! Слова последнего отдались в подсознании у Оболенского гулким эхом. Прижав к себе котёнка, он побежал назад. Ветки царапали лицо, вокруг раздавался истерический хохот. Земля дрожала. Бежать... Жить... Жить, чтобы снова увидеть её. Он бежал до полного изнеможения и режущей боли в ногах, пока не оказался там же, где сидел в начале приключения. – Хороший, – прошептал парень, погладив котёнка. – Мы выберемся отсюда, обещаю. Посидев так полминуты, он понял, что кое-что вокруг изменилось: теперь тьма не казалась бесконечной, впереди разгорался свет. Беглец двинулся туда, и вскоре его взору предстала река из раскалённой лавы, над которой висел хлипкий мост. – «Так, – задумался Владислав. – Если дважды умереть невозможно, что меня ждёт, упади я в лаву? Бесконечная боль? Нет уж, будет разумнее пойти в другом направлении. В той стороне – уже известный мне лес». Приглядевшись, он увидел что на другом берегу стояли скалы. Что ж, это всяко интереснее, чем пустыня. Крепче прижав к груди котёнка, Владислав наступил на мост. Бояться нельзя. Если он выберется отсюда, снова сможет встретиться с Дарьей, и прожить с ней долгую счастливую жизнь. – Главное – не смотреть вниз. Путь занял около десяти минут, на протяжении которых мост ходил ходуном, а некоторые из досок отваливались и падали прямо в лаву. – Главное – вниз не смотри. Когда нога коснулась твёрдой поверхности, дворянин почувствовал себя победителем. Теперь оставалось перелезть через скалы и решить, что делать дальше. Не исключено, что это будет последним испытанием. Не выпуская из рук котёнка, Владислав принялся перебираться через наваленные друг на друга камни. Ноги скользили, а брюки вскоре оказались изодранными в клочья, но он не обращал внимания на такие мелочи. Когда молодой человек решил отдохнуть, на ближайшем утёсе неожиданно появилась девочка. На ней было простенькое платьице василькового цвета, голову украшали золотистые косички. Лица не было видно из-за огромного букета цветов, который она держала перед собой. Как ни странно, при виде этого ребёнка Оболенский почувствовал сильную тревогу. – Привет! – поздоровался он. – Как ты сюда попала? Девочка засмеялась и убрала букет в сторону. От увиденного Владислава тотчас стошнило себе под ноги: на месте лица у неё было сплошное кровавое месиво, в котором не угадывалось ничего, что напоминало бы человеческие черты. – Я помогу тебе выбраться, – произнесло чудовище. – Но ты станешь таким же, как я. Юноша побежал в сторону, пока не споткнулся и не упал виском на камень. Затем он машинально поднёс руку к голове и замер, увидев кровь. Второй раз умереть нельзя? Или всё-таки можно? *** – Владик, иди кушать! Его щека касалась чего-то мягкого и приятного. Во всем теле чувствовалась слабость, какая бывает, пожалуй, только после долгого сна. Приподняв голову, он понял, что лежал на ворсистом ковре. Глаза слепило бьющее сквозь шторы солнце. Из коридора доносился аромат выпечки. – Владик, почему так долго? Владик? Он посмотрел на свои руки: округлые ногти, пухлые детские ладони. Затем огляделся вокруг. Да, это было его поместье. Но обустроено иначе: никаких картин, доставшихся от прадеда, книжных шкафов. Ковры, вазы, бесчисленные цветы... Дрожа всем телом, блондин бросился в родительскую спальню, – по отдалённым воспоминаниям, там стояло зеркало во весь рост. Из отражающей поверхности на него посмотрел светловолосый, сероглазый высокий мальчик. Десятилетний Владик Оболенский. Он не верил своим глазам. Значит, это шанс начать всё заново, зная об ошибках прошлого? Теперь он сможет предотвратить смерть мамы, не будет учить иностранные языки, которые впоследствии ему всё равно не пригодились, а с удвоенной силой займётся музыкой, никогда не женится на той, кто ему не нужна, и снова познакомится с Дашей. Так, стоп. Если ему около десяти лет, то Дарью уже отправили в деревню! Нужно что-то сделать! Но разве это под силу ребёнку? – Владик, ты что тут делаешь? – двери спальни распахнулись. В проходе появилась мама. – Мама! – мальчик бросился к ней и обнял за шею. – Мамочка, я так скучал по тебе! – Скучал? Сынок, я ведь всё время была здесь! – Мамочка! – он прижался к ней, стараясь запомнить всё, вплоть до мельчайших подробностей. – Да что на тебя нашло, Владик? – А где папа? – немного отдышавшись, спросил мальчик. – Пошёл к соседям играть в шахматы. Он же говорил, ты что, не помнишь? – Мне очень тебя не хватало, – вдруг серьёзно, совсем по-взрослому, сказал сын. – О чём ты? Я не понимаю. Он не ответил, лишь уткнулся в её шею и снова заплакал. *** Владислав проснулся в холодном поту. Ошалевшими глазами огляделся вокруг и снова откинулся на подушку. Если это сон, то почему настолько реалистичный? И почему он до сих пор чувствовал на щеке тепло от маминого поцелуя? Прислушавшись к своим ощущениям, молодой дворянин понял, что у него ничего не болело, и даже дышать стало легче. Часы показывали второй час ночи. Оболенский ещё раз ощупал лицо и ущипнул себя за руку. Да, теперь он окончательно проснулся. Живот сводило от голода, а волосы стали настолько сальными, что притрагиваться к ним было противно. – Влад! Ты очнулся. Парень вздрогнул. Стоящая в дверном проёме девушка показалась ему знакомой. Недолго думая, та бросилась перед ним на колени. Он смотрел на неё во все глаза – с исступлением, переходящим в нежность. А она глотала слёзы облегчения. – Господи, я так тебя люблю! Если бы что-нибудь случилось… Владислав гладил чужие тёмные волосы и смотрел куда-то вдаль. Говорить он смог лишь после получаса молчаливых объятий. – Влад, милый, я тебя очень прошу, давай уедем отсюда, – взмолилась Дарья. И он заметил, как покраснели белки её глаз. – Мне здесь очень страшно. Какие-то подозрительные старухи, мужчины, твоя странная болезнь… Мы больше не можем рисковать! – Хорошо. Можешь собирать вещи. На долгие споры и раздумья у Владислава не было сил. Да и в свете последних событий он сам хотел оказаться как можно дальше от этих мест. *** – Я не хотела тебе говорить, – Дарья прошлась по комнате, а затем села рядом с Ольгой. – Но я не совсем та, за кого себя выдаю. Нет, не пугайся! Просто… У меня довольно известная фамилия. Я владею большим состоянием и несколькими крепостными душами. Рыжеволосая колдунья сделала большие глаза, в которых можно было прочесть: «Гляньте, что несёт эта дурная!» Но её подруга была спокойна и серьёзна. – Но ведь я ничего не знала. – Нет, нет! – дворянка сжала её ладони и заговорила горячим шёпотом. – Я не хочу, чтобы это повлияло на нашу дружбу. Имение, фамилия, происхождение… О, это всё – чепуха, которая так давно меня тяготила! Как говорит Влад: «Кичиться этим – значит, быть идиотом». – Ты совсем не похожа на знатных господ, – пробормотала Оля. – В хорошем смысле. В тебе совсем нет вычурности, ты не стремишься всем понравиться. Хотя, конечно, одежда у тебя дорогая, это сразу видно. Но я думала, что тебя просто муж балует. – Владислав балует, да. Только он мне не муж. – Как? Но ведь у вас ребёнок! – Оль, это для нас больная тема. Мы давно живём вместе, воспитываем дочь, носим кольца. Но официально мы друг другу – никто. Хотя в скором времени хотим исправить это недоразумение. И я буду очень рада, если ты поприсутствуешь на нашей свадьбе. – Подожди. Но что вы забыли в нашей глуши? – вопросов становилось всё больше, а ответов – меньше. – И свадьбу будете здесь справлять? – Раньше мы жили в Москве, но однажды обстоятельства сложились не самым лучшим для нас образом, – Дарье очень нравилась эта фраза жениха. – Временный переезд сюда был вынужденный мерой. – Можешь не вдаваться в подробности, если не хочешь, – перебила Ольга. – Оля, я очень хочу, чтобы наша дружба продолжилась. – Я тоже этого хочу. Ты мне уже как сестра. Дарья обняла подругу. Она хотела сказать кое о чём очень важном, но не знала, с чего начать. Ай, ладно! Попытка не пытка. – И я предлагаю тебе уехать с нами. – Что? – в зелёных глазах Ольги вспыхнули красивые искорки. – С вами? Но зачем? Дарья пока не задумывалась о последствиях своего предложения. Сейчас ей хотелось одного – не расставаться со своей единственной подругой. Оля помогла спасти самого близкого для неё человека. Она не могла бросить её в этом захолустье! Дворянка взяла собеседницу за руку и подвела к окну. Взору девушек предстала невесёлая картина: небо затянулось серыми тучами, листья осыпались с деревьев, а воздух даже в доме был пропитан холодом. Яркие краски, которыми обычно так богата осень, казались тусклыми. – Посмотри. Неужели тебе самой никогда не хотелось уехать отсюда? – с нажимом спросила Дарья. – Начать жить по-другому? Увидеть новых людей, интересные места? Завести друзей? Найти свою любовь? Ты ведь говорила, что мечтаешь о семье. – Какие мои годы? – запротестовала рыжеволосая девица. – Со временем всё будет. – Глупости! Само собой ничего не «будет»! Только в сказках жизнь меняется по мановению волшебной палочки. Это твой шанс, Оль. Посмотришь Москву, людей, а после выйдешь замуж за достойного мужчину. Чего здесь прозябать? – Как у тебя всё просто. Взять и поехать! У меня здесь дом; пусть старый, но всё-таки. Вещи, рукописи, кошка. Да и Владислав может не согласиться. Зачем ему чужие люди в доме? – Я поговорю с ним. Он у меня очень добрый. Он всё поймет! Неужто ему в своих хоромах места жалко? Прямо сейчас и поговорю! – Даша, подожди! – начала было Оля, но подруга уже вышла из комнаты. *** Владислав собирал вещи и поглядывал на Беллу, которая сидела рядом, уверенно держа голову и осматриваясь вокруг иконописными глазёнками. Пережитые события, убийства, визит отца, жандарма, и странная болезнь до такой степени измотали молодого дворянина, что ему уже было плевать на всех и вся. Пусть сплетничают московские знакомые, сбиваются с ног служители закона, отплёвываются родственники Дарьи. Он просто будет посылать всех к чёртовой матери. Большего они и не заслуживали. Ему хотелось одного – жить спокойной жизнью. – Влад, я хочу с тобой поговорить, – начала вошедшая в комнату Дарья, при этом чувствуя за собой непосильную вину: Влад едва пришёл в себя, а тут она со своими разговорами! – Говори, Дашенька. – Как ты смотришь на то, чтобы Ольга уехала с нами? Оболенский выронил из рук сложенную втрое рубашку. Он ожидал чего угодно – вопросов о свадьбе, о дальнейшей жизни в Москве, о предстоящей дороге… Но не этого! – Я даже растерялся. Ты хорошо подумала? – То есть, ты против? – всё же лучшая защита – нападение. – Я этого не говорил. Я не «за» и не «против». Пока я хочу, чтобы ты ответила на мой вопрос. Хорошо ли ты подумала над своей затеей? Владислав говорил предельно спокойно, но Дарье всё равно захотелось заплакать. Вместо ответа она развернула свёрток со сладостями: – Ты чего-нибудь хочешь? – Дашенька, я хочу одного – чтобы ты правильно меня поняла. Я не имею ничего против твоей подруги. Наоборот, она кажется мне очень доброй и отзывчивой девушкой. И мне совсем не жалко места в усадьбе. Это было бы смешно! Там три этажа, не считая подвала и чердака, можно хоть несколько семей поселить. Но мне кажется, что ты не осознаёшь всю серьёзность того, что собираешься сделать. – Ну да, куда уж мне! – фыркнула невеста, разделываясь с печеньем. – Не ворчи, дай мне договорить. Нельзя просто так взять и выдернуть человека из привычной для него среды. Ольга всю жизнь прожила в маленьком городке. Только представь, каково ей будет в Москве! Другие люди, дела, течение жизни. Да что я рассказываю, ты сама с этим сталкивалась. – Но ведь я буду рядом! Я помогу ей освоиться. – Говорить избитыми фразами, конечно, хорошо, но есть ещё несколько нюансов. Если Ольга будет жить с нами, ваши отношения из дружеских перейдут в соседские. Ты будешь видеть её каждый день; за завтраком, обедом, ужином. Её проблемы станут твоими проблемами, и наоборот. Когда она закрутит роман, – а это, будь уверена, произойдёт очень скоро, потому что она молодая, миловидная и мечтает о семье, – это тоже произойдёт на твоих глазах. Ты уверена, что всё это не осточертеет тебе через месяц-другой? – Вот ты как скажешь что! – барышня даже поперхнулась. – Да Ольге совесть не позволит сделать из твоей родовой усадьбы дом свиданий. Она по-другому воспитана! – В том-то и дело, что мы понятия не имеем, как она воспитана, – Владислав не смог сдержать смешок. – Мы с ней знакомы меньше месяца. И если что-то пойдёт не так, если Ольга попадёт в передрягу или захочет уехать, это будут наши заботы. – Нет, я не хочу, чтобы она всю оставшуюся жизнь жила у нас! – не унималась возлюбленная. – Влад, родной, я редко ошибаюсь в людях. Ольга – человек с редкими достоинствами. Если бы не она, ещё неизвестно, чем бы закончилась твоя болезнь! Она не заслуживает такой жизни! Не заслуживает этих ветхих стен, холода, сломанных табуреток, косых взглядов в свою сторону. Я очень хочу, чтобы у неё всё было хорошо! Я думаю, что с нами она будет жить лишь первое время, а после выйдет замуж за хорошего человека и создаст собственную семью. Влад, я тебя прошу… – Я уже говорил, что я не «за» и не «против». Если ты хорошо подумала и осознаёшь, какая гора ляжет на наши плечи – хорошо. Мы выделим ей отдельную комнату. Пусть делает там что хочет, но не особо увлекается колдовскими обрядами. – Ты даже не представляешь, что сделал для меня! – в серо-зелёных глазах Дарьи промелькнули такая надежда и вера в лучшее, что Владиславу даже стало не по себе. – У нас начнётся новая жизнь! *** – Что здесь происходит, непонятно, – смеялся Владислав, попутно заканчивая последние приготовления к отъезду. – То старухи по воздуху летают, то торгаши из ниоткуда появляются, то ещё что-то… Ольга сидела на одном из сундуков. Рядом с ней лежал свёрток её вещей – баночки, сушёные травы, немного одежды. Опьянённая благодарностью Дарья пообещала «нарядить её в свои платья, словно принцессу» и уговорила на брать лишний багаж. Подмышкой девушка держала кошку, которая то фыркала, то мурчала. В голове у маленькой колдуньи крутился один-единственный вопрос – «почему я на это согласилась?» Ситуация выглядела абсурдно. Она собиралась ехать чёрт знает с кем и чёрт знает куда, оставив позади городок, в котором провела всю свою жизнь! А может, она просто давно хотела распрощаться с этой скучной, опостылевшей жизнью, но ранее не имела возможности? – Места здесь вправду недобрые, – кивнула Оля, обрадовавшись возможности отвлечься на разговор. – Знаете, здесь одно время только старики жили. Хотите верьте, хотите нет, но ни одного молодого человека не было! И вроде все милые, доброжелательные, овощами да яблочками друг с другом делились, но всё равно было в них что-то отталкивающее, даже страшное. Подходит к тебе, например, одна из бабушек в потёмках, и кажется, будто у неё лицо изуродовано глубокими шрамами, а на месте глаз пустые глазницы… Владислав слушал собеседницу вполуха. Его куда больше заботили здоровье дочери и настроение Даши, которая изо всех сил делала вид, что всё в порядке, но дрожь в голосе выдавала её с головой. – Я ведь смогу вернуться обратно, если не приживусь? – вдруг спросила Ольга. Владислав фыркнул. Он так и знал! Ещё не успела уехать, а уже засомневалась! – Конечно, сможешь. Ты ведь не в рабстве будешь. – Дарья права. В таких захолустьях нечего делать. Оболенский не был согласен с точкой зрения приятельницы. Для него не существовало мест в которых «нечего делать», или в которых, наоборот, «полно занятий». Он считал, что каждый сам должен придумывать себе развлечения, решать, как проводить время и чем интересоваться. Скучно может быть и в деревне, и в Петербурге, – всё зависит лишь от самого человека. – Ну что, поехали? – спросила подошедшая Дарья. Оглядываться на дом, который они с Владом продали за копейки в кратчайшие сроки, ей не хотелось. После произошедших там убийств он казался ей очень устрашающим. И девушка очень надеялась, что новые жильцы не столкнутся с чем-то потусторонним. – Поехали, – парень прижал её к себе и поцеловал в макушку. Возможно, он поступал опрометчиво. Но отступать уже было слишком поздно. *** – Барин! Господи, наконец-то! – заголосил обрадованный Тимофей. Он уже боялся, что никогда не увидит «проходимца в траурных одеждах», к которому относился с почти родственным участием. Так приятно было вернуться в свою усадьбу! Будто и не было этой неприятной истории, пьяных дебошей господина и свадьбы Дарьи Григорьевны. Мужик упал в ноги дворянину. Стоящие поодаль девки последовали его примеру. На губах Владислава созрела добродушная улыбка. – Встаньте, оболтусы. Что вы устроили? Любите меня так? – Конечно, любим, барин, – еле слышно пискнула одна из прислужниц. – Прямо мочи нет, как любите? Повисло молчание, изредка прерываемое облегчёнными вздохами. Если господин острил, значит, всё было в порядке. – Что вы так смотрите? Есть мочь или нет? – Не знаем, – ответил вылезший на передний план Архип, и Ольга не смогла сдержать смешок. – Ну вот. Ничего не знаете, а уже в ноги падаете! Дарья передала возлюбленному закутанную во множество одеял Беллу. Девочка на удивление легко перенесла дорогу. Куда больше путников напрягали вздохи и одёргивания Владислава; ему постоянно казалось, что дочь замёрзла, проголодалась или хотела спать. – Отойдите! – начал молодой отец, пытаясь спрятать малютку от взглядов крепостных. – Не толпитесь. И не дышите на ребёнка! – Барин, можно я на неё взгляну? – взмолился Тимофей. – У меня глаза светлые, и в роду дурных людей не было, я не сглажу. Оболенский устало вздохнул. Эх, Тимофей! Взрослый мужик, а в бабьи сказки верил! – Дело не в сглазе, дурак. Я не подпускаю к дочери посторонних, потому что боюсь за её здоровье. Ладно, посмотри. Только в упор не подходи. Крепостной радостно кивнул. Владислав приподнял девочку, и на крестьянина взглянули выразительные глаза серого цвета. – Ой, какая прелесть! Глазки-то Ваши, барин. Счастливой будет! Дворянин понадеялся, что слова соратника окажутся пророческими. Его отец тоже говорил, что он непременно будет счастливым, потому что рождён от большой любви, да и на него похож. Но, увы, пока это не особо получалось. Ольга тем временем рассматривала интерьер усадьбы. Раньше такое убранство она видела лишь на картинках, и сейчас ощущала себя как в музее; можно ходить, осматриваться, но трогать что-либо – нельзя. – Боже, это же Даша! – прошептала она, приблизившись к одной из картин. Подруга говорила, что её муж – известный в узких кругах художник и даже работал над декорациями для театра. Но она и предположить не могла, что Владислав ТАК талантлив. – Здравствуй! Девушка обернулась через плечо. Позади неё стоял юноша примерно её возраста: его светло-русые волосы были взлохмачены и завивались в милые кудряшки, голубые глаза напоминали два небольших озера, едва заметная россыпь веснушек на щеках добавляла свою изюминку, делая лицо игривым. Парень был среднего роста, стройным и чуть сутулился, но его это не портило. Лишь одежда – серая рубашка с красными узорами и чрезмерно длинные штаны – выглядела несколько нелепо. – Хочешь, я помогу тебе перенести вещи? – незнакомец кивнул на свёрток, который Ольга прижимала к груди, как настоящее сокровище. Прислужник сразу понял, что гостья – не знатная дама, к которой нужно обращаться на «Вы» и шёпотом. Она выглядела и вела себя очень по-простому. Так почему бы не заговорить с ней, как с равной? – Меня, кстати, Архип зовут. – Ольга. Приятно познакомиться. – Ты в гости к барину приехала? Надолго? – Я сама не знаю, – Оля захотела куда-нибудь подальше спрятать своё лицо. – Меня Даша пригласила. Вернее, Дарья Григорьевна. Сказала, что я могу здесь жить. Но я пока не уверена… – Правда? Это очень здорово! – Архип, – вдруг послышался рядом голос с характерными ядовитыми нотками. – Ты что тут делаешь? К Ольге в женихи набиваешься? Оль, пойдём, я покажу тебе твою комнату. И девушка ушла вслед за Оболенским, одарив своего нового знакомого лучезарной улыбкой, от которой у того подкосились ноги.