Признание в любви с петлёй на шее

«-Сэр, – спросил он меня, – Вы слыхали когда-нибудь о капитанской молитве? – Нет, – ответил я, – просветите меня, тёмного. – Звучит она так, – был ответ: О, Господи, застегни мне душу на все пуговицы!» Уильям Батлер Йейтс «Кельтские сумерки». «Самое умное в жизни – всё-таки смерть, ибо только она исправляет ошибки и глупости жизни». Василий Ключевский. «И не могу сказать, что не могу жить без тебя – поскольку я живу. Как видно из бумаги. Существую; Глотаю пиво, пачкаю листву и топчу траву». Иосиф Бродский.

«Сегодняшней ночью мне приснился очень тесный вагон. Чтобы поднять в нём руку, нужно было просить соседа посторониться. Дабы не привлекать внимания, им управляли по ночам и отгоняли в тупики. Те, кто прижимался к стенам, мёрзли до костей. Многие дышали на свои руки. Стоявшие ближе к выходу пытались сломать дверь, но тщетно. Если рассказать сон, он ведь не сбудется? Ну да ладно. Днём шёл настолько сильный дождь, что его шум я слышала даже из ванной комнаты, на полу которой уснула от усталости. Сегодня у меня урок арифметики». – Верочка! Учитель пришёл! – раздался из коридора голос матушки. Девочка двенадцати лет медленно встала из-за стола. Её тёмные волосы едва касались плеч, зыбкие глаза цвета молочного шоколада смотрели в бок. Спрятав дневник под кипой книг, она вышла из спальни. Учитель приходил всего три раза в неделю, но Вера ждала его каждый день. Уроки привносили хоть что-то новое в её скучную жизнь. Обычно она не успевала проснуться, позавтракать, погулять в саду и почитать, как наступал обед, а затем вечер, и нужно было опять ложиться спать. – И чего у тебя одежда измятая? – вздохнула мать, едва дочь появилась в дверном проёме кабинета. – Нельзя так, ты же девочка. Вера быстро отряхнула подол платья и села за письменный стол. Учитель, Фёдор Валентинович, поприветствовал её кивком головы. – Разбирали эту задачу? – ткнул он пальцем в седьмую страницу учебника. – Немного, – понуро отозвалась юная барыня. – Она сложная. – И чем у Вас голова забита? – вздохнул визитёр. – Неучёный человек глух и нем. А без арифметики сейчас вообще никуда. Ну-с, давайте разбирать вместе. *** Вера Абрамцева росла очень болезненным ребёнком. По крайней мере, так говорила её мать, регулярно возившая дочку на воды лечить «хрипы в лёгких» и «повышенную утомляемость», которая и была причиной редких приходов учителей. Кроме того, юная барыня сутулилась из-за проблем с осанкой. Доктора, для которых существовали лишь две болезни: алкоголизм и порча, не могли поставить конкретного диагноза, хоть и проводили множество обследований. С семи лет Вера лелеяла мечту стать балериной. Но всякий раз, говоря об этом матери, слышала в ответ: – Поменьше витай в облаках. Лучше займись чем-нибудь полезным. Девочка не обижалась – сама понимала, что с её здоровьем эта мечта несбыточна. Мама, несмотря на свою ворчливость, была доброй и заботливой. К ней всегда можно было обратиться, чтобы получить ответ на важный вопрос, она всегда находила время, чтобы почитать с дочкой, и единственный минус её характера, как считала Вера, заключался в покорности отцу – неуравновешенному деспоту. Он не поднимал руку на домочадцев, не кричал и не портил их вещей, но атмосфера в его доме была убийственной для любого человека с тонкой душевной организацией. – Почему двери не закрыты? – часто ворчал он, входя в столовую. – Сколько я могу терпеть всё это? Держим великое множество крепостных, но нет никакого порядка! Жена, что ты там возишься? Мать усаживалась за стол и стыдилась поднять глаза на мужа. Она уже понимала, что вчера он играл в карты и принял на грудь красного вина, а сегодня у него болели голова и печень, и любой выпад в его сторону мог спровоцировать приступ гнева. – Кто так ложку держит? – одёргивал он Веру, и ложка с супом замирала на полпути к губам девочки. – Никаких манер! Жена, моя ли это дочь? – Опомнись! – вздрагивала мать. – Что ты говоришь! – Значит, эта девочка стала первой, кто позорит мой род! Вера! Выпрямись сейчас же! – Как же она выпрямится? – вновь вступалась мама. – У неё болезнь… – Все её болезни – твоя глубокая неврастения! А может, и плод фантазии! Юная барыня опускала глаза и переставала есть. Лицо её бледнело, губы дрожали. Она вытягивала шею и пыталась сесть ровнее, от чего спина начинала болеть. – Чего не ешь-то? – сверкал глазами папа. – Ты погляди, на кого стала похожа! Вылитый Кощей. Я тебе давно говорил: не будешь есть – станешь, прости господи, уродиной. Девчушка старалась не обращать внимания на обидные слова, но её глаза переполнялись слезами. – Да перестань, ради всего святого! – не выдерживала мать. – Дай ребёнку пообедать! Подобные сцены давным-давно не считались отвратительными и неправильными. Домочадцы придерживались позиции: «Мы живём в этом доме, и у нас такой глава семьи. Да, у него непростой характер, но ничего не поделаешь». У Веры была старшая сестра, Екатерина. Она имела такое же овальное лицо, карие глаза и чёрные волосы, за состоянием которых, в отличие от Веры, тщательно следила. В детстве болезненная девчушка была привязана к куда более бойкой Кате, хоть и немного завидовала ей, так как сестра была гордостью родителей, имела математический склад ума и мечтала стать учёной. Отец хотел, чтобы Екатерина ещё играла на клавесине, но после нескольких занятий понял, что его надежды бессмысленны. Слух у старшей дочери был ужасен, а потолок знаний о музыке заключался в: «Бетховен резок, а вот Моцарт – другое дело» . По мере взросления сёстры отдалились друг от друга. Слишком разными были их интересы и взгляды на жизнь. Вера пробовала обсудить их отношения, но всякий раз это заканчивалось ссорой, которую неизвестно кто начинал. Так, Екатерина считала, что во всём слушаться родителей – это святая обязанность каждого ребёнка. – Я в твои годы так себя не вела! – часто говорила она, хотя и была старше Веры всего на пять лет. – О чём ты снова мечтаешь? О балете? Это глупо. Всё пытаешься доказать, что ты как все. А это неправда! Ты болеешь! – Опять ты за своё! Что плохого в мечтах? Только в них мне и хорошо. – С таким образом жизни ты плохо закончишь, помяни моё слово. Спутаешься с каким-нибудь проходимцем или сопьёшься. Из интеллигентной семьи, а ни к чему не стремишься! В свои четырнадцать я точно знала, чем буду заниматься после основного учебного курса. Вставала в шесть утра и сразу садилась повторять пройденный материал. Слово родителей было для меня законом, который я не имела права нарушать! – на этих словах лицо девушки приобретало очень горделивое выражение. – Вера, Вселенная не терпит пустоты. Если ты живёшь, не принося пользы обществу, с точки зрения эволюции, ты не нужна. Именно эта позиция родственницы добивала Веру. Разве каждое живое существо должно приносить пользу? Но неужели нельзя просто жить? Не ради чего-то, не ставя перед собой великих целей, не опираясь на общество? Ведь даже в её однотипных днях случались маленькие сюрпризы; например, позавчера она видела в саду живую ящерку, а сегодня учитель рассказал ей забавную историю из своего детства. Невозможно представить, сколько интересного ожидало её в дальнейшем! Стоит лишь вырваться из-под родительской опеки, и у неё будет возможность посетить разные города и страны, пообщаться со многими людьми, попробовать экзотические блюда! – Что же получается, мне лучше умереть? – однажды спросила младшая Абрамцева. – Раз я живу, не принося никому пользы. – Что ты такое говоришь? – изумилась Екатерина. – Просто повторяю твои слова. С этого момента сестра прекратила упрёки, но было слишком поздно. Обвинения и давление домочадцев уже успели посеять в душе Веры комплексы и посттравматический синдром, о котором она знать не знала, но жила с чувством вины за свою нереализованность. *** К четырнадцати годам Вера выросла в привлекательную девушку. В отличие от многих барышень её круга, страдающих от чрезмерной худобы, она не была тощей, но и полнотелой её нельзя было назвать. Обычное, крепкое телосложение; выпуклая грудь, пологие плечи, матово-белая кожа, румянец на щеках, низкий лоб, овальное лицо с карими глазами. Длинные волосы доставляли девушке много неудобств, поэтому она втайне от окружающих обстригала их по плечи, а затем говорила, что они просто медленно растут. Цвет своей шевелюры немало смущал барышню, так как в детстве ей сказали, что с чёрными волосами она похожа на цыганку. Вера предпочитала тёмно-зелёные наряды и украшения из жемчуга – желательно большого, хоть он и часто выглядел, как искусственный. Юная барыня по-прежнему была скромна и неуверенна в себе, и белой завистью завидовала успешным и красивым людям. Видя дам с гордыми лицами, пышными гривами светлых волос и лучистыми глазами, она приоткрывала рот: как жаль, что ей никогда не стать такой! К комплиментам в свой адрес Вера относилась как к неприкрытой лести. Кому она нужна без высокой причёски, прямого стана и безупречного вкуса в одежде? И юноши, с которыми она общалась, подтверждали это. Не упускали возможности поволочиться за чужой юбкой и вскоре оповещали Веру о разрыве отношений с ней. Сначала девушка очень переживала по этому поводу, но со временем смирилась. Она не позволяла молодым людям лишнего, их отношения ограничивались прогулками и разговорами, они ничего друг другу не обещали, а значит, и терять ей было нечего. Из всех кавалеров в душу ей запал лишь Алексей – такой же болезненный, как она сама. Темноволосый, с редкой бородкой, худой, в поношенных ботинках и мятой рубашке. Мама говорила, что он замечательный музыкант. Но и с ним Вера рассталась уже из-за разнящихся взглядов на жизнь. Алексей принадлежал к породе деятельных людей, и часто, наблюдая, как протекали дни в усадьбе подруги, устало прикладывал к вискам два пальца и говорил: – Наверное, я чего-то не понимаю, но боже мой! Ваш отец только и делает, что играет в карты, чадит табаком и попрекает домочадцев. Мать уже не знает, куда от него спрятаться. Ей бы реализоваться в каком-нибудь серьёзном деле, на крайний случай, обратиться к религии. Но и она предпочитает праздное времяпровождение. А вот Ваша сестра – молодец, ничего не скажешь. Серьёзная барышня. Вам бы с неё пример брать. Постоянно чем-то занята. Изначально Вера лишь улыбалась, помня, что её приятель не умел рассуждать иначе. Но однажды вспыхнула: – Сколько можно говорить об одном и том же? Вы совсем не знаете моих родителей. Они очень интересные люди, – сама девушка так не думала, но нравоучения Кати не прошли даром, и она считала своим долгом заступаться за честь семьи. – Да и я вовсе не пустая. Я прочла много книг и стихов. Вот стану жить отдельно, научусь самостоятельности и… – Я это уже слышал, – грустно усмехнулся Алексей. – Вы молодость размениваете на мелочи. А это такая чудесная пора! Потом глубоко пожалеете. Это был последний их разговор. Вскоре пытливый юноша уехал в Петербург за новым багажом знаний, оставив Веру сожалеть о сказанных словах и лелеять прошлые ошибки. *** Через полгода заветное желание Веры сбылось: родители отправили её в Москву, к тёте по маминой линии, заканчивать училище с математическим уклоном и искать достойную партию для замужества. Отец почти не скрывал своей радости, ведь «позорящая род» дочь отныне перестанет мелькать у него перед глазами, мама плакала и умоляла писать как можно чаще. Екатерина провожала сестру с дождливого вокзала: к тому времени она уже отучилась и была замужем за отставным офицером более чем зрелого возраста. – Я к тебе приеду попозже, – заверила Катя младшую родственницу. – Привезу варенья, грибов. Я у тёти была год назад, у неё дом очень большой, все удобства есть. И с молодыми людьми достойными познакомишься. А здесь чего ловить? Одни оболтусы, да и уровень образования – на нуле. Ну, до скорого, Верочка. И вскоре, сидя в одиночном купе, Вера думала, как круто изменится её жизнь… *** – Никогда бы не подумал, что буду проклинать своё умение выживать в ужасных ситуациях, – Владислав поправил один из венков на могиле жены, высыпал конфеты на блюдце и сел обратно на скамейку. – Я бы всё отдал, чтобы тебя увидеть; хотя бы в бреду и на пару мгновений. Дашенька… Я не знаю, как дальше жить. Совсем не знаю, – слёзы вновь шевельнулись в душе. Словно внутри вырос колючий кустарник, по которому стекали аспидно-чёрные капли смолы. – Но ты мне снишься. Каждую ночь. Только вот… Я сплю мало, промежутками. Стараюсь уснуть пораньше, но куда там! Постоянно вскакиваю в холодном поту среди ночи. Первые три недели всё ощупывал подушку рядом; может, это дурной сон? Но нет. На днях доктор поставил мне укол. После я в кои-то веки уснул без мысли, без памяти. Оболенский откупорил принесённую с собой бутылку водки, плеснул в стакан. Сердце забилось так сильно, что ткань плаща чуть не затрещала по швам. – Ты не осуждай меня… За то, что пью. Душа у меня ноет, – водка подействовала, как доза успокоительного. Владислав затих, сосредоточившись на жжении в ротовой полости и запахе спирта. – Я бы пошёл за тобой. Ведь ты боишься быть одна. Но не могу. Нельзя мне. Недавно встал на краю того обрыва, что когда-то Белочка рисовала. Постоял, подумал о детях. Как они без меня? Небо заволокло тучами, начинал накрапывать дождик. Владислав откинулся на скамейку и обратил уставший взор ввысь. – Самоубийство – это трусливый поступок, но не каждый на него решится. Нужно жить. Вот только нечем. Нет у меня сил, родная, и не знаю, откуда их взять. С каждым днём всё тяжелее. Мысли покоя не дают. Всё думаю, думаю… Он опустошил второй стакан и зажевал траву, дабы перебить горечь во рту. С правой стороны послышались неуверенные шаги и знакомое шуршание плаща. Оболенский повернул голову и слабо улыбнулся, увидев Модеста. С недавних пор сын проникся его стилем одежды: чёрными смокингами, фраками, длинными плащами. Наверное, траурные расцветки помогали мальчику принять трагедию. – Папа, ты ещё долго тут будешь? – спросил наследник, подойдя поближе. – До вечера, – рассеянно ответил Владислав. – А что? – Калерия плачет. У Беллы на руках не засыпает, у меня – тем более. Модест понимал, что не имел права судить отца. Но как тут промолчать, если поведение оного переходило все границы? Он потерял любимую жену, ему очень тяжело, но вместо того, чтобы сосредоточиться на воспитании детей – единственного, что у него от неё осталось, – он целыми днями сидел на кладбище, удваивая свою боль, и топил всё это в алкоголе. – Нельзя так, папа, – решился высказаться сын. – Нам нужно объединиться, помогать друг другу, побольше общаться. А ты, напротив, ото всех отдалился. У нас с Беллой нет никого, кроме тебя. Не бросай нас наедине с этим кошмаром. – Что за недовольства? – дрогнувшим голосом вопросил родитель. – Отец плохой, да? Начнём с того, что тот факт, что я продолжаю жить, вместо того, чтобы повеситься в ванной, уже как нельзя лучше говорит, что я держусь достойно. – Я совсем другое имел в виду. Что ты всё передёргиваешь? Просто я не понимаю! Ты ведёшь себя так, словно у тебя никого нет; словно тебе не с кем поговорить и поделиться наболевшим. Закрылся в своей скорлупе. Это неправильно. – А ты и не поймёшь, – отчеканил Владислав. – И не дай бог меня кому-нибудь понять. Пойдём домой, оболтус. До завтра, Дашенька. – Смотреть больно, – неслышно прошептал мальчик. – Царство небесное, мама. Нам без тебя очень плохо, но мы держимся. Пап, там, кстати, дедушка приехал. – И что ему нужно? – Поговорить с тобой хочет; может, хоть он тебя на правильный путь наставит. Взгляд Модеста зацепился за горлышко бутылки, торчащей из кармана отцовского плаща. – Может, мне тоже выпить? – несмело спросил он. – Ты к этой дряни никогда не прикасайся, – возразил Владислав. – Я-то в любой момент смогу остановиться. Если захочу. Но проблема была в том, что он этого не хотел. *** – Что ты играешь? – Константин Борисович старался говорить доброжелательно. – Какие-то христианские мотивы, – небрежно бросил сын. – Они тебе нравятся? – Нет. Но создают впечатление, что меня наконец-то отпевают. Отец беззвучно рассмеялся. – Смотрю, ты никак остановиться не можешь? На похоронах водку выпил, и всё, понеслось? Гость придирчивым взглядом окинул царящую вокруг обстановку. На полу валялись несколько пустых бутылок, в воздухе витал запах спирта и чего-то солёного; даже живые цветы его не перебивали. – Боже мой, какая прелесть! – засмеялся Владислав, но замолчал, уловив шевеление младшей дочери на своих коленях. – Вы вздумали меня воспитывать? Не кажется, что это нужно было делать пораньше? Лет этак на двадцать? – Не дури, Влад, – со свойственной ему невозмутимостью отрезал Константин Борисович. – Я с тобой по-доброму говорю. Я ведь тебя понимаю. Помню, когда твою маму похоронил, тоже весь белый свет не был мил. Не мог есть, спать, работать; всё из рук валилось. Но посмотри на меня сейчас. Я выкарабкался, преодолел свою душевную болезнь. Не спился, не полез в петлю… – Я Вами горжусь, – нездоровая весёлость мигом слетела с лица молодого мужчины. – Это огромная победа над собой. Надеюсь, Вы и дальше будете так же стойко справляться с превратностями судьбы. А я не настолько сильный. Я сломался. И имею на это право. Ещё вопросы? Константин в отчаянии закрыл лицо ладонями. До чего же спокойно и горько прозвучало это: «Я сломался!» Сына не спасти – он понял это на поминках, когда Владислав выплюнул на стол стекло вперемешку с кровавыми пузырями. Но что делать-то? Молча наблюдать за его процессом морального разложения? Оставить внуков рядом с душевнобольным алкоголиком? Или, наоборот, забрать детей у родного отца, которого те, несмотря ни на что, безразмерно любят? – Но ты не можешь думать только о себе, – осторожно начал визитёр. – Влад, у тебя трое детей. Младшая дочь совсем кроха, за ней требуется постоянный уход. А старшие? Какой пример ты им подаёшь? Не боишься, что они тоже пойдут по кривой дорожке? – Мы с Дашей достойно воспитали старших детей. Они сами в состоянии отличить хорошее от плохого. И да, Вы прекрасно знаете, почему я пью: не от безделья и не для радости. Пропиваю свои деньги, у стариков копеечки не отбираю. Калерия заворочалась и осмотрелась вокруг глазками-бусинками. Сейчас Владислав даже жалел о том, что во всех детях преобладали его черты. Не было возможности увидеть родные линии лица Дашеньки, пусть и в другом человеке. Хотя губы и подбородок девочки напоминали мамины. – Так получилось, что в этой никчёмной жизни меня не интересовало ничто и никто, кроме моей любимой жены. Но она ушла слишком рано, и теперь у меня есть два пути: либо пить, либо выть от боли. Я предпочёл первый. – Если так пойдёт дальше, тебе недолго останется, – со слезами в голосе заметил отец. – На тебя уже страшно смотреть! Того и гляди, богу душу отдашь! – Я не изменяю ни супруге, ни своему стилю – всегда выгляжу так, будто давно умер. – Мне кажется, тебе нужно всё в корне поменять: и окружение, и деятельность. Съездить куда-нибудь; например, на Кавказ. Там горный воздух и красивейшие пейзажи. Там и жизнь по-другому потечёт… Если бы напротив Константина сидел кто-нибудь другой, он бы предложил старый, как мир, способ: «найди темпераментную барышню и сосредоточься на отношениях с ней». Клин клином вышибают. Но случай Владислава – уникальный, и он если заикнётся о другой женщине, сын не заговорит с ним до конца своей жизни. Константину был хорошо знаком типаж однолюбов. Самые преданные люди с тяжёлыми судьбами. – Займись делом, начни продвигать своё творчество. Уверен, твои картины найдут отголоски в сердцах у многих людей. Пойми меня правильно, сын. Я ведь не прошу тебя забыть или разлюбить Дарью. Боже упаси! Помни, люби, уважай. Не скажу, что это правильно, но это твоё дело. Но нельзя жить только воспоминаниями. Владислав беспорядочно усмехнулся. Увы, родитель ничего не понимал. Он жил так не потому, что считал себя «недостойным» иной судьбы, а потому, что по-другому не мог. У него не было ни сил, ни желания заниматься творчеством, куда-то ехать и что-то менять. Его жизнь закончилась в тот миг, когда он уловил последний удар сердца жены. Превратилась в бессмысленное существование, которое скрашивали только дети и воспоминания. Оставалось ждать и верить. Когда-нибудь они встретятся, ведь она тоже его ждёт. – Дарья бы не обрадовалась, если бы узнала, что ты спиваешься… – Она бы меня поняла и простила. Я больше не хочу разговаривать. За окном шёл дождь. Владиславу было даже приятно, что погода соответствовала его настроению. Будто тоже оплакивала хорошую, но несчастную женщину. Перед отъездом Константин Борисович подозвал к себе Беллу и протянул ей конверт. – Влад совсем плох. Боюсь, как бы половину своего состояния не пропил, – он не знал, с чего начать столь деликатный разговор, и мялся, будто ученик перед учительницей. – Здесь мой адрес… И деньги. Я хочу, чтобы вы знали, что вам всегда есть, к кому обратиться. Если понадобится моя помощь – напишите или приезжайте. Только о приезде предупредите заранее. Белла в красках помнила свой разговор с дедушкой сразу после похорон матери; и в последнее время еле сдерживалась, чтобы в пух и прах не разругаться с ним. Так зачем он опять подливал масло в огонь? – Деньги я не возьму, это лишнее. А насчёт адреса – буду иметь в виду. – Изабелла, я не хотел тебя обидеть… – Однажды я уже сказала Вам, что останусь с отцом; так вот, с тех пор ничего не изменилось. И брата я Вам не отдам; по крайней мере, сейчас. Вот повзрослеет и сам решит, где и с кем жить. Константин Борисович не осмелился продолжить диалог. Слишком уж решительным был голос внучки. Да и какой в этом смысл? Белочка всё воспринимала в штыки и была очень привязана к отцу. *** – Симпатичная девушка, не правда ли? – спросил молодой мужчина в узком сюртуке, что очень жал ему подмышками. – Не очень, – откликнулся сидящий напротив него юноша, на шее у которого висела золотая цепь с яхонтовым камнем. – Тощая, рот маленький, на голове чёрт знает что. И ещё, если она и дальше будет так много курить, то вскоре лишится своего уникального голоса. Белла вцепилась в край стола с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Все, кто хоть раз сталкивался с организацией мероприятий, знали, как для артистов важны комфортная гримёрная и непринуждённая атмосфера в зрительном зале. У её возлюбленной, увы, не было ни того, ни другого. Помещения, в которых репетировала Ева, отличались захламлённостью. Никакого света и простора. А теперь ещё зрители обсуждали её в таком отвратительном ключе! Час назад дворянка сидела в столовой и ковыряла вилкой пирог. Вошедший отец искоса взглянул на стоящую рядом с ней корзину фруктов, надкусил одно яблоко и сразу же положил обратно со словами: «Фу, кислятина какая-то!» Дочь лишь улыбнулась. Главное, сюрприз понравится Евочке, которая любила зелёные яблоки и виноград с косточками. – Интересно, сколько ей лет? – донеслось из-за соседнего столика. – Давно за двадцать. И до сих пор не замужем. Детей тоже, кажется, нет. – Удивительно! – молодой мужчина заинтересованно изогнул бровь. – Что-то мне подсказывает, она вскоре пожалеет об утраченном времени. Белочка кинула взор на сцену. Пора было заканчивать с этим свинством. – О чём вы толкуете? – вопросила она, вполоборота повернувшись к беседующим. – Вы понятия не имеете, что пережила эта девушка! Умные люди на вдову не ругаются, чтобы беду на себя не накликать. В её шкуре хотите походить? Не советую. Сплетники переглянулись. Они узнали эту миниатюрную блондинку. Она постоянно сидела в первых рядах на концертах, а по окончанию вечеров неслась к гримёрной, сбивая всех на своём пути. Дарила цветы распалённой певице Еве Тайловой, чьи волосы при ярком освещении напоминали расплавленную медь, и непременно целовала её в щёку, за что остальные зрители бросали на незнакомку инквизиторские взоры. Их-то такой чести не удостоили! – Ева – Ваша сестра? – предположил парень с цепью на шее. – Или просто близкая подруга? Вы не пропускаете ни одного её концерта. – Нет, – Белла переливчато усмехнулась, а потом добавила шёпотом: – Ни сестра, ни подруга. Она просто – моя. – Что ты к ней прицепился? – попытался урезонить приятеля мужчина в сюртуке. – Не видишь, барышня не в настроении! Меня всегда поражало, что у них может быть общего, – эту реплику сопроводил двусмысленный взгляд на сцену. – Такое воздушное создание и эта… Не буду продолжать. Всем и так известно, что у неё не лучшая репутация. Изабелла не думала и полсекунды. Её раздражение и так накапливалось слишком долго. Она взяла в руки свой напиток, к которому ещё не притронулась; он успел остыть, но ничего страшного, главное, в нём было очень много сахара. – Позвольте преподнести Вам подарок, – с этими словами девушка нацепила на лицо елейную улыбочку, встала со своего места и приблизилась к нужному столику. – Подарок? Да что Вы! Это так мило… В следующее мгновение на рубашке парня расползлось большое липкое пятно. Он даже не сразу понял, что произошло, лишь быстро захлопал ресницами. – За мой счёт. Для хороших людей ничего не жалко. Белочка не поспешила убегать; напротив, решила подольше насладиться эффектом. Она знала, что молодые люди не будут сводить с ней счёты, да она была защищена своим положением в обществе. – Что за… – протянул незнакомец, рассеянно смотря то на дерзкую пигалицу, то на своего недавнего собеседника, который сначала прикрыл рот ладонью, стараясь подавить смех, а затем соскочил со стула и отошёл подальше, дабы избежать такой же участи. – Простите, я такая неловкая. Мне очень жаль. Видимо, я пала жертвой Вашего обаяния. После девушка поставила бокал на стол и пошла к выходу. Свежий воздух оказал благоприятное воздействие, и она очень быстро почувствовала себя малолетней идиоткой. – Нужно идти домой, – сказала Белла самой себе. – Пока я ещё чего-нибудь не натворила. – Изабелла! Снежинка! Почему ты убежала? Пахнущие табаком руки обвили её плечи. Удивительно, но Изабелле постоянно казалось, что те участки её кожи, которых касалась Ева, становились… масляными, что ли. – Я не хотела там оставаться, – промямлила светловолосая красавица, пока не решаясь посмотреть в глаза возлюбленной. – Надоело. А откуда ты здесь взялась? Так быстро… – Я видела, что произошло, моя маленькая. И я горжусь тобой. *** Со дня смерти Дарьи прошло уже два года, но боль утраты так и не оставила овдовевшего Владислава. Он сам не заметил, как превратился в алкоголика. Первые месяцы он просто перечитывал письма от Дашеньки, пытался не заплакать, но в итоге всё же отдавался эмоциям, и рука тянулась к столу, на котором угрожающе сверкали початые бутылки. Вино ложилось на водку, после чего эта гремучая смесь сдабривалась крепким кофе и табаком. Дальнейшие события вспоминались смутно, важно было лишь то, что к концу вечера душа переставала выть волком. Просыпаясь утром, Владислав молился об избавлении. Голова гудела, как набатный колокол, перед глазами всё плыло, дышать было больно, словно грудь пробили арматурой. Проклиная всё на свете, мужчина тянулся к остаткам алкоголя, ведь клин клином вышибают. Изначально он был уверен – стоит ему выпить пятьдесят грамм для опохмела, и он найдёт силы больше не притрагиваться к этой дряни. Приведёт себя в порядок, умоется, позавтракает, пообщается с детьми. Но за первым стаканом следовали второй, третий, четвёртый… Оболенский словно оказывался вне времени и пространства, и к вечеру понимал, что снова сидит в углу комнаты, среди пыли и пустых бутылок, в стельку пьяный. На следующий день история повторялась, и он ворчал, что не нужно было мешать всё подряд, и пора научиться себя контролировать. Через полгода, в очередной раз очнувшись истерзанным и немощным, Владислав понял, что погибает. Сел на кровати, вцепился пальцами в волосы. – «Алкоголик», – прозвучало в гудящей голове, как приговор. Вот до чего докатился! Посмотрев на портрет покойной жены, он не смог сдержать слёз. Но вспомнив, что она бы его простила, открыл новую бутылку. Теперь он не обманывался, говоря, что ему нужно только пятьдесят грамм. Мужчина понимал, что к ночи снова будет пребывать в полуобморочном состоянии, блевать на фрак и спускаться в столовую с пустым стаканом в кармане. Он так же осознавал, что серьёзно болен, а организм отравлен, но мысль о смерти совершенно не пугала его. По крайней мере, это был бы долгожданный покой и способ вырваться из замкнутого круга, в который он попал. Но два стакана водки делали свое дело; шум в ушах утихал, мысли прояснивались, лишь желудок крутило острыми спазмами: он протестовал, отказываясь принимать эту дрянь. По истечению полутора лет дни Владислава сплелись в один большой уродливый. И ни один из них не проходил без посещения кладбища, алкоголя и слёз. Дети невольно вспоминали историю Данте Алигьери и его рано ушедшей Беатриче: «Откуда в нём столько влаги, чтобы питать глаза, ставшие двумя обильнейшими источниками?» Он редко брился, еле находил силы следить за чистотой костюма, выглядел истощённым, и у всякого вызывал сочувствие, хотя редко показывался кому-то, помимо детей. Попытки «поговорить с ним по душам» и «наставить на правильный путь» всегда оборачивались ворчанием и просьбой «оставить его в покое». Количество пустых бутылок под кроватью перевалило за сотню, пыль толстым слоем лежала на комоде, письменном столе и подоконнике. В комнате постоянно стоял запах перегара, так как вентиляции мужчина не открывал. И лишь однажды, когда младшая дочь уснула рядом с ним, приказал девкам навести в спальне порядок; всё-таки малыши не могли расти в грязи. Что-то навсегда изменилось в лице этого некогда сильного, саркастичного и красивого господина. Он теперь никогда не улыбался добродушно и искренне, а его вымученная улыбка уголками губ заставляла морщиться всех находящихся поблизости. Его беспорядочного смеха боялись и дети, и крепостные, потому что за ним почти всегда следовали либо истерика, либо неконтролируемая агрессия. Так же Владислав теперь не мог надолго останавливать свой взор на женщинах. Пышные платья, мягкие волосы и ароматы нежных парфюмов вселяли в его душу настоящий ужас. Его мутило от тонких девичьих запястий, длинных пальцев, чистой кожи и чёрных ресниц. Даже женщины, внешний вид которых был полностью противоположен образу его покойной жены, – полнотелые, смуглые и высокие – заставляли его испытывать неловкость. Поначалу Беллу и Модеста пугало состояние отца, и они считали своей обязанностью помогать ему. Но, увы, для этого было необходимо желание самого Владислава. Извне с чужой зависимостью ничего нельзя сделать; да и пытаться не стоит – сам увязнешь. – Он и раньше не просыхал, а теперь совсем стал до приступов рвоты напиваться! – однажды утром произнёс Модест, слушая неразборчивые гаммы из гостиной. – Никакой силы воли у человека. Изабелла по-своему завидовала младшей сестрёнке. Да, Калерия с ранних лет видела пьяного отца, но не воспринимала это как что-то неправильное. Она просто не знала, что могло быть по-другому. В то время, как сама Белла прекрасно помнила, каким прекраснейшим папа был до трагедии; как он учил её рисованию, подтрунивал над крепостными, обнимал маму со спины. Поэтому сейчас наблюдать, как этот тёплый и по-прежнему родной для неё человек шёл на дно, ей было вдвойне больнее. – Оставь отца в покое! – вступилась девушка. – Мы не прочувствовали и половины из того, что пережил он. Не нам его судить. – О, сидят! – в столовую шатающейся походкой вдруг вошёл Владислав. – Меня обсуждаете? Его фрак был измазан чем-то бордовым, а от волос исходил запах спирта. Но при виде детей морщинки на его благородном лице разгладились. – Нет, папа, ты что, – ответила дочь. – Мы о своём разговариваем. – Конечно! Знаю я вас. Вам бы только придираться, – мужчина окинул свой наряд рассеянным взором. – Лучше бы слушали меня, умного человека. Вот пример для подражания! Перед вами! Фрак из лучшей заграничной ткани. А туфли-то какие. А штаны… Таких больше ни у кого нет! – И всё облёвано, – невесело подытожил Модест. – Слушай, а что это за пятна-то? Его будто собственной печенью тошнит. – Кровью плюёт, наверное. Жаловаться было некому, поэтому молодые люди, стремясь заполнить душевную пустоту и восполнить недостаток любви, занялись воспитанием младшей сестрёнки. Калерия росла и развивалась быстро: к одному году она уже держала голову в вертикальном положении, переворачивалась со спины на живот и пыталась произносить слова. Долгое время странный, пахнущий спиртом и миндалем человек совсем не интересовал кроху. Он всегда появлялся под вечер, внимательно вглядывался в её лицо, а затем утыкался в ладони, трясясь от плача, и всё это казалось малышке очень серым и скучным. Гораздо веселее было времяпровождение с сестрой, которая пыталась нарядить её в свои детские платья и пела песни, или с братом, который часто подкидывал её до потолка. Но однажды, когда этот человек отсутствовал слишком долго, девочка почувствовала острую нехватку его взгляда и тепла, и плакала до тех пор, пока измученные старшие дети не разбудили отца и не передали ему малютку. Владислав трясся от симптомов похмелья, но прижимал к себе дочь, стараясь не дышать на неё. И сердце обливалось слезами нежности. Тогда он впервые за долгое время привёл себя в порядок и сменил пропитанный всякой дрянью фрак на хрустящие от чистоты штаны и рубашку. А, засыпая, уложил Калерию рядом. Как жаль, что малышке не повезло с родителями! Мать умерла, а отец – спивающийся мерзавец. Но и лишать Изабеллу и Модеста прекрасной поры юности, сваливая на них заботы о крохотном ребёнке, было слишком бесчеловечно. Владислав понял, что должен сам заботиться о Калерии: будь он хоть пьяным, сломленным или неряшливым – неважно; через «не могу» и «не хочу». *** За два прошедших года Белла повзрослела лет на десять. Она уже не была той искренней, свободолюбивой и чистой девочкой. В её жемчужных глазах навсегда отпечатался ужас пережитых событий. Сейчас бедняжку держало на плаву лишь чувство ответственности за семью – за сестрой нужно присматривать, брат к ней привязан, отец того и гляди в петлю полезет. И отношения с Евой, которые длились уже около трёх лет. Первое время певица сомневалась в глубине своих чувств к Белочке. Всё думала: быть может, это лишь привязанность? Или банальная страсть? Но теперь, когда общее горе сплотило их ещё сильнее, Ева была уверена, что Изабелла – её главная любовь, с которой она готова пройти огонь, воду и медные трубы. Нева не была склонна к лиричности и не отказывалась от чувств к своим прошлым любовницам. Каждая из них была ей по-своему важна. Она так же не исключала возможность расставания с Беллой и знала, что надолго одна не останется. Но, независимо от того, как дальше сложится её судьба, Белочка навсегда останется той девушкой, о которой она будет думать в предрассветный час, куря папиросу; именно образ утончённой художницы будет терзать её бессонными ночами, когда в голове раз за разом станет прокручиваться мысль: «А ведь у нас всё могло сложиться иначе». Только Снежинку она будет вспоминать с любовью и благодарностью, сравнивая с ней последующих подруг. Дабы избежать столь печального исхода, Ева всеми силами стремилась сохранить отношения со своей нежной малышкой. Она прекратила общение с бывшими любовниками и любовницами, которое раньше поддерживала «на всякий случай, вдруг будет негде ночевать», избавилась от вызывающих подозрения «друзей»… Белла не просила об этом; Нева сама поняла, что ей больше никто не нужен. Еве бесконечно льстило, что рядом с ней находилась настолько пленительная особа; с выразительными глазами, припухлыми губами, кожей без единого изъяна и точёной талией; и с этой лёгкой, сводящей с ума небрежностью, ничуть не портящей образ. Спутанные волосы, измазанные краской пальцы и круги под глазами добавляли Изабелле такую соблазнительную изюминку, что временами Ева даже боялась появляться со своей спутницей на людях. Во-первых, красота Снежинки завораживала всех вокруг, а во-вторых, она сама не всегда могла себя контролировать и часто уводила возлюбленную в скрытый от посторонних глаз угол прямо в середине вечера. – Ты такая роскошная, – шептала певица, зарываясь лицом в водопад чужих белоснежных волос. Её пальцы тем временем скользили по стройным ногам дворянки. – Я люблю тебя, – выдыхала юная нимфа прямо в черешневые губы напротив, не забывая озираться по сторонам. – Но ты сумасшедшая! Нас могут увидеть… Изабелла ненавидела ловить на себе похотливые взгляды завсегдатаев кабаков, но обретала душевное равновесие, когда замечала огонёк в лисьих глазах своей возлюбленной. Временами Белочка делала вид, что флиртовала с находящимся поблизости юношей. Поправляла волосы, улыбалась, начинала разговор, искоса поглядывая на Еву – заметила ли она? Уловка срабатывала, и вскоре певица подлетала к избраннице и хватала её за талию, говоря что им нужно отойти. – Я тебя никому не отдам, слышишь? – после осоловело бормотала Ева, сидя на полу ванной комнаты и целуя тонкие запястья Снежной королевы. – Ты что удумала? Это какой-то самонадеянный идиот. Он тебя не достоин. Но всё это делалось лишь из-за желания подогреть пыл. Ева знала, что Белла верна ей, как мощная скала, к которой хотелось прижаться и не отходить вовек. Тысячи мужчин провожали глазами юную барыню и мечтали услышать из её уст три заветных слова. Но Белла уже определилась с выбором. Она отвечала Еве жгучей любовной привязанностью, которая крепла с каждым днём, и была готова ежечасно рисовать каждую черту родного лица: миндалевидный разрез глаз, созвездие веснушек на груди и карамельные волосы. Первое время Изабеллу очень беспокоила деятельность избранницы. Ведь у Евочки была куча поклонников, которые могли бросить весь мир к её ногам и увезти её за тридевять морей. И это – в лучшем случае. В худшем – с Евочкой могло что-нибудь случиться, когда она снова будет возвращаться с концерта через тёмный переулок. Её могут изнасиловать, ограбить, убить… Страх был настолько велик, что Белла стремилась проводить с певицей каждую свободную минуту. На её концертах она всегда сидела в первых рядах с огромным букетом цветов, а едва выступление заканчивалось, неслась к дверям гримёрной, чтобы уберечь любимую от фанатичных дураков. Однажды Изабелла сильно заболела и после долгих пререканий Ева пошла на концерт одна. Белла проснулась через пять часов и, поняв, что возлюбленная ещё не вернулась, пришла в неописуемый ужас и на ватных ногах вылетала в коридор. С ней что-то случилось! Избили! Ограбили! Ведь мир такой большой и жестокий, а она такая хрупкая и добрая. Модест смеялся, отец уверял, что дочь себя накручивала, но Белла уже обувала сапоги, захлёбываясь слезами. Она не сразу услышала, как скрипнули двери, и как любимые тёплые руки легли на её плечи. Ева и подумать не могла, что её отсутствие вызовет у Белочки столь бурную реакцию. Она и задержалась-то всего на час из-за поломки реквизита. Но в этот момент певица снова убедилась, что эта эмоциональная девочка – лучшее, что случалось с ней за всю жизнь. Страх Евы потерять Беллу был более глубоким и обоснованным. Однажды старуха с косой уже забрала у неё самого дорогого человека в лице Валентина. Белочка – ангел, посланный ей за перенесённые страдания. Если и с ней что-то случится – она этого не вынесет. Белла умела видеть прекрасное в повседневных вещах. Едва наступал рассвет, она сразу вела Еву к берегу реки и могла сидеть там до обеда, отбиваясь от насекомых, попивая принесённый с собой морс, вдыхая свежий воздух и слушая родное дыхание рядом. – Евочка, милая, только посмотри, как здесь красиво. Дух захватывает! – шептала маленькая дворянка. – В каком удивительном мире мы живём! Какая прелесть нас окружает! У нас есть возможность наслаждаться этим каждый день – без ограничений, не прилагая усилий, абсолютно бесплатно. А мы этого не ценим; относимся, как к чему-то само собой разумеющемуся; постоянно куда-то спешим, пробегаем мимо, спим до обеда, засиживаемся в четырёх стенах. Посмотри на облака! Они словно изнутри светятся. И кажутся такими мягкими – как большая перина. А ночью на небосводе взойдут звёздочки. Такие же чудесные, как… твои веснушки. Ева заботливо укрывала Снежинку пледом и понимала, что эта малышка во всём права. И ей становилось так неловко за свою ограниченность, праздную жизнь и наплевательское отношение к красотам природы, что у неё появлялось желание каждый день встречать рассвет и подолгу сидеть на крыльце ночью, рассматривая созвездия. И Белла в такие моменты казалась ей настоящей дриадой, первобытной амазонкой, ребёнком природы, который способен видеть и слышать то, что недоступно простому смертному. – Пойдём купаться, – предлагала юная барышня и скидывала платье. Нева, как завороженная, смотрела на чужую мраморную кожу, неокрепшие плечи, пряди белоснежных волос, закрывающие грациозную спину, и во рту у неё становилось сухо, а на глазах проступали слёзы. Они не всегда жили вместе, не встраивались в быт и не имели общих друзей, но считали свои отношения семейными. Хотя бы потому, что у них была Анечка, которую Белла вскоре тоже начала воспринимать, как свою дочь. При ребёнке девушки вели себя как старые подруги, но Аня за время маминых гастролей насмотрелась всякого, и была не по годам рассудительна, поэтому время от времени замечала, что этот союз не так прост, как могло бы показаться со стороны, и маму с белокурой художницей связывали глубокие чувства; эти чувства проявлялись во взглядах, в слишком долгих объятиях, в поцелуях в щёки, после которых обе «подруги» заливались стыдливым румянцем… Но Ане не было дела до нюансов странной связи. Она просто видела, что мама счастлива, и радовалась за неё. Да и Изабелла ей нравилась: очень красивая, вкусно пахнущая духами и красками, рисующая яркие картины. Однажды Белочка беседовала с братом, а Аня рисовала в альбоме её красками. На первый взгляд, это был обычный детский рисунок, но дворянка охнула, когда увидела, что в центре девочка нарисовала себя, а по бокам – маму и её спутницу. Это одновременно напугало и обрадовало барышню. Аня уже воспринимала её, как члена семьи. А что будет дальше? Если Еве придётся уехать? Если кто-то из её недоброжелателей узнает о «неправильной» связи? Если повзрослевшая Аня не поймёт влечения матери к девушкам? Привыкшая к смене обстановок, шумным гостям и балаганам девочка иной раз поражала своей задумчивостью и молчаливостью. То она смеялась над шуткой, явно не предназначенной для её возраста, то красила губы румянами, сильно выходя за контур, и объясняла это «протестом против красоты в привычном её понимании». Юная художница учила названную дочь решать простые примеры, писать и рисовать. И Нева не могла нарадоваться характеру избранницы; для её прежних любовниц и любовников Аня, напротив, была препятствием на пути к серьёзным отношениям. Половину денег, заработанных на выступлениях, певица тратила на подарки для дочери и возлюбленной. – Ну, как тут мои девочки? – часто спрашивала она, возвращаясь домой, нагружённая покупками. – Вы не представляете, что я вам принесла! Большинство людей отзывались о таких детях, как Аня, очень плохо: из них, мол, не вырастет ничего хорошего, ибо они с малых лет видят пьяных взрослых и слушают их ругательства. Но Изабелла была уверена, что Анна вырастет замечательной девушкой. *** Повзрослевший Альберт-Иоанн-Модест представлял собой излюбленный типаж русских классиков: внешне привлекательного, кипучего, но не нашедшего своего места под солнцем прожигателя жизни. Высокий, худощавый, со светлыми волосами, которые ещё сильнее выгорали летом и темнели с наступлением зимы. Владислав часто останавливал взор на сыне, и на его лице появлялась улыбка, – мужчина словно рассматривал свой юношеский портрет. Серые глаза парня обычно смотрели отстранённо. Модест ещё не до конца перенял мощь отцовского взгляда, но уже понял, что для достижения нужного эффекта необходимо сесть напротив собеседника, поставить локти на стол, соединить пальцы в замок и смотреть прямо в лицо. Окрас бровей юноши соответствовал его белёсым волосам. Бледная кожа и апостольское лицо с высоким подбородком выдавали его аристократическое происхождение. Сечёные губы часто искривлялись в презрительной усмешке. Парень не стремился обременять себя обязанностями, вроде чрезмерной заботы о младшей сестре и отце, и считал, что молодость – это самая прекрасная пора на свете, от которой нужно взять по максимуму. Смерть мамы выбила мальчишку из колеи где-то на полгода, в течении которого он мало ел, дурно спал и огрызался на попытки «поговорить и помочь». Но, отойдя от трагедии, он перестал отказывать себе в развлечениях. И, несмотря на совсем юный возраст, стал единственным членом младшего поколения семьи Оболенских, у которого не вызывали отвращения балы и шумные компании. Модест умел одеваться аккуратно, со вкусом и очень дорого, – как и подобало дворянину. Но никто, кроме пары-тройки людей, не знал, сколько на самом деле стоили его вещи. Ему нравились тёмно-синие смокинги, тёмные плащи, шляпы с широкими полями, галстуки самых разных оттенков. Он любил это лаконичное, добавляющее престижа слово «ухоженность». Белла могла появиться на людях с синяками под глазами, без перчаток или в измятом платье, но её брат соблюдал все нормы внешнего вида; и грех, если кто-нибудь заметит бирку на его одежде или усталость на лице. Модеста, как и его отца когда-то, привлекало общение с разными слоями населения: он улыбался бродячим музыкантам, не брезговал подавать руку мещанкам, расспрашивал крестьян об их трудовых буднях. На светских приёмах он сразу вливался в гущу событий и быстро становился своим в любой компании. Людей завлекали энергетика, харизма и бешеное обаяние блондина, который часто лез из кожи вон, чтобы выглядеть и мыслить старше своего возраста. Его нельзя было назвать однозначно хорошим человеком: он часто ставил свои проблемы на первое место и слишком колко шутил, но окружающие принимали это за здоровый эгоизм и юношеское бунтарство. Помимо прочего, людей привлекала возможность услышать историю господ Оболенских из первых уст. Изабелла пока поставила табу на разговоры о родителях. На вопросы из разряда: «а что там за великая любовь, о которой все говорят?» она отвечала: «не Ваше дело» или «как Вам не стыдно спрашивать об этом в таком тоне!» Зато Модест не был против поделиться подробностями судеб двух удивительных людей. Например, с придыханием рассказывал, что могила мамы до сих пор усеяна букетами цветов, а отец всю оставшуюся жизнь будет вдовцом, потому что любил только её. Белла ненавидела эти разговоры. Она считала, что история их родителей достойна романа-эпопеи, но не россказней в занюханных кабаках. – Для тебя, оболтус, ничего святого нет! – часто разорялась девушка. – У нас в семье горе, а ты языком чешешь направо и налево! – Что ты устраиваешь спектакли? – огрызался брат. – Я, наоборот, делаю большое дело. У наших родителей любовь была, как в сказке. И никто об этом не знает. А нужно выносить на обсуждение! Ты прямо как отец; заперлась в своей скорлупе – ничего не покажу, не расскажу и не просите. Людям интересно, поэтому и рассказываю. Границы я не перехожу, злых умыслов не имею. – Как у тебя хватает совести заниматься такой ерундой? Нельзя так жизнь прожигать. В ответ на последнюю фразу Модест закатывал глаза. С появлением Евы его сестра стала деятельным человеком. Она не понимала и даже презирала его за безделье, ибо сама не могла подолгу лежать, смотря в потолок, потому что ей нужно было заниматься с Анечкой письменностью, потом помогать возлюбленной с реквизитом для предстоящего выступления, а затем ещё и ещё что-то… Модест пока был слишком мал для отношений и серьёзных привязанностей, но иногда врал, что ему шестнадцать лет, и выходил в свет то с одной, то с другой барышней. Они и сами проявляли инициативу знакомства, стремились завести с ним беседу и оставить о себе приятное впечатление. Владислав говорил, что сын брал на себя слишком много, и «это ничем хорошим не закончится», но Альберт всё понимал и не позволял себе вольностей. К каждой из своих подруг он относился с уважением, не давал им никаких ложных надежд и заканчивал дружбу, как только замечал, что одной из сторон она становилась в тягость. На одном из светских приёмов Модест встретил рыжеволосую оперную певицу. Её смех и образ настолько взволновали юношу, что, придя домой, он крупными буквами написал в одной из своих тетрадей: «Я влюблён!» Но его симпатия прошла так же быстро, как появилась. *** В одну из сырых осенних ночей Владислав особенно долго не мог уснуть. Наверное, так должен был чувствовать себя человек, переживший кару небесную. Стараясь не обращать внимания на ввинчивающуюся в затылок боль, он раз за разом наполнял стакан водкой и стучал о него зубами. На свете великое множество книг: исторические романы, научная литература, сатира. Но почему нет ни одного справочника, где объяснялось бы, как жить без сердца? Как принять то, что принять невозможно? Самое паршивое, что в трагедии не было виноватых. Доктора сделали всё, что смогли, дети приглядывали за мамой по мере возможностей, и сам Владислав не мог знать, что всё так обернётся. В графине было немного воды, но чтобы дотянуться до него, у мужчины не осталось сил. – Считайте меня своим проектом по изучению человеческого тела, – он до последнего старается относиться к этому, как к чему-то забавному. – Мы совсем одни, нас никто не потревожит, здесь темно, и я никому ничего не расскажу. Я не собираюсь Вас принуждать, Вы можете уйти в любой момент. Дарья не смотрит в его глаза и лишь учащённо дышит. А её ладонь скользит ниже… Кинув взор на часы, Оболенский понял, что не спал уже двое суток, что было губительно в его положении. Алкоголикам всегда нужно опасаться бессонницы; спать через «не могу» и «не хочу», иначе на третьи-четвёртые сутки приходит алкогольный психоз, проще говоря – видения. Но с Владиславом это случалось крайне редко. Обычно он до последнего ворочался, чтобы набрать хотя бы пять часов беспокойного сна. – Мы будем здесь жить! Боже мой! – шестнадцатилетняя девчушка порхает от окна к кровати и обратно. – Это так ново для меня, – на её лице застывает лёгкий страх. – А что я теперь должна делать? Какие у меня обязанности? Я никогда не жила с мужчиной. А напротив неё сидит восемнадцатилетний дурак, которому от неё ничего не нужно; кроме её присутствия в его жизни. Он улыбается от уха до уха, хочет петь, танцевать, а то и подраться с кем-нибудь… Оболенский давно заметил, что от чужого счастья его начинало мутить. Недавно он видел, как у забора соседнего поместья какой-то юноша целовался со своей невестой, и это произвело на него столь сильное впечатление, что даже перед глазами тотчас встало мерцание красного и чёрного фонов. Как так получилось? Почему они такие счастливые? И почему у них с Дашенькой всё закончилось так неожиданно и горько? Мужчина бросил рассеянный взгляд на портрет жены и улыбнулся: – Ничего, родная. Я сейчас. Я всё придумал, не беспокойся… Если бы дети решили наведаться в спальню отца, у которого так некстати случился припадок, жуткие события можно было бы предотвратить. Если бы Владислав решил просто сходить на кладбище и поплакать около могилы Дарьи, всё было бы по-другому. Но он не хотел бороться со своим состоянием. Злость на весь белый свет взяла над ним верх, заставляя до боли сжимать кулаки и лелеять мысли о непонятной мести непонятно кому. *** Через полчаса перед господином Оболенским стоял отряд из шестидесяти вооружённых крестьян – гайдуков. Владислав хищно улыбался и продолжал цедить пойло прямо из бутылки, а мужики недоумённо переглядывались. Зачем они понадобились аристократу среди ночи? Но каждый из них чувствовал, что сейчас будет что-то грандиозное. Владислав сделал шаг вправо. Гайдуки поняли молчаливую команду и последовали его примеру; если господин шёл, они тоже должны были идти; если он поднимал руку вверх, они делали то же самое. – Скажите-ка, друзья, нет ли у вас желания немного отдохнуть от непосильных дел? – начал барин. Мужики не могли понять, в чём дело. С каких пор Владислав обращался к ним, как к друзьям? И что значит «отдохнуть от дел?» Один из гайдуков удручённо покачал головой. Он знал Оболенского ещё очень красивым, сильным и вежливым. А сейчас тот, видимо, спивался. Смотреть было противно. Оболенский вновь улыбнулся. – Что молчим-то? – спросил он, поочерёдно заглянув в глаза собравшихся. – Мы не понимаем, барин, – решился ответить один из крестьян. – А что тут непонятного? – Владислав указал в левую сторону, где располагалась деревенька в несколько домов. – Вот вам целая деревня. Чем не раздолье? В глазах у гайдуков застыло недоверие, смешанное с восторгом. Ранее они с дозволения старых господ уже устраивали набеги на деревни. Обычно дворянами в таких случаях двигало желание отомстить или банальная жестокость. И от Владислава, наверное, следовало ожидать чего-то подобного. У него было очень надменное, даже преступное лицо; такой убьёт – и рука не дрогнет. Пройдя мимо мужиков, Оболенский коснулся плеча каждого из них; и это ещё больше подогрело их уверенность. – Развлекитесь как следует. Крестьяне поклонились. Их догадки оказались верны, господином двигала жажда мщения. Но им не было до этого дела, ведь в деревне было столько построек, которые можно поджечь, и главное, молодых и невинных девок! Ох, давно судьба им так не улыбалась! Напевая какую-то детскую песенку, Владислав пошёл в усадьбу. Впервые за долгое время на душе у него было спокойно и радостно. Поднявшись в свои покои, он снял со стены портрет жены и, прижав его к себе, крепко уснул. *** – Ева, а ты часто его вспоминаешь? – Кого? Того мальчишку, который подарил мне цветы на прошлом концерте? – Дурочка. Я про отца твоей дочери. Растущая луна заглядывала в окно, проливая свет на худенькие тела девушек. Свечи догорали, источая аромат воска и неги, шторы успокаивающе шелестели. Ева едва сдержала улыбку. Белочка спросила об этом сейчас? После того, как всего минут назад стонала её имя в подушку? Когда по коже всё ещё пробегала сладкая дрожь, а руки были привязаны к спинке кровати поясом от халата? Ева не любила ограничивать свободу действий своей избранницы, но иногда у неё не оставалось выбора. В моменты приближения кульминации Белла часто начинала метаться на простынях, ускользая от её губ и пальцев, и завершить начатое становилось не так-то просто. – Ох, ревнивица! Так и хочешь, чтобы я тебя снова наказала. Изабелла откинула голову. Её повело от обычных слов; будто в кровь налили чего-то горячительного. Как же хорошо было иметь возможность закрыться в комнате от всего мира! Взгляд Евы наслаждался чудесной картиной. Женщины, с которыми ей доводилось спать ранее, часто упоминали, что прикосновений мужчины всё равно ничто не заменит. А она так бесцеремонно отняла у благоухающей маленькой аристократки с томным взором и налитыми, как вишня, губами возможность почувствовать себя в крепких, мужественных руках! Но, что странно, совсем не испытывала угрызений совести по этому поводу. Снежинка слишком хороша для мужчин; и вообще, для всех на этом свете. Нева оторвала взор от милого личика Белочки и сместила его на трепещущую от недавних манипуляций небольшую грудь; затем подвинулась ближе и чмокнула чужой кукольный подбородок, пощадив уставшие от поцелуев губы. – Евочка, развяжи мне руки. Ева выполнила просьбу. Шёлковый пояс тут же отлетел в угол. Изабелла любила всё, что Шахерезада делала с её телом. Даже слишком любила: до всхлипов и кратковременной потери сознания. Ева это знала и умело использовала, подсаживая избранницу на себя, как на наркотик; иногда их любовные баталии начинались прямо в коридоре. – Знаешь, о чём я подумала? – Ева погладила шею и плечи возлюбленной; неторопливо, бережно, словно наигрывая незамысловатую мелодию. – Через сто лет всё вокруг изменится. Нас уже не будет. Возможно, мои песни канут в небытие. Но тетради и картины хранятся веками. И однажды кто-нибудь обязательно прочтёт мой дневник, на страницах которого будешь по-прежнему танцевать и хлопать чёрными ресницами ты, моя муза. – Перестань, ты меня смущаешь. Я… долгое время думала, что ты… – Тсс… – Белла не успела закончить мысль, как Ева накинула на неё одеяло и прижала к себе. – Ты спрашивала, вспоминаю ли я отца Анечки? До того, как не ушла в работу, – да, вспоминала постоянно. До знакомства с тобой – так, обрывочно. А сейчас вообще не вспоминаю. Изабелла знала, что Шахерезада хранила у себя шкатулку, в которой, правда, не было ничего, кроме текстов трёх песен, яркого лоскута рубашки, гитарной струны и металлического браслета. Больше от Валентина ничего не осталось. Его стихи и черновики сейчас находились у Кристиана, который после похорон друга ворвался в дом его родителей и вытряхнул в свою сумку содержимое всех ящиков его письменного стола. – Да я просто спросила, – хихикнула Белочка и прижалась к возлюбленной всем телом, чувствуя максимальное умиротворение. – Нет, ты маленькая ревнивица. Но мне это нравится. Ева стянула одеяло и покрыла лёгкими поцелуями чужую атласную шею. Белла приподняла голову, посмотрела в ореховые глаза и утонула в зыбучих песках томления и желания. – Ты – навсегда моя лучшая любовница. – Но ведь это ты всему меня научила. Нева сдержанно засмеялась. Она научила Снежную королеву далеко не всем премудростям, но это было к лучшему. Ей сполна хватило взрослых, пошловатых дамочек. И как-то совсем не хотелось делать из Белочки очередную умудрённую опытом лярву. Эта малышка была прекрасна в своей чистоте. – Евочка, ты заснула? – Нет, что ты, – певица приподняла правую руку, на безымянном пальце которой блеснуло кольцо – подарок Снежинки в ту самую, первую ночь. – Я любуюсь тобой. – Наверное, это глупо, но я боюсь. У тебя столько поклонников… Смотрят на тебя восхищённо, цветы под ноги кидают. А если однажды ты выйдешь замуж? И уедешь, прямо как твоя мама? – Ты опять говоришь ерунду, – скулы девушки задвигались в беззвучном смехе. – Выйду, да не в ту дверь. Дурочка… Мне никто, кроме тебя, не нужен. Если бы твой отец был деспотом, он бы выдал тебя замуж за какого-нибудь дворянина. Но, к счастью, он не такой. – А ведь про нас уже слухи ползут. – Ничего подобного! Еве пришлось солгать, чтобы не задеть свою ранимую избранницу. Сплетни появились ещё два года назад. Напарники по сцене, знающие о слабости Невы к нежному полу, всё многозначительно переглядывались, преданные зрители и знакомые хихикали; странный, мол, творческий тандем: томная художница и певица с характером дерзкого юноши. Поначалу Ева отмалчивалась и отшучивалась, но вскоре начала всех посылать далеко и надолго. Изабелла обижалась на запреты возлюбленной появляться в гримёрных и заявления из разряда: «тебе нечего делать в этом крысином логове», но в итоге, видимо, решила, что Евочка чуть стервозна, но она будет любить её и такой. – А даже если и поползут… – прямые пальцы певицы скользнули по чужим острым ключицам, – запомни, чаще всего люди обсуждают тех, кому попросту завидуют. На твою маму, царство ей небесное, все косо смотрели. Но в душе каждая хотела стать обладательницей такой роскошной внешности и выйти замуж за талантливого мужчину, который будет сдувать со своей жены пылинки. С нами – похожая история. Когда ты рядом, у меня душа поёт и улыбка до ушей. А людей это раздражает. Они ненавидят всех, кто счастливее их. – Евочка… Я ведь… никого так не любила. Никого… *** Светлое пятно на небосклоне становилось всё больше. Розоватые облака были похожи на пух райской птицы. Предрассветная дымка опустилась на землю, и всё вокруг замерло, словно готовясь к чуду. Силуэты окружающих предметов становились чётче. Гулко пробили настенные часы с маятником. Белла повернулась на другой бок. Цветочный аромат тронул вдёрнутый кончик её носа. Она спала всего четыре часа и не хотела вставать, но этюды нужно было писать, пока около горизонта не загорелась яркая каёмка солнечного круга. Первым, что увидела юная дворянка, разлепив глаза, были три розы на соседней подушке. Люди, считающие, что в паре девушек одна обязательно грубоватая, сильная, неспособная на нежность и умеющая в два счёта собирать мебель, не поверили бы своим ушам, если бы узнали, как красиво за ней ухаживала Ева. То шоколадку в карман пальто подсовывала и шептала: «Закончишь рисовать, чай попьёшь», то песни со сцены посвящала, то, как сейчас, оставляла на кровати букет цветов. Возлюбленной не было рядом, и Белла решила, что та ушла к дочери. Девушка наскоро надела платье, поставила розы в графин с водой и прошлёпала в соседнюю комнату. Ева сидела у большого зеркала, одной рукой красила губы, а второй – причёсывала Анечку, то и дело повторяя: «не вертись!» Надо же, прямо Гай Юлий Цезарь! – Доброе утро, – улыбнулась Изабелла. – Евочка, спасибо за цветы, они чудесные. Присутствие ребёнка не позволило ей отдаться чувствам и прыгнуть на шею избранницы. – Рада, что они тебе понравились, – отозвалась Ева, остановив на ней влюблённый взор. – А мы вот с утра пораньше красоту наводим. Анюта тоже захотела посмотреть, как ты рисуешь. – И не лень тебе было вставать в шесть утра ради такой мелочи? – Белла приблизилась и потрепала золотисто-каштановые волосы девочки. – Совсем забыла, у меня есть для тебя подарок. Дворянка открыла одну из своих шкатулок, и в детскую ладонь лёг тонкий золотой браслет. – Белочка, спасибо огромное, но это лишнее, – тут же отчеканила Ева. – Дочь, верни украшение. – Почему? – заканючила Анюта. – Ты чего, Евочка? – тон Изабеллы стал таким, словно ей нанесли страшное оскорбление. – Не нужно ничего возвращать, это подарок. В глубине души Нева обрадовалась так кстати подвернувшейся возможности поднять непростую, но очень важную тему. – Белла, сегодня мы оденем Анюту в золото и шелка, а завтра что? Повезём её в карете на прогулку? Детей нельзя баловать. Знаешь, что она мне уже заявила неделю назад? «Мама, купи мне нормальные вещи, а то я хожу, как дурочка». – Это правда! – подтвердила Аня и обиженно надула губки. – Твоё осеннее пальто было куплено четыре месяца назад, как и сапожки. О платьях я вообще молчу; их раньше носила Белла, они стоят целое состояние. Белочка быстро поняла, что претензии избранницы обоснованы. Всё-таки, Ева – мать, и именно ей решать, как воспитывать и что покупать своей дочери. – И да, тебе не кажется, что ты, в целом, чересчур много тратишься? Проблемы с деньгами в семье Оболенских начались ещё два года назад, во время болезни Дарьи. На лекарства и цветы тогда ушли баснословные суммы, но на это никто не обратил внимания. Во-первых, превыше были другие переживания, а во-вторых, Владислав и раньше задаривал домочадцев драгоценными каменьями, шелками и книгами в кожаных переплетах; от этого ничего не менялось, никому не приходилось «затягивать пояса», и дети привыкли, что деньги у родителей были и будут всегда. Белла стала первой, кто заподозрил неладное. Она имела привычку прятать купюры в книгах, и если раньше, перелистав десяток романов, она могла насобирать пару тысяч, то теперь на пол обычно сиротливо подала пара сторублёвок. Увы, девушка проявила слабохарактерность и начала списывать это на свою забывчивость. Её слишком пугали и нарушение привычного образа жизни, и возможная бедность. Ей очень хотелось верить, что экономить ни к чему, и что она по-прежнему сможет радовать и себя, и Евочку, и её дочь. Модест следовал примеру старшей сестры, совершенно не замечая, что финансы пели романсы. На светских приёмах он заказывал лучшие блюда и напитки, а вечером возвращался домой пешком, так как у него не оставалось монет на плату извозчику. Заметив, что в супе мяса меньше, чем обычно, парень заявлял, что «кухарка хочет уморить их голодом», и требовал исправить это недоразумение. Крепостные хватались за головы. Они понимали, что господам недолго осталось жить на широкую ногу. Несколько раз Изабелла пыталась урезонить брата, прося его не покупать сотую шляпу или галстук только потому, что «с такими полосками у него ещё нет!», но тот ничего не хотел слышать. – Возможно, я не должна говорить с тобой об этом, – продолжила Нева. – Но мне не всё равно, что происходит в имении, и чем мы будем питаться через полгода. Если ничего не изменится, – она понизила голос, – возможно, к тому времени мы перейдём на воду и рыночную морковь. – А что делать-то? – оторопело спросила дворянка, хотя и понимала, что собеседница преувеличила. Они просто станут семьёй среднего класса; будут питаться, одеваться и развлекаться как все. – Во-первых, перестать разбазаривать оставшиеся деньги, – с этими словами певица выдернула из рук дочери браслет. – Во-вторых, попытаться образумить брата. Каждый его выход в свет – это огромный удар по вашему карману. Если он уже сейчас такое вытворяет, что с ним будет к восемнадцати годам? Ты всё пытаешься решить намёками, но они тут не помогут. Модест – хоть и капризный, но смышлёный юноша. Нужно просто спокойно объяснить ему сложившуюся ситуацию. Единственный человек, с которым бесполезно разговаривать, – это ваш отец. Прости, Белочка, но… – Я знаю, – перебила Белла. – Не продолжай. Нам пора идти на речку. – Пока ты не наденешь свитер, мы никуда не пойдём. – Ева, ну что ты начинаешь? – Не пущу! Что такое? На дворе осень, а ты в платье щеголяешь! За ночь раз пять чихнула. Где твой свитер с вышивкой? А если будешь противиться, я куплю тебе пояс из собачьей шерсти. Белла открыла рот, дабы возразить, но её отвлекли крики с улицы. Сначала она решила, что кто-то из соседей ругается на молодёжь, но после подошла к окну и оторопела. Даже высокий забор не помешал ей услышать толпу, обступающую усадьбу плотным кольцом. – Что там, Снежинка? – спросила Ева. – На тебе лица нет! – но, подойдя ближе, тоже застыла с открытым ртом. – Что делать, Евочка? Им что-то от нас нужно! – Быстро буди Владислава Константиновича! В отличие от Беллы и Модеста, которые были склонны к идеализации отца, Ева понимала, что от Оболенского можно было ждать чего угодно. Он и раньше был человеком из разряда «себе на уме» и «дружит со всеми и ни с кем», а после смерти жены совсем рассудком подвинулся. Откровенно говоря, она даже побаивалась господина и общалась с ним только ради Белочки. Несколько секунд Изабелла стояла неподвижно, а затем вылетела в коридор, без стука открыла двери нужной спальни и застала уже привычную всем картину: отец спал на смятой простыне, прижимая к груди портрет мамы, в окружении пустых бутылок и старых писем. – Папа, проснись! – закричала девушка, схватив его за руку. – Там какие-то люди! Я их боюсь! Она пыталась поднять отца, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Страшная догадка кольнула под сердце. Белла сжала чужое тощее запястье, намереваясь прощупать пульс, но родитель вдруг недовольно фыркнул, тем самым развеяв её опасения. – Папа, пожалуйста! Не бросай нас наедине с этим кошмаром! – Белка, ты видела, что под окнами делается? – в спальню, держа на руках плачущую Калерию, влетел Модест. – Ч-что с ним? – Не беспокойся, он жив, просто крепко спит. Что будем делать?! – А что им нужно-то, чёрт возьми?! Оконное стекло задребезжало от брошенного в него камня, но не разбилось. Белла вскрикнула, Модест крепче прижал к себе малютку. В головах у обоих промелькнула тревожная мысль: так просто камень до второго этажа не докинуть. Значит, у этих людей есть лестница, или что-то ещё, позволяющее им подняться наверх. Штурм был запланированным, они пришли подготовленными. – Где Тимофей? Пошлём его на переговоры! – предложил Модест. – Нет, я сама спущусь, – тряхнула головой сестра. – Я тебя туда не отпущу! А я говорил, что мы наплачемся с этим непутёвым! Чёртов алкоголик! О себе не думает, ещё и детей под монастырь подводит! – Да ты что? – девушка тотчас обратила на брата взгляд, полный обиды и непонимания. – Как у тебя язык поворачивается говорить такие гадости о родном отце?! – Что есть, то и говорю! И не надо этих старых песен о главном: «папа очень хороший, просто по маме скучает, тяжело ему!» Он – далеко не первый и не последний, на кого свалилось такое горе. Наш дедушка тоже похоронил жену, однако не спился и не наплевал на родного ребёнка! А этот разводит тут шекспировскую драму… – А ну-ка, закрой рот! – подобно бешеной фурии, Изабелла подлетела к парню и отвесила ему звонкую пощёчину. – Кто тебе дал право его судить? Модест схватился за щёку, осматривая сестру снизу вверх. Первый раз он видел Белочку в таком состоянии. Вот ведь дурная! Заботилась о сохранении хороших отношений с родственниками, но при этом поднимала руку на родного брата! – Да иди куда хочешь! Посмотрю я на твой пыл, когда тебя будут таскать за волосы! Жанна Дарк! Национальная героиня, тоже мне! – Что здесь происходит?! Белла, не надо! – вбежавшая в комнату Ева вовремя схватила возлюбленную за руку, не дав той нанести следующий удар по щеке юноши. – Вы совсем ополоумели? Сестра на брата пошла? Рёв на улице усилился стократно. Уже можно было услышать обрывки фраз: «Нелюди», «безнаказанно» и «что барин творит!» – Крепостные уже у входа, – доложила Нева. – Тимофей следит, чтобы люди на начали ломать забор. А вообще, плохи дела, ребята. Владислав Константинович! Просыпайтесь! Вашим детям угрожает опасность! Недолго думая, она схватила кувшин с водой и вылила его содержимое на лицо господина. Владислав прошёлся языком по губам, ловя живительные капли, и сощурился, пытаясь разглядеть знакомые силуэты. – Барин, беда! – двери спальни вновь распахнулись. На пороге стоял Тимофей. – Отряд гайдуков по Вашему приказу напал на близлежащую деревню! Постройки пожгли, девок перепортили. Простой люд рвёт и мечет, отцы намерены отомстить за своих дочерей. – Что? – сипло пробормотал Оболенский. – Кого перепортили? – ответ пришёл к нему в виде разбросанных кусков головоломки. – Господи… Пусть гайдуков ищут. Почему ко мне напрямую? На лице прислужника застыла смесь страха и обречённости. Он был не в силах задержать разгневанную толпу, а барин не понимал серьёзности их положения. Тем временем на первом этаже послышались крики девок, по которым мужик сделал вывод, что забор уже ломали. – Модест, что ты стоишь! – осенило Белочку. – Убегай через запасной вход, бери лошадь и приведи сюда жандармов! Быстрее, счёт идёт на минуты! – Да нам всем нужно через запасной вход убегать, пока не сгинули! – закричал Модест. – Разве жандармы за это возьмутся? Они скорее отца к стенке поставят! – Да ничего ему не будет! Беги скорее! Юноша положил заплаканную Калерию на кровать и убежал в конец коридора. Это в любом случае было лучше, чем метаться по комнате и ждать неизвестно чего; то ли сейчас убьют, то ли по головке погладят. Оболенский сидел на полу в позе убитого горем человека: вцепившись пальцами в волосы и смотря себе под ноги. Мысли помаленьку собирались в кучу, но он бы, наоборот, предпочёл, чтобы сознание поплыло. Слишком горько было осознавать, что его ненависть дошла до такого предела. Только слабые господа отыгрываются на невинных мещанах. Он клялся втоптать в грязь любого, кто встанет между ним и Дашенькой, но получилось наоборот. Мужчина обычно был лишён сочувствия к посторонним людям, но сейчас понимал разгневанных родителей. Если бы подобное случилось с его дочерью, он бы спустил по три шкуры и с гайдуков, и с барина, допустившего это. – Успокойтесь, – произнёс дворянин, поднявшись на ноги. – Я сам к ним спущусь. – Папа, нет! – Белла бросилась ему на шею. – Нельзя тебе! Не простят! Изведут! Владислав повернул голову и столкнулся с полным гнева взглядом Евы. Накануне они с ней уже разговаривали о том, что его пьянство не закончится ничем хорошим; что он станет либо овощем, забывшим, как держать ложку в руках, либо изувером. – Ему нужно выйти, Белла, – отрезала певица, и Изабелла непроизвольно отшатнулась: голос возлюбленной показался ей слишком хладнокровным и чужим. – Пора научиться нести ответственность за свои проступки. – Я его не отпущу! – начала Белочка, но Нева уже схватила отца семейства за руку и одним движением вытащила в коридор, попутно закрыв двери в спальню и повернув ключ. Юная аристократка захлопала глазами, силясь понять, что произошло. И в следующую секунду заколотила по дубовой поверхности, под звуки плача младшей сестрёнки: – Откройте сейчас же! Ева, ты совсем с ума сошла?! Ты не имеешь права! Выпусти меня! – Прости, Белочка, – вздохнула Нева. – Это для твоей же безопасности. Владислав Константинович, скажите, зачем Вы это сделали? Владислав горделиво улыбнулся. Какую справедливую и разумную девушку выбрала себе его дочь! Большинство мещан разговаривали с ним, запинаясь и смотря себе под ноги, а Ева прямо в лицо всё спрашивала и высказывала. Но он не знал, что ей ответить. – Что молчите? Сами не знаете? Тогда я скажу: Вы ненавидите людей; страдаете сами, и хотите, чтобы другие страдали не меньше Вашего. – Решила завести откровенный разговор? – язвительно усмехнулся Оболенский. По телу певицы прошёлся озноб, но молчать она не могла и не хотела: – Вы чёрной завистью завидуете тем, кто живёт счастливо и спокойно. Вы бы с удовольствием посеяли везде тоску, мор и скорбь, но это, увы и ах, не в Вашей власти. Всё, что Вы можете, – это отыгрываться на ни в чём не повинных; на тех, кто в разы слабее Вас. Вроде бы интеллигентный господин с известной фамилией, а поступаете как ничтожество. – Ты всё сказала? – уточнил Владислав, удивляясь, насколько ему всё равно. Всё казалось таким тягостным, однообразным и бессмысленным, что он даже не хотел размыкать губ. Ни страха, ни волнения, ни сожаления, ничего. – И детям оставаться с Вами попросту опасно! Вы не дадите им спокойной жизни! Потому что считаете, что они должны страдать вместе с Вами! Весь мир должен благоговеть на Вашим горем! Кто Вам дал право считать себя особенным?! – Ева! Что там творится?! – кричала запертая в комнате Белла. Игнорируя вопли сестрёнки, она металась от шкафов к письменному столу и тщетно пыталась отыскать хоть что-нибудь, что позволило бы ей проломить двери. – Я всё понимаю, – уже спокойнее заговорила Нева. – Вы сильно страдаете. Но это не оправдание Вашему поведению; тем более, не повод калечить невиновных людей. Вы – не бог, Вы не можете вершить чужие судьбы. Я сама выйду к людям; но только ради Беллы, которую люблю больше всех на свете. Нева помнила, что Владислав терпеть не мог, когда кто-то говорил о любви в его присутствии, но сегодня её понесло. Что он о себе возомнил? Не он один способен на глубокие чувства! – Я – не член семьи, и не имею никакого отношения к этого кошмару. Надеюсь, мне удастся убедить их, что и Ваши дети здесь ни при чём. – Дурочка, – презрительно обронил Владислав. – Выходи, я посмотрю. – Ева! Не смей! – услышав это, Изабелла заколотила в двери так, что штукатурка с потолка посыпалась. – Я тебе запрещаю! Подумай о дочери, Евочка! Я сейчас выйду и всё вокруг разнесу к чертям, обещаю! Что ты задумала, ненормальная?! Не ответив, Нева быстро сбежала по лестнице. Оболенский не стал открывать двери спальни. Он был даже рад, что его дочери были в безопасности и ничего не видели. Надо же, какое благородство со стороны Евы! Поговорит с людьми ради любви к Белле… Может, это и к лучшему; поймёт, что такое борьба за свои чувства. Беспорядочно улыбаясь, Владислав спустился в столовую. Простолюдины уже подвели себя под монастырь, устроив штурм имения столь знатного господина. Вскоре прибудут жандармы, вот и пусть тогда решают, идиоты: сами ли отправятся на тот свет, оказав сопротивление служителям закона, или прихватят его с собой. Ева тем временем расталкивала девок, которые двигали к дверям тяжёлые кресла. Сев за стол, Оболенский плеснул в стакан прохладную воду. Дашенька смотрела на него с портрета с толикой осуждения, словно призывая не делать того, о чём он потом пожалеет. На главу семьи вдруг накатил приступ такой острой тоски, что у него заныло сердце. Испуганные лица девок, разбросанная посуда, крики сверху – всё свелось к этим серо-зелёным глазам, стеариновой коже и высоким скулам. Ведьмочка считала любовь наивысшим благом. А что сделал он? Толкнул возлюбленную собственной дочери на верную смерть. Жена бы не простила ему этого. Да и что скрывать, Ева не сказала ничего лишнего. Он ненавидел людей и хотел, чтобы они страдали. Нужно выходить на праведный суд. Вскочив на ноги, Владислав побежал к дверям. Какая-то девка повисла у него на шее, умоляя о спасении, но мужчине было плевать. Он растолкал прислужниц и вышел на улицу. *** – Послушайте меня! – распалялась Ева, выставив вперёд руки. – Нам всем нужно успокоиться! – Успокоиться?! – взревел дородный мужик с клиновидной бородой. – Да что барин-то делает, и сказать совестно! Эти ироды по его приказу всех наших девок перепортили! Моя дочка не знает, как дальше жить! Уже утопиться пыталась! – На моей невесте живого места нет! – плаксиво поморщился чернявый парень. – За что людям такое наказание? Что мы сделали этому безбожнику? В чём провинились? Ева уже пожалела, что вышла из своего укрытия. Ей было страшно. Очень. И она была один на один с этим страхом. – Да что вы её слушаете! Она, наверное, полюбовница этого ирода! Бейте её! В толпе поднялся гул. Нева инстинктивно отскочила в сторону. Звуки галантного кашля заставили присутствующих отвести руки с поднятыми топорами и вилами. Худощавый светловолосый человек медленно спускался по ступенькам крыльца. На его губах играла мефистофельская улыбка, а благородное лицо не выражало никаких эмоций. – Встань за спину, – кивнул он, приблизившись к Еве. Та последовала приказу. Оболенский усталым взором оглядел многоликую толпу: около двадцати мужиков, вооружённых острыми и тяжёлыми предметами. Они смотрели на него с нескрываемой ненавистью. Лишь природная трусость удерживала их на месте. Для того, чтобы убить человека, требовалась огромная сила духа. Какое всё глупое, неинтересное, тусклое и больное. Владиславу не хотелось разговаривать, объясняться, кого-то видеть и слышать; только бы положить голову на землю и умереть. – Вы знаете, что каждую весну медведь пробуждается от зимней спячки? – задал он вопрос, от которого у собравшихся глаза на лоб полезли. – А догадываетесь, зачем он это делает? Чтобы слоняться по лесу и жрать всякую дрянь; вроде вас, ваших дочерей и невест. Ева усмехнулась в кулак. Большинство присутствующих не поняли сарказма, а те, до которых дошло, заорали ещё громче. – Вы хотели со мной поговорить? Не стесняйтесь, начинайте. Только побыстрее. – Да он даже не раскаивается! Бесноватый какой-то! Широкоплечий мужик осмелился приблизиться к дворянину и протянул в его сторону нож, но Оболенский при этом лишь заинтересованно повёл бровью. – Не надо! Пожалуйста! – закричала Ева. – Стой за спиной, – отчеканил Владислав. – Чего ждём? Не убивается, да? Смелости не хватает? Рука мужика замерла на полпути к грудной клетке ирода. Простолюдин был поражён. Да что не так с барином?! Он ведь на шаг не отошёл! И этот взгляд… Он даже не моргал! – Я не могу, – прошептал крестьянин. – Я не убийца. – И он останется безнаказанным? – фальцетом крикнул темноволосый юноша. – Да из-за него моя сестра чуть не погибла! Что Вы делаете? – уже тише спросил он, подойдя к Оболенскому. – Зачем? – У тебя есть возможность отомстить мне; не будь дураком, воспользуйся ею. Издревле жадный до кровавых зрелищ народ не решался что-либо предпринимать. Несколько пар глаз вклинились в Оболенского и подступающего к нему парня. – Вам придётся ответить за это… – мещанин отчаянно храбрился, но не смотрел в глаза дворянина. – Перед народом. На площади. – Не пойду я на площадь, – криво улыбнулся Владислав. – Я там однажды уже был; и мне не понравилось. Да и какая тебе разница? Прикончи меня тут и спи спокойно. – Что Вы несёте? – промямлила Ева, не отпуская руку Оболенского. – У Вас трое детей! Владислав поднял взор на небо. – Я никогда никого не любила, – Дарья сжимает ладонями его щёки, заглядывая в глаза. – Только маму, когда совсем маленькой была. Отца всегда недолюбливала. А тебя полюбила… До беспамятства. – Кому ты рассказываешь, – понимающе усмехается он. – Я тоже не думал, что способен на чувства. Годы шли, а у меня не было ни друзей, ни любви. Я даже боялся, что всю свою жизнь проведу в холоде и одиночестве. А тут появилась ты… – Как бы нам эта любовь боком не вышла, – она обнимает его, проведя руками по худощавой спине. – Моя тётя всегда говорила, что от столь безумных чувств одни беды. – Чего тянешь? – вновь обратился Оболенский к юноше. – Жандармы будут на моей стороне, не сомневайся. Вы незаконно проникли на чужую территорию и покушались на убийство. А если начнёте оказывать сопротивление служителям закона, то я вам вообще не завидую! Вот и решайте: сами на тот свет отправитесь, или меня с собой заберёте. Тем временем Белле удалось выломать двери. Встав боком, чтобы твёрдо удерживаться на полу, она упёрлась о стену и била ногой рядом с дверной ручкой, а не по ней. Вывалившись в коридор, девушка отрывисто закашлялась; эта процедура отняла у неё слишком много сил. Кое-как поднявшись на ноги, она пошла к лестнице, поочерёдно зовя Тимофея, возлюбленную и отца. – Оставьте его в покое! – между тем кричала Нева, пытаясь заслонить собой Владислава. Она знала, что Изабелла не переживёт гибель папы. Толпа продолжала наступление, готовясь линчевать ирода на месте, но тут их головы, как по команде, повернулись в сторону усадьбы. С крыльца сбежала юная девушка, вгляделась в толпу в поисках нужного человека и почти сразу заметила его. – А если я уйду, ты будешь по мне скучать? – она лежит на его коленях, прикладывая к своим слезящимся глазам край плаща. – Откуда у тебя такие дурные мысли? Ты никуда не уйдёшь. Я этого не допущу. – Ну а вдруг? – Тогда я догоню тебя. И мы встретимся где-то через полчаса в другом мире. Вдруг Владислав дёрнулся как от разряда электричества. В его руку вцепились знакомые пальцы. Крестьяне отступили. Да, они хотели восстановить справедливость. Но юная барышня – это совсем другое дело. И убивать её своей рукой – бесчеловечно. – Белла, какого хрена?! – взвизгнула Ева. – Уйди отсюда! – Папа! – всхлипнула Изабелла, обняв «ирода» за шею. – Ты жив! Оболенский попытался отстранить от себя дочь, но та слишком крепко удерживала его. – Не могу… – сказал парень и отбросил вилы. – Нельзя так. Воцарившуюся ненадолго тишину прервали топот копыт и лошадиное ржание. – Расступитесь, а то хуже будет! – закричал Модест ещё до того, как слез с седла. Дмитрий Сергеевич соскочил с норовистой лошади, привычным жестом схватил закреплённый у пояса пистолет и выстрелил в воздух. Кто-то закричал, Ева расплакалась, Модест закрыл уши. Лишь Владислав не изменился в лице. Мужчина пытался понять, где он: ещё тут или уже там? – Быстро отойдите от него! – крикнул жандарм. – Что вы с собой притащили? Бросьте на землю! Крестьяне растерянно переглянулись. Видимо, Владислав Константинович не такой уж изувер. Вон как дети его любили. Вопрос в другом: почему он, имея взрослую дочь, отказывался их понимать? – Опять господин Оболенский виноват? Мне что, круглосуточно за ним следить? – выпалил Дмитрий и устало потёр глаза. «Отлично» день начался, ничего не скажешь! – Владислав Константинович, Вы в порядке? Не ранены? – Да Вы послушайте, что он натворил! – заорал один из мужиков, но служитель закона жестом приказал ему замолчать. Ильин знал, что не будет арестовывать Оболенского. Только проблем со знатным родом ему и не хватало! К тому же, этот господин – его старый друг. – Сейчас пойдёте за мной и объясните, что он натворил. А заодно поведаете, по какому праву вы вторглись на чужую территорию с топорами и вилами. Владислав впервые осмотрелся вокруг ясным взором. Заплаканная Белочка обнимала его за плечи, прося поскорее зайти в дом, Ева пыталась её успокоить, Модест стоял поодаль, и было видно, как он стыдился всей этой ситуации. Отец семейства улыбнулся и Белла обрадовано выдохнула: это была не та змеиная ухмылка, к которой все привыкли. На этот раз он улыбался лучезарно и искренне. *** – Сегодня я вам помог, но вы же понимаете, что… – жандарм остановился у окна, вцепившись пальцами в волосы, – он не сможет постоянно избегать наказаний только за счёт своего происхождения. Я давно знаю и уважаю вашего отца, но глупо отрицать, что сейчас он не в себе. – Мы понимаем, – кивнул Модест. – И хотели бы посоветоваться с Вами по этому поводу. Может, его отправить в лечебницу? – он запнулся, не желая говорить: «для алкоголиков». – Вылечить… от зависимости? – Ты что болтаешь, идиот?! – Изабелла едва не треснула брата по затылку. – Хочешь родного отца в богоугодное заведение упрятать? Он нас с ложечки кормил, пелёнки наши стирал, на руках нас носил, и вот чем мы ему отплатим? Нет, только через мой труп! – Дмитрий Сергеевич, не обращайте на неё внимания! Она не понимает, что я хочу помочь. – Такой помощью дорога в могилу выстлана! Нет, нет и нет! Моё последнее слово! Ещё вопрос, кто здесь на самом деле не в себе: отец, переживший огромную трагедию, или сыночек, который при первой возможности решил упечь своего родного человека в лечебницу! На тебе, боже, что мне негоже! Если потребуется, я буду землю зубами грызть, но папу в обиду не дам! – Что у вас опять происходит? – в дверном проёме показалась голова Евы. – Белла, почему ты так кричишь? – Я не знаю, чего она орёт, – промямлил Модест. На протяжении всего дня сестра открывалась для него с другой стороны. – Помолчите! Сейчас я говорю! – Белочка ударила кулаком по столу с такой силой, что ваза с цветами упала на пол. – А вот и не замолчу! – вспылил брат. – По какому праву ты мне рот закрываешь? – Так, давайте успокоимся! – вмешался Ильин. Ему было дико наблюдать, как родные люди, одного поля ягоды, орали друг на друга, срывая голоса. – Можно вот так сгоряча наговорить друг другу обидных слов, наломать дров, а потом жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Изабелла Владиславовна, Вы поступаете очень благородно. Но поймите, что Вашему отцу никто не желает зла! Ему вправду нужна помощь… – Дмитрий Сергеевич! Вас вроде так зовут? Займитесь, пожалуйста, своими прямыми обязанностями. И не вмешивайтесь туда, куда не нужно! – С ней бесполезно разговаривать, – постановил Модест. – Упрямая донельзя! Находиться в гостиной стало невыносимо. Юноша побежал наверх. Белла взглянула на Дмитрия: может, друг семьи всё-таки разделит её позицию? Но служитель закона собирался уходить. Ему пора было заняться важными делами. – Я закрою вопрос с крестьянами, – сказал он напоследок. – Но мой вам всем совет: уезжайте отсюда подобру-поздорову. Не сложится у вас здесь жизнь. Да и Владиславу Константиновичу, возможно, на новом месте полегче станет. – Разберёмся, – отрезала Белла и побежала вслед за братом. *** На пути в покои брата Изабеллу перехватила Ева; буквально затащила её в спальню и с силой захлопнула двери. Юная дворянка огляделась на царящий вокруг беспорядок: половина её вещей была вывалена на пол, а распалённая Нева укладывала лампу в снятую с антресоли сумку. – А что здесь происходит? – оторопела Белочка. – Ты куда-то уезжаешь? – Да, уезжаю. И забираю тебя с собой. – Это шутка? Куда я, по-твоему, уеду из собственного дома? – У тебя нет выбора, – Ева посмотрела так выразительно, что художница рефлекторно сделала шаг назад. – Ты видела своего отца во время сегодняшнего происшествия. Он ненормален! Не побоюсь так выразиться, он угроза для всех! Надеюсь, ты не сбрендила настолько, чтобы оставаться с ним на одной территории? И будет ещё лучше, если мы заберём с собой Калерию. – Ч-что? Подожди, но… Что ты от меня хочешь? Чтобы я бросила своего родного отца на произвол судьбы в столь трудный для него период? – Ох уж этот трудный период, который длится уже два года! Снежинка, я всё понимаю, честно: близкий человек, родная кровь… Но от сумасшедших нужно держаться подальше. Сегодня он посеял хаос в близлежащей деревне, а завтра всех нас сведёт в могилу. Он любит тебя, да! И не хочет причинять тебе вред. Но он, твою мать, не всегда отвечает за свои действия! Белла вжалась в стену. На её чёрных ресницах повисли бисерные слёзы. – Пап, а я, когда вырасту, не буду замуж выходить! – четырёхлетняя девчушка в нежно-розовом платье листает азбуку и плотнее прижимается к отцу. – Ну и правильно! – со смехом отвечает молодой родитель. – Нечего там делать. Не отвлекайся, давай буквы повторим. – А то выйду, а вы с мамой скучать будете. Ты говорил, что здесь без меня тоска. А я не хочу, чтобы ты грустил. – Ну, мы-то с тобой друг от друга точно никуда не денемся. Заметив, что возлюбленная плачет, Ева приблизилась к ней, чтобы обнять, но Изабелла отскочила с криком: – Не трогай меня! Господи, я не понимаю! Перовские на своих крепостных за провинности натравливают собак, Власовы заставляют своих девок прясть и ткать до колик в глазах! Я не говорю, что это правильно! Боже упаси! Но никто не относится к этому, как к чему-то кошмарному! Господин Оболенский спустил на деревню в пять домов отряд гайдуков – всё, нелюдь, урод, безбожник! Линчевать его на месте! Пусть даже его родные дети, которым он не сделал ничего плохого, от него отрекутся! За каким чёртом он нужен! Правильно?! – Я не оправдываю зверства перечисленных тобой господ, но, заметь, они наказывают своих людей; те крепостные по праву принадлежат только им. А твой отец сломал жизни простолюдинам, не имеющим к нему никакого отношения! Он мог бы раскаяться, но нет! Ему плевать! Он сам мучается и хочет, чтобы все вокруг него жили так же! А мы не будем ему уподобляться! – певица перешла на истеричный визг. – Мы молодые, красивые, влюблённые! Мы будем жить нормально! Счастливо! Белла, пожалуйста… – схватив тонкие запястья аристократки, она покрыла их поцелуями. – Не противься… Так будет лучше для всех. Давай уедем! Сердце Изабеллы камнем рухнуло вниз. В голове запульсировали два слова: «Всё кончено». – Ева… Уезжай, а? Я тебя сейчас ненавижу. Каким бы он ни был, он всё ещё мой отец. Если понадобится, я сама по его приказу начну жечь деревни. Считай меня сумасшедшей, глупой – всё равно. Я не изменю своего решения. Ева готова была поверить во что угодно; даже в зов крови. Но тот факт, что девушка, прошлой ночью шептавшая ей на ухо разные нежности, сейчас так просто сказала: «уезжай», взрывал её сознание. Если бы Белла не рубила с плеча… Если бы нашла компромисс… Если бы попросила её остаться, пообещав, что поможет отцу, проследит за ним, и подобное не повторится… Но юная дворянка даже не попыталась изменить ход событий! Валентин когда-то ради их общего счастья ушёл из родительского дома. Да Ева сама переехала к чёрту на кулички ради этой белокурой бестии! Ведь за любовь нужно бороться! Получается… Изабелла её не любила? – Ты не имеешь права заставлять меня выбирать между тобой и папой, – напоследок отчеканила Белочка. – Видимо, я ошиблась, когда назвала тебя умной и понимающей. – Снежинка, но я ведь... – не веря своим ушам, певица опустилась на пол. – А как же наши клятвы? Ты говорила, что мы всегда будем вместе. И сколько длится твоё «навсегда?» Одну ночь? – Иди к чёрту. Я не хочу с тобой разговаривать. *** Влетев в свою комнату, Модест сразу стал выдвигать все ящики письменного стола. Найдя бумагу и чернила, он облегчённо вздохнул и попытался собраться с мыслями. Пусть его дурная сестрица сколько угодно защищает алкоголика и дебошира! Пусть хоть пить с ним за компанию начинает! Но с него довольно. Ещё не хватало ему каждый день жить в страхе: того и гляди, кто-нибудь подожжёт усадьбу или устроит новый штурм. Нет, он начнёт новую жизнь. Напишет письмо дедушке и уедет в Петербург, навстречу дворцам, светским приёмам и красивым барышням. Может, учиться пойдёт. Но главное – будет жить, а не прозябать в этом хаосе. Рука заплясала по бумаге, оставляя кляксы: «Здравствуйте, дорогой дедушка». Нет, это фамильярно. Они не настолько близки. «Добрый день, Константин Борисович. Вы говорили, что мы, внуки, можем обратиться к Вам в любой момент. Кажется, этот момент настал. Мне требуется Ваша помощь». – Что ты делаешь? Позади Модеста неожиданно выросла фигура Изабеллы. Тонкая девичья рука повелительно потянулась к письму. – Ты действительно хочешь знать? – хмыкнул юноша. – Хорошо, я отвечу. Я сегодня отправлю телеграмму дедушке; попрошу, чтобы он забрал меня в Петербург. – Что? – мрачно переспросила Белла. – Ты серьёзно? – Более чем. Не отвлекай меня. – Модест, давай поговорим. Голос девушки срывался, дышать ровно не получалось. Столько потрясений за одно утро – это слишком. Сначала усадьбу чуть не разгромили, потом отца хотели убить. Её горячо любимая женщина навсегда покинула их дом, а теперь брат собрался податься к чёрту на кулички! – Я тебя слушаю, – ехидно ответил Альберт-Иоанн-Модест. – Мы знаем, что отец начал пить после смерти мамы, потому что очень её любил. Но от этого он не стал плохим человеком. И уж тем более, не перестал быть нашим родителем. Он живёт ради нас! Ты не можешь так с ним поступить! – Ты себя слышишь? – серые газа парня насмешливо сверкнули из-под густых ресниц. – Этот «хороший человек» сломал жизни десяткам невинных людей и вряд ли остановится на достигнутом. Жить с ним в одном доме попросту опасно. Ты знаешь, с какой любовью я раньше относился к отцу. Но сейчас я отказываюсь его оправдывать. У него есть сила воли, ему нужно просто взять себя в руки, подняться с дивана, выкинуть бутылки и начать жить. – Господи… – протянула сестра больше недоумевающе, чем гневно. – В кого ты такой глупый? Ты понимаешь, что у каждого человека свой предел? Те, кто могли «встать и делать», уже давно встали и делают. Дедушка смог оправиться после потери жены, мы справились с сильнейшим горем. А отец не смог. У него слишком много боли. Его не спасли ни обстоятельства, ни люди, оказавшиеся рядом. – Ох, все знают, что ты умеешь читать умные книги! – В том-то и дело, что в книгах такого не пишут. И говорить об этом не принято. А надо бы! Хотя бы для того, чтобы искоренить мракобесие из голов множества людей! Ты клеймишь позором человека, лишённого всякого внутреннего ресурса. О какой силе воли может идти речь, если у него внутри пустота? Он не может ни отдать, ни принять; ему нечем, – Изабелла поднесла руку ко лбу, как человек, убитый непоправимым горем. – Ты прав, неспособность папы справиться с трагедией перетекла в заболевание. А поведение нездорового человека далеко не всегда поддаётся контролю. Буйные люди орут и бьются головой о стены не потому, что им это нравится. – Именно это и служит основной причиной моего отъезда, – дал ответ Модест. – Я не собираюсь жить с умалишённым. – Ты не имеешь морального права оставлять папу в такой момент! Это предательство! Он нас воспитал! Пусть сейчас он не способен на работу над собой, но мы помним, каким замечательным он был раньше! Если от него отвернутся собственные дети, он этого не переживёт! – Давно ты о морали заговорила, сестричка? – губы юноши скривились в слащаво-язвительной усмешке. – С тех пор, как начала спать с кабацкими лярвами? – Во-первых, ты слишком мал для таких заявлений, – Белочка слегка толкнула брата в грудь. – Во-вторых… Ева ушла от меня. – Говоришь, у каждого человека свой предел? – Альберт быстро застыдился своих грубых слов. – А тебе не кажется, что твой предел уже настал? Изабелла не знала, почему этот вопрос подействовал на неё столь остро, но её лицо тотчас покраснело, а слёзы, кажется, полились не только из глаз, но и из всех пор на коже. В этот момент она выглядела такой несчастной, что сердце дерзкого юнца съёжилось. – Белочка, ты заботилась о папе, обо мне, о Карелии, о Еве, о её дочери… Ты помогала всем, но кто поможет тебе? Посмотри на себя. Ты очень болезненна и истощена. Может, хватит откладывать в сторону своё собственное благополучие? Ты молодая, умная, талантливая. Поживи свободно, чёрт возьми! – Ты ведёшь себя, как малолетний идиот! – это было всё, что смогла сказать Белла. Сердце гулко ударилось о рёбра, грудь начала вздыматься, и она, захлёбываясь слезами, выбежала из комнаты. *** Лучи уходящего солнца едва пробивались сквозь тяжёлые шторы, закрывающие окно тесного помещения. На полу здесь стояли часы с треснутым циферблатом и стеклянной дверцей, за которой раскачивался маятник; и именно к нему был прикован взор голубых глаз молодого жандарма. Его пальцы нервно постукивали по массивному столу, на котором лежали множественные тетради и наброски текстов. Рядом стояли закрытая чернильница, стакан воды и вазочка с печеньем. – Добрый вечер, Дмитрий Сергеевич. В кабинет вошёл мужчина лет тридцати пяти. Его черты лица не были лишены красоты, но меркли на фоне кривой линии, символизирующей губы, а его царственной осанке и необъятной грудной клетке могла бы позавидовать любая оперная прима. – Здравствуйте, Арсений Петрович, – кивнул Ильин. – Что там с нашим артистом больших и малых театров? Сарказм визитёра навалился на Дмитрия тяжёлым камнем. Но вскоре усталость заглушала прочие чувства; молодому служителю закона казалось, что она была рядом с ним постоянно; держала за руку, как любимый человек, готовый следовать за ним до конца жизни. – Вы же понимаете, что я имею в виду Владислава Оболенского? Дмитрий Сергеевич сделал глоток воды. Он давно уяснил, что разговаривать с настроенными враждебно людьми – себе дороже. В первую минуту споришь до хрипов в глотке, а во вторую – отходишь на безопасное расстояние со словами: «Чёрт знает что такое! Вы меня не слышите!» – Слишком пресные печенья, Вам не кажется? – нарочито-беззаботно спросил парень, посмотрев в вазочку. – Я на той неделе покупал конфеты. Куда они делись? Кто-то из новобранцев спрятал в свой карман? Проходной двор какой-то! – Вас только это беспокоит? – прозвучал новый риторический вопрос. – Кстати, я видел, что Вы приносите на обед. В мясных блюдах обычно очень много жира. Не опасаетесь за своё здоровье? – Что за неприкрытые издёвки?! – по щекам Арсения Петровича заходили желваки. – Что Вы себе позволяете?! Я повторю свой вопрос: Вы решили, что делать с Владиславом Оболенским? – Владислав Оболенский… – Дмитрий поставил локти на стол и сцепил пальцы, упёршись в них подбородком. – Хороший мужчина: благочестивый, одарённый… Растит замечательных детей. Что Вы к нему прицепились? – А ничего, что у нас на него целая кипа документов? – мужчина зачем-то наугад схватил одну из лежащих на столе тетрадей и потряс ею в воздухе. – А вчерашней ночью отряд гайдуков по его приказу напал на близлежащую деревню! – Все совершают ошибки, – чем сильнее распалялся Арсений Петрович, тем больше бесстрастия было в голосе Дмитрия Сергеевича. – И Вы, и я, и господин Оболенский, и крестьяне, возомнившие себя участниками Пугачёвского восстания и заявившиеся на чужую территорию с топорами и вилами. – Но иногда за ошибки приходится отвечать по всей строгости закона. Зачем Вы ставите под сомнение свои рабочие навыки и репутацию? И, главное, ради кого? Ради дебошира, душегубца и бывшего ссыльного преступника? – Вы не на шутку взбеленились, Арсений Петрович. Успокойтесь, подумайте о чём-то хорошем. – Люди, покрывающие таких тварей… Ничуть не лучше их самих. – Думаете, меня это задело? – Ильин отодвинул от себя наполовину пустой стакан, а потом поднялся на ноги и подошёл к оппоненту. – Я не скрываю, что за последние годы немало изменился, стал хитрым, расчётливым и жёстким. А, знаете, почему? Потому, что я с восемнадцати лет сидел в этом треклятом кабинете. Пытливый парень с горящими глазами – именно таким меня впервые увидел небезызвестный господин Оболенский. Я не прогуливался с девушками, не рассказывал анекдоты в дружеской компании, не танцевал под луной, не возвращался домой в пьяном виде… Вместо этого я сдувал пыль с архивных полок, вёл переговоры с вышестоящими, снимал петли с шей висельников и блевал за дверью кабинета после допроса изувера, который изнасиловал, убил и съел семилетнюю девочку. Сухожилия он, кстати, прожевать не смог; выкинул в отхожее место. У Арсения Петровича что-то оборвалось и застыло внутри. Он даже не отошёл; словно был скован льдом, что плескался в глазах сослуживца. – А что Вы на меня так смотрите? Ещё был юноша, который зарезал пришедших к нему на день рождения друзей. Он утверждал, что их подменили. Что они – чудовища в человеческом обличии. А доказательством этому служила их якобы невозможность смотреть в глаза настоящим людям; чтобы он со мной заговорил, мне пришлось предварительно глазеть на него десять минут. А мать, пять лет державшая собственную дочь взаперти, без света и общения, чтобы та не сбежала из дома и не вышла замуж за простолюдина? А учитель гимназии, отравивший весь свой класс? Он утверждал, что сделал это, потому что его попросила Эрика – кровососущая бабочка, живущая в его голове и периодически вылезающая из правого уха. Тысячи случаев! Я прошёл тернистый путь от новичка, над которым смеялись напарники, до уважаемого руководителя. Я добился своего. И что у меня есть сейчас? Только испорченная психика. У меня была невеста. Но она сбежала за месяц до свадьбы. И я её понимаю. Зачем нужен муж, который по документам есть, а дома – нет? Мой отец умер пять лет назад. А потом в лучший мир отправилась моя единственная подруга. Детей у меня нет и, подозреваю, не будет. Ильин с удовольствием подметил растерянность и тревогу на лице слушателя, и поймал себя на мысли, что сейчас чем-то был похож на опрашиваемых им же преступников; с невозмутимым лицом говорил о вещах, о которых другим даже думать было страшно. – К чему я это поведал? Да понятия не имею, если честно. Но я хочу, чтобы Вы уяснили одну простую вещь – я никогда не обижу вдовца с тремя детьми. Достаточно, что меня самого служба лишила возможности иметь полноценную семью. – Это самое настоящее лицемерие, – пробормотал Арсений Петрович, отступая к выходу. – У крестьян тоже есть семьи; и жёны, и детей побольше… – Я устал и от Вас, и от нашего разговора. Семья семье рознь, – Дмитрий Сергеевич вновь сел на диван, откинул голову и прикрыл глаза. – Занимайтесь своими делами. Не мешайте мне есть пресные печенья и мечтать о счастье, которого у меня никогда не будет. *** – Не могу я. Сердце разрывается… – Ева опёрлась о косяк, но руки съехали вниз, и несчастливица с трудом сохранила равновесие. – Да хватит тебе, – осторожно проговорил Лёшка, и на его лице промелькнуло нечто похожее на жалость. – Уже второй час волком воешь! За прошедшее время молодой человек почти не изменился внешне. Только его смоляная челка отросла сильнее и, падая на лицо, доходила до уровня губ; и тело уже не было таким атлетическим – давало о себе знать неправильное питание и злоупотребление вином. – Я иногда с ужасом думала, что нам придётся расстаться. Разные социальные статусы, множественные сплетни…Тяжело нам было. Но была уверена, что мы сделаем это полюбовно, с большим сожалением, но с уважением и благодарностью друг к другу. Но чтобы вот так… – Знаешь, расставания никогда не происходят по придуманному заранее сценарию. Но это и к лучшему. Если бы вы расстались полюбовно, неизвестно, какие кошки сейчас скребли бы у тебя на душе. Всё бы думала: а вдруг это не конец? А если Белла скучает? А может, получится всё вернуть? А разрывы с грандиозными скандалами не оставляют шанса на воссоединение. Никаких недомолвок, надежд, ожиданий: да, было. Да, больше нет. Нужно двигаться дальше. – Да как двигаться-то, Лёшка? Если я без неё жить не могу, – скулы девушки вяло задвигались, либо побледнело, губы подобрались. – Почти тридцать лет, значит, могла без неё жить, а сейчас не можешь! – дымчатые глаза молодого мужчины укоризненно сверкнули. – Ева, серьёзно, хоть бы своей дочери постеснялась. Певица грустно посмотрела на сидящую в углу комнаты Анечку. Но девочка давно привыкла к нервным срывам мамы и не обращала внимания на происходящее. – И зачем я этот разговор завела? Ведь знала, что отец для Беллы дороже всех на свете! Но у меня не было дурных умыслов, клянусь. Я её, дурочку, спасти хотела! – Зачем это размусоливать? Получилось так, как получилось. У тебя ещё столько их будет… И художниц, и певиц, и иностранок… – Мне не нужен никто, кроме Изабеллы! Ты вообще соображаешь, что говоришь?! – Нева резко ударила кулаком о стену. – Кто тебе дал право так обесценивать мои чувства? Анечка вздрогнула. Алексей кинул на девочку сочувствующий взгляд: – Иди спать, Анютка. Я тебе на матрасе постелил. Аня слезла со стула и направилась в соседнюю комнату. Спать ей не хотелось, но выбора не оставалось. – Ты прирождённая артистка, – продолжил хозяин дома, обращаясь к Еве. – Любишь бросаться громкими фразами: «никто не нужен», «жить без неё не смогу…» Хочешь знать моё мнение на этот счёт? По-настоящему за всю свою жизнь ты любила лишь одного человека – отца своей дочери. А всё, что началось после его смерти, – это отчаянные попытки забыться и доказать самой себе, что ты всё ещё способна на чувства. Нева оторопело посмотрела на своего собеседника. В словах оного была доля правды. Она любила Валентина, пусть и слишком поздно это поняла. Ни к одной девушке (конечно, до Изабеллы) она не испытывала столь пылких и одновременно трепетных чувств, как к нему; воспринимала их лишь как своеобразные утолители печали и трофеи. Но Белла – это другое. Когда Ева видела её перемазанные краской пальчики, внутри у неё что-то переворачивалось. Когда юная барышня обнимала её и говорила комплименты, она готова была расплакаться. Маленькие ножки в прозрачных носочках словно ступали по её сердцу. – Нет, я любила её! – громогласно крикнула певица. – И буду любить! Я утром, можно сказать, на верную смерть пошла! А в голове было одно имя – Белла, Белочка. О себе совсем не думала; лишь бы её спасти. Ни к кому таких чувств не испытывала; даже к Валентину! С ним всё было как-то… сложно. Три года были вместе – три года каких-то постоянных проблем, которые он безуспешно пытался разгрести. На этот раз Алексей не решился перечить. Слишком надрывными и искренними были слова подруги. Он сам плеснул в стакан вино и подал Еве: пусть пьёт, может, полегчает. – И всё же, я не понимаю, – заговорил парень после недолгой паузы. – Ты как маленькая девочка! Где Изабелла и где ты… Это же небо и земля! Она – юная, неиспорченная, образованная. Если верить твоим словам, чистокровная аристократка. А ты… Не смотри так на меня! – взвыл он, уловив выжидающий взгляд гостьи. – Ты старше, опытнее, у тебя уже есть дочь. Да и происхождение многое решает. Если человек из знатного рода, перед ним все двери открыты. А мы с тобой умрём под чужим забором. – Я думала, ты мне друг! А ты такое говоришь! Мы с ней три года были вместе! – Опять начинается! Удивительно, что её отец тебя давным-давно с лестницы не спустил. На кого польстилась-то! Ребёнку ясно, что… – Ребёнку, может, и ясно, а мне – нет! – девушка поднесла стакан к губам и медленно выпила. – Почему я должна отказываться от своей любви? Ты знаешь, как я настрадалась? Сколько вложила в эти отношения?! – сожаление и боль сменились злостью. Что это за любовь, если Белла отказалась от неё при первой же возможности?! Глаза Невы слипались, голова тянулась вниз, но несчастливицу колотило от одной только мысли о завтрашнем пробуждении. Думать о расставании с возлюбленной ранним утром, сидя на смятой простыне, в холодной комнате, да ещё на трезвую голову – смерти подобно! Нет, уж лучше она до последнего будет сидеть на кухне! – В доверие втёрлась, Анечку дорогими подарками задаривала. Со своими родителями меня познакомила… Ева не могла остаться в Москве, это было ясно как белый день. На ум ей пришли истории девушек, что отправлялись в большие города за такими же большими рублями или любовью, но через пару месяцев, уставшие, разочарованные и болезненные, возвращались в свой родной посёлок, где впоследствии сшибали копейки, строили отношения с местными алкоголиками и ловили на себе чужие насмешливые взгляды. Раньше Ева посмеивалась над такими дурочками с большими амбициями и маленькими возможностями, но теперь и у неё, увы, была одна дорога. – Думаю, тебе хватит, – постановил Алексей и убрал полупустую бутылку. – Иди спать. Анечка, наверное, в потолок смотрит, тебя ждёт. Чёрт знает… Тебе о ребёнке думать нужно! Взрослеет девочка. Лучше бы пахала за троих, деньги зарабатывала, чем от любви страдать! *** Ева проснулась рано утром. Голова кружилась, от малейшего движения перед глазами плыли разноцветные пятна; швыряло то в пот, то в озноб. Наверное, даже Владислав Константинович на своём веку не испытывал такого жуткого похмелья! Рядом кто-то заворочался. Откинув одеяло, девушка столкнулась со знакомым взглядом глаз цвета кофейной гущи. – Лёшка? Твою мать! – А кого ты ещё ожидала увидеть? – буркнул хозяин дома, пытаясь найти рядом курительную трубку. – Да не беспокойся, ничего не было. Я просто лёг с тобой. – Но ты всё равно не рассказывай никому, что я здесь была. – Да ради бога, – Алексей нашёл трубку, застегнул пуговицы на рубашке и потянулся к деревянным браслетам на прикроватной тумбочке. Эти украшения с языческой символикой стали для него такими родными, что он уже воспринимал их как часть своего тела. – Знаешь, Ева, не мне тебя поучать, но если ты и дальше будешь так пить... – Не начинай, а? – Нева плотнее укуталась в одеяло. – Друг, называется! Лучше воды мне принеси. – Пойди, принеси… Бесплатную рабочую силу нашла. – Я в тебя сейчас запущу чем-нибудь! Лёша сдержанно засмеялся. Ох уж эта попрыгунья в цветастом сарафане! Как была пять лет назад дурной, так и осталась. – Ты куда сейчас? На репетицию? – Я не хочу на репетицию… Никуда не хочу! – Ева вспомнила вчерашние события, и её душа вновь заныла, как недобитое животное. Почему Белла так поступила с ней? Будто эти три года были ничем; будто она была никем. – Но будет как-то неправильно, если ты здесь останешься… Да и мне вечером друг придёт. – Уж не Сергей ли из твоей прошлой группы? – уголки губ Евы подёрнулись доброй улыбкой. – Догадываюсь, насколько вы «дружны». Знаешь, а по тебе не скажешь, что ты любишь всяких грязных мальчиков. – Какая тебе разница, кого я люблю? – Алексей заметно смутился и поспешил перевести тему. – Я начинаю тебя бояться. Зачем ты носишь с собой нож? Он вчера выпал из твоего кармана. – На всякий случай, – уклончиво ответила певица, но затем добавила: – Для обороны. Где-то полгода назад на очередном мероприятии она столкнулась с одним из своих старых знакомых. Невысокий брюнет спортивного телосложения, чей потолок творчества заключался в незамысловатой игре на струнных инструментах, посмотрел на стоящую поодаль Беллу, как хищник на добычу, а потом подмигнул Еве со словами: – Твоя девочка? Такая прелестная. Может, поделишься? Ева тут же почувствовала, как бледнеет её лицо и немеют конечности. В следующую секунду она затряслась, словно ей нанесли удар под дых, и обратила на мужчину такой испепеляющий взор, что он тут же понял, что сказал лишнего. – Немедленно выйди отсюда, – сквозь зубы процедила певица. – Какая муха тебя укусила? Нет, так нет… – Я сказала, пошёл вон! Мужчина едва уловил мгновение, когда в руке у девушки блеснуло холодное оружие, и мгновенно скрылся из виду. – И вот чем она мне отплатила, – протянула Нева, вновь прокрутив всё это в голове. – Лёша, а помнишь, вы с друзьями какую-то траву курили? Ещё в комнате дым стеной стоял. Где её можно достать? – Ты сбрендила? Никогда к этой дряни не прикасайся. Я потом два дня очухаться не мог. – Вот противный-то! *** Через несколько дней после вышеописанных событий Беллу разбудили звуки шагов на первом этаже. В последнее время бедняжка почти всегда находилась в полудрёме, лишь изредка просыпаясь, чтобы осведомиться о самочувствии родных и выпить кофе. Вчерашним вечером она уснула прямо на полу, около постели отца; ей слишком страшно было оставаться одной в своей опустевшей комнате. – Ну и что здесь творится? – раздалось внизу. Изабелла разлепила глаза. Её ноги были укрыты пледом: видимо, проснувшийся среди ночи папа проявил заботу. Мысли напоминали танцевальную чуму шестнадцатого века. Царящий в комнате полумрак не давал взгляду зацепиться за что-то реальное. – Проснись, родной, – попросила девушка, схватив свисающую с кровати руку отца. Дедушка приехал; вернее, его черти принесли! И если они его не остановят, то на много лет, а то и навсегда потеряют члена своей семьи. Да, Модест иногда бывал тем ещё идиотом, но они его всё равно очень любили! – Папа! Вставай, прошу тебя! Мы можем не успеть. Владислав не реагировал, а шум на первом этаже становился всё отчётливее. Изабелла вышла из спальни. Надеяться было не на кого. Воспалённый, измученный последними событиями мозг воспроизводил причудливые галлюцинации. Её хотелось, как в детстве, закатить грандиозную истерику, топать ногами, валяться на полу и визжать до полного изнеможения. Спустившись в гостиную, Белочка поняла, что её опасения подтвердились. Константин Борисович – уставший с дороги, но по-прежнему ухоженный и манерный – складывал в сумку одежду Модеста; в целом, он вёл себя очень по-хозяйски, прямо как Наполеон-завоеватель. Сам Модест сидел в кресле и с тревогой глядел на развернувшиеся полевые сборы. – А что здесь происходит? – спросила Белла, стараясь держать голос на ровной ноте. – Здравствуй, внучка, – повернулся к ней гость. – А мы вот… Дело в том, что мне пришло письмо от Модеста, и я не смог не отреагировать. – Сворачивайтесь, – велела барышня, кивком головы указав на сваленную в кучу одежду. – Если папа увидит всё это, в усадьбе будет жуткий скандал. С Модестом всё понятно, он неразумный мальчишка. Но Вы-то куда, Константин Борисович? Вы же умный, уважаемый человек. Зачем Вы доводите ситуацию до абсурда? – Изабелла, я думаю, Влад сам понимает… – Что я должен понимать? – раздался позади беседующих многообещающий голос. Пошатываясь от симптомов похмелья, Владислав вошёл в гостиную. Одежда на нём была измята, и сам он имел несвежий вид. – Отец, что Вы здесь делаете? Почему не предупредили о своём приезде? И что это за бардак? Картина «Арест Пугачёва?» Не видя иного выхода, Белла решила взять непростой разговор на себя: – Папа, я сейчас всё объясню. Дело в том, что Модест захотел учиться в Петербурге… – Я говорил, что тебе необходимо взять себя в руки? – вдруг разозлился Константин Борисович, подойдя к сыну. – А ты что ты сделал? Наплевал на мои советы и предостережения! Теперь пожинай плоды собственного безрассудства. Знаешь, твои дети – единственное хорошее, что ты сделал в жизни. Ответом ему было равнодушное молчание. Владислав мог бы напомнить о своих картинах и театральных ролях, но это было ни к чему. Он сам считал детей своей главной ценностью и достижением. – Но они тебя боятся! Старшая дочь ещё держится, но, уверен, это ненадолго. Скоро и она сбежит. На старости лет останешься в компании пустых бутылок. Владислав покачнулся, больно ударившись плечом о дверной косяк. Его губы растянулись в злобно-насмешливой ухмылке: – Переманиваете Изабеллу и Модеста на свою сторону? Настраиваете их против родного отца? Что ж, поздравляю. Достойное поведение знатного господина. Сын, а ты какого чёрта молчишь? Не хочешь поведать, в чём я провинился лично перед тобой? – Оставь парнишку в покое! – вступился Константин. – На нём и так лица нет. Запугал детей, слова сказать боятся. – Запугал? – переспросил Владислав, и его тон из рассерженного стал обречённым. – Да я на них даже голоса ни разу не повысил! Они никогда на меня не жаловались! Они меня любят! – Модест, пойдём, – кивнул гость внуку. – Те вещи, что мы не забрали – бог с ними, новые купим. Белла во все глаза смотрела на брата. Он передумает. Пусть в последний момент, но всё-таки. Он не сможет так с ними поступить! Но юноша встал с кресла, взял сумку и направился к выходу. Казалось бы – вот оно: он добился того, чего хотел. Но на душе у него было так паршиво, что хотелось уснуть и не проснуться. – Вот это достижение, отец! Раньше-то Вы до звёзд доставали, а теперь только до сумок дотягиваетесь, – не успокаивался Владислав. – Со мной не удалось отношения наладить, так Вы за моих детей взялись? Куда я попал! Одни предатели кругом! – Не стоит направо и налево бросаться столь серьёзными обвинениями, – сухо обронил Константин. – Да и что плохого в том, что Модест выйдет в люди? Юноше нужно учиться. – Учиться? – переспросил Владислав. – Сын, ты не знаешь, на что подписываешься! Я тебе дал свободу, а там тебя будут ждать уйма ограничений и дисциплина, к которой ты не привык. Через месяц обратно прибежишь, – полминуты он мешкал, но в итоге переступил через свою гордость и обратился к отцу с животрепещущей просьбой: – Раз уж Вы здесь, дайте мне в долг рублей восемьдесят. Деньги, отложенные на чёрный день, я трогать не хочу. А соседи мне ничего не дадут, я у них уже просил. Слова отца пустили ворох иголок по коже Белочки. Она знала, что ситуация выходила из-под контроля. Но не настолько же! Папа никогда ранее не влезал в долги! – Ты совсем рехнулся?! – взвинтился гость. – Хочешь, чтобы я спонсировал твоё пьянство? Не бывать этому! Ты же в три глотки хлещешь, обормот предынфарктный! Хочешь на кладбище к пятидесяти годами отправиться? Влад, я предупреждаю, если ты в течении полугода не возьмёшься за ум, я сделаю всё возможное, чтобы забрать отсюда Калерию! Маленькие дети не должны расти в такой обстановке! – Ой, как мне страшно! – театрально заиграл интонациями сын. – Ой, как я испугался! Калерию он заберёт! Самоуверенность головой о луну стукнулась! – Пойдём, Модест, – поторопил Константин внука. – Прости, папа, – прошептал юноша, скрывшись за дверью. *** Ледяной ужас сковал тело, выбив воздух из груди и заморозив мысли. Что-то дёрнулось к основанию черепа и рухнуло вниз. – «Ушёл, ушёл, ушёл»… – эхом отдавалось в голове у Владислава. – Что же ты стоишь?! – взныла Изабелла. – Прикажи ему вернуться! Он не имеет права уходить без твоего согласия, ты же отец! Ноги Оболенского подкосились. Странно, но ему пока даже не хотелось возвращать сына. Подсознание скорчилось и издало протяжный вопль, заглушивший все нежные чувства; в этом вопле было всё: и страх, и отчаяние, и презрение к самому себе. Не дав ответа дочери, мужчина пошёл в столовую. Он знал: если есть возможность, лучше опохмелиться вином, ибо оно пьётся легче водки; каждый глоток снимает боль с определённого участка головы, а после четвёртого бокала перестают дрожать руки. Белла последовала за папой, не убирая ладоней от висков; словно боялась, что если она это сделает, то её голова развалится на части, как потрескавшаяся фигурка из солёного теста. – Я из-за него ночей не спал, – пробормотал Владислав и застучал зубами о благородный хрусталь. – В пять лет он заболел тяжёлой простудой. А на улице как раз разыгралась такая метель, что хоть святых выноси! Всю дорогу замело! Но я его к доктору на руках отнёс! Сам потом неделю кашлял, как чумной… А тут дедушка приехал, деньгами перед носом помахал, этот обормот и закрутил задницей по коридору! – Папа, от меня Ева ушла, – Изабелла не знала, зачем оповестила родителя о своей беде в столь неподходящий момент. Наверное, просто очень захотела выговориться; а может, понадеялась, что папе станет легче от осознания того, что не только он сегодня потерял важного человека. – Ева ушла, значит? А почему ты ещё здесь? Иди за ней, я ведь тебя не держу! Все уходите! За каким чёртом я кому нужен, правильно?! Девушка замерла, как лисица перед мчащейся на неё повозкой. Ей стало очень страшно и захотелось спрятаться. Но и уйти в комнату, бросив родителя в таком состоянии, она не могла. – Модест! Сынок! Плохо мне без тебя… – простонал Владислав и упал лицом в стол, но быстро справился с приливом эмоций. Взгляд его посветлевших глаз остановился на Белле, и уже не осталось места ни злости, ни обиде. Всё вокруг замерло и исчезло. Осталось лишь самое лучшее чувство на свете – любовь к человеку, который был рядом с ним всегда; независимо от обстоятельств. Крохотная Белочка сидела с ним в театре, когда он не хотел идти домой после ссоры с женой, стала первой, кто обняла его после ссылки, прибегала к нему в комнату, приносила яблоки и чай, когда он мучился от насморка и температуры… И сейчас юная барышня смотрела на него так преданно и тепло, что даже если бы он сказал ей: «сейчас мы наденем маски и пойдём грабить путников!», она бы безропотно согласилась. Не тесно ли столь сильным чувствам в её хрупком теле? И за что он, идиот, на неё накричал? – Белочка… Прости! – воскликнул Владислав и через секунду рухнул перед дочерью на колени. – Ради бога, прости своего непутёвого отца! Я больше жизни тебя люблю! Просто не могу со смертью мамы смириться, дни словно в бреду проходят. Прости… – Да ты что, папа? – пролепетала Изабелла, у которой даже лицо от неожиданности одеревенело. – Встань немедленно! И я тебя люблю. Всё будет хорошо, вот увидишь. Мы всё переживём. И Модест вернётся, ведь он тоже к нам привязан… В этот момент чужие пальцы, сжимающие её запястья, показались девушке до того исхудалыми и длинными, что ей на ум пришли жуткие мысли о том, что отец серьёзно болен, истощён, и недолго протянет на этом свете. – Пап, – всхлипнув, она вцепилась в эти пальцы. Серые глаза стали стеклянным из-за пелены слёз. – Ты мне дороже всех на свете. Я тебя никогда не оставлю. Слышишь? Я всегда буду рядом с тобой. Только… Не умирай никогда… Пожалуйста. *** Модест сидел в кибитке, смотрел в окно и видел во всех этих лесополосах, просёлочных дорогах и проходящих мимо людях лишь тоску, пошлость и скуку. Он невольно вспоминал свою прошлую жизнь: красивую маму, молодого и здорового отца, подкидывающего его, пятилетнего мальчугана, до потолка, зелёный, сад, книжные полки, сестру, забавно визжащую, когда он дёргал её за локон волос… – Ты в порядке? – послышался участливый голос дедушки. Сейчас Константин Борисович уже не выглядел таким уверенным, как в тот момент, когда переступил порог московской усадьбы с твёрдым намерением круто изменить жизнь внука. – Мне не по себе, – ответил юноша. – Наломал дров, теперь переживаю. – Когда идёшь вперёд, не надо оглядываться назад. Но с Владом мы вправду некрасиво обошлись. И я ему наговорил всякого… Он много пьёт, потому что не может смириться со смертью жены. Но и окончательно он не опустился. Модест не ответил; вгрызся зубами в яблоко и отвернулся, пряча слезящиеся глаза. – Я, когда на их свадьбу приехал, не узнал собственного сына, – тем временем продолжил дедушка. – Настолько он изменился. Не внешне… Внутренне. Так на твою маму смотрел, что я сразу понял – эти чувства долговечные и искренние. Сегодня сорвался, теперь жалею. Он ни в чём не виноват. Он просто не знает других лекарств, чтобы заглушить боль потери. – Родители очень друг друга любили, – задумчиво откликнулся Альберт. – Я, когда маленьким был, даже посмеивался над ними. Им обоим было уже больше тридцати… Много лет в браке, двое детей. А они вели себя как подростки: то стихи друг другу писали, то смеялись непонятно над чем. А потом понял, что на моих глазах развивалась великая история. Когда у меня появятся свои дети, я им обязательно её перескажу. – Как ты похож на отца! Одно лицо. А в этих чёрных одеяниях – тем более. После Константин Борисович заговорил об училище и архитектурном отделении, но Модест его уже не слышал. Юноша точно не знал, как долго они ехали, потому что большую часть пути провёл в тягостных раздумьях. В очередной раз проснувшись от сильной тряски, он потёр глаза, и дедушка сообщил, что они прибыли. – Однозвучно гремит колокольчик, и дорога пылится слегка, – напел Константин, пытаясь приободрить внука. Модест смотрел на окружающую обстановку сквозь пальцы. Он чувствовал себя очень уставшим, сонным и разбитым. Ему хотелось принять ванну, выпить горячего чаю и проспать ещё полдня. Представительного вида мужчины тотчас распахнули перед ними ворота и отвесили поклоны. – На тебе совсем лица нет, – бормотал Константин Борисович, пока Модест еле волочил ноги, переступая порог усадьбы. – Проходи, осваивайся, отдыхай. Твоя комната – прямо по коридору и налево, пятая по счёту. Если не понравится, выберешь любую другую. От великолепия внутреннего интерьера у юного дворянина защипало в глазах. Коридор показался ему золотым. – Да не хочу я с тобой разговаривать! – вдруг раздался поблизости чужой резвый голос. – Ходишь, словно говна наелся… Модест встрепенулся, и на его губах впервые за долгое время промелькнула улыбка. – Серьёзно, сделай лицо попроще! Ой, здравствуйте, Константин Борисович! Из столовой вышел мужчина лет тридцати пяти. Высокий, подтянутый кареглазый шатен. На нём были зауженный сюртук и невообразимый жилет с пёстрым галстуком, на котором болталось множество цепочек; лишь строгие штаны тёмного цвета разбавляли эту крикливую картину. – Кирилл, как ты можешь так сквернословить? – спросил старший Оболенский. Но это была напускная суровость; в душе он обрадовался, что внука хоть что-то развеселило. – Модест, познакомься, это Кирилл, один из моих приближённых. Кирилл, это мой внук. Возможно, ты его помнишь. Никольский замер, словно вкопанный. Модест… Внук Константина Борисовича… Сын Дарьи Григорьевны – его давней возлюбленной. – Вот эти статьи! Не могу понять, кому они интересны? – парень двадцати пяти лет с презрением отбрасывает от себя газету. – Какое всё бессмысленное, пошлое, скучное! Почему меня должно волновать, что происходит в старой гимназии или во флигеле для больных? Неужели в городе нет проблем посерьёзнее?! – Я полностью согласна, но не нужно буянить, – с мягким укором отзывается стройная темноволосая Дива. Она сидит напротив него, пьёт чай, поглядывает в окно, а он мысленно слагает куплеты, но делает вид, что его куда больше интересует узор на своём галстуке, а не этот хрупкий силуэт, аромат лавандового масла, шелест безразмерного плаща…. Частичка чего-то вечного, согревающего душу. Как обрывок старой мелодии. Это чувство нельзя описать, разложить по полочкам; его можно только лелеять и бояться спугнуть, вздыхать про себя. – Помню ли я? – переспросил Кирилл задрожавшими губами. – Я ведь стал одним из немногих, кто взглянул на него почти сразу после его рождения. – Что с тобой? – обеспокоился господин. – Побледнел, осунулся. – Ничего. Просто воспоминания нахлынули. Щемящая душу ностальгия на несколько мгновений забрала у Никольского насущные проблемы и отправила его в те прекрасные времена, где он был молод и смешлив. Где ему протягивала руку девушка, которая, сама того не желая, сыграла огромную роль в его судьбе. – Он очень похож на Вашего сына, – промолвил Кирилл, смотря то на господина, то на юношу, который сразу почувствовал себя здесь лишним. – Но что-то от Дарьи Григорьевны тоже есть. – Модест будет здесь жить. Покажи ему всё, расскажи. Да что я тебя учу? Ты сам всё знаешь и понимаешь, – Константину Борисовичу не терпелось смыть с себя дорожную пыль и прилечь. – Простите, а с Вашим сыном всё в порядке? – спросил прислужник на свой страх и риск. Но очень подозрительно было слышать это «будет здесь жить», при наличии у парня своего дома и отца. – Что с ним станется-то? Глупости спрашиваешь! – Простите, – мгновенно стушевался Никольский. – Модест Владиславович, пройдёмте. Я покажу Вам Ваши покои. Зевая и дрожа, юный дворянин пошёл в указанном направлении и вскоре потянул на себя резную дверную ручку. Он сразу оказался в просторной и очень богатой спальне. Кровать с эффектным изголовьем, антикварная полка на одной из стен, кресла, письменный стол и даже статуэтки – всё было расставлено в симметричном порядке, вызывая чувства защищённости и баланса. Из окна открывался вид на живописный сад. Но Модеста не радовала вся эта мишура. Он отказался от обеда и улёгся на кровать, лицом к стене, вновь почувствовав вину и тоску. *** Белла сидела на скамейке и смотрела на блёклое небо, которое ещё хранило в себе тепло последних лучей солнца. Осенние листья опускались под ноги, словно пёстрые платочки. Накрапывал мелкий дождь, пахло сыростью и грибами. Она не до конца понимала, что здесь делала. Но, наверное, в её положении оставалось надеяться только на высшие силы. – Здравствуй, дочка, – послышалось совсем рядом. Девушка откинула на плечо закрывающие лицо пряди волос. Перед ней стоял бородатый священник в рясе. Его шею отяжелял увесистый крест. У Изабеллы всегда были неоднозначные отношения с православной церковью, но ей очень нравилась речь священнослужителей: такая неторопливая, проникающая в самую суть, успокаивающая. Воистину – слушаешь, и душа исцеляется. – Здравствуйте, святой отец, – кивнула Белочка. – Посидите со мной немного? – Что же ты в церковь не идёшь? – священник выполнил просьбу и опустился рядом с девушкой. От него пахло сандалом и воском. – Не знаю, – Белле не хотелось лукавить и додумывать. – Наверное, я вовсе не должна здесь находиться. Но мне просто хочется с кем-нибудь поговорить… Мне очень тяжело. – Что же тебя тревожит, мышка? Батюшка почувствовал жалость. Незнакомка выглядела очень грустной и такой миниатюрной и беззащитной, что было удивительно, как он заметил её на столь обширной территории. – У меня папа болеет. А я его очень люблю, – голос девушки прозвучал тише обычного, но виски сдавило, как при резком повышении давления. Сегодняшним утром её взгляд бегал по чужим впалым скулам с лёгкой щетиной, свойственной блондинам, высокому подбородку, ускользающим от контакта глазам… А вдруг что-то не вызовет тёплых чувств? И она сможет хотя бы мысленно признаться самой себе, что переоценила «глубокую связь, идущую с детства?» Но нет. Её сердце щемило от каждой отцовской чёрточки, шрама и родимого пятнышка. Её незримая поддержка и забота продолжали прилетать к родителю легкокрылой птичкой. Белла не могла описать весь спектр испытываемых ею эмоций, но была почти уверена, что не переживёт, если с ним что-нибудь случится. – Что-то серьёзное? – священник погладил развевающиеся на ветру чужие белоснежные волосы. – Давай я провожу тебя к свечному ящику? Там можно написать записку о здравии. Только сначала платочек дам. Нельзя в церковь с непокрытой головой входить. – Пагубная зависимость, – ответила девушка, втянув носом слёзы и сопли. – Он… не смог оправиться после потери жены, моей мамы, и пристрастился к спиртному. Я хочу ему помочь. Но от меня так мало зависит! – В таких случаях, мышка, нужно заняться устройством своей собственной жизни, – батюшка резко изменился в лице, но его тон по-прежнему был доброжелательным. – Одно дело, когда человек имеет дурную наследственность. Если в семье были алкоголики, то и у него есть предрасположенность. А совсем другое – когда сам делает такой духовный выбор… – Что Вы говорите? – спросила Белла больше недоумевающе, чем гневно. – Человек, становящийся рабом алкоголя, курения или наркотических средств, сам отказывается от своей свободы. Позволяет загнать себя в ловушку. – Заняться устройством своей жизни? Но это не решение проблемы, а лишь бегство от неё! Я буду есть, пить, спать по восемь часов, гулять и веселиться. А что с отцом? Он продолжит погибать? – Ты можешь молиться о его здравии, – взгляд священнослужителя мазнул по бескровным щекам и кругам под глазами собеседницы. Самое жуткое читалось в её взгляде: тоска, усталость, обречённость. Не хватит эпитетов, чтобы всё описать. Бедная девочка! – О, ну это меняет дело! – Изабелла стукнула кулачком по скамейке. Если бы удар такой силы пришёлся по лбу, то точно оставил бы на нём лиловый синяк. – Я помолюсь, и мама воскреснет? Или папа перестанет винить себя в случившемся? Может, все его бутылки разом разобьются? – Мышка, гнев не приводит к хорошему, – укоризненно заметил собеседник. – Знаете, что ещё не приводит к хорошему? Ваши бессмысленные советы. Они сводятся к одному – наплюй на судьбу дорого тебе человека и пусти всё на самотёк. Только я не готова к этому. Я ещё поборюсь. А Ваш бог… Думаю, если он и существует, то давно страдает от сумасшествия. Не дожидаясь ответа, светловолосая красавица поднялась на ноги и скоро скрылась в промозглой сырости. – Да прибудет с тобой дух господний, – пробормотал ей вслед батюшка и перекрестил воздух. *** Последние несколько дней Белла почти не спала. От этого её голова постоянно была тяжела, глаза – мутны, а тело постоянно покалывало миллионами крошечных невидимых иголок. На этот раз из пелены забытья её вырвали близкие шорохи. Девушка сразу подскочила на кровати, вглядываясь в полутьму. Она знала, что отец лежал в другом углу. Ранним утром она всегда проверяла, не поднялась ли у него температура. По ночам он обычно никуда не ходил, и вообще, не всегда мог подняться с дивана. – Папа, это ты? – позвала Белочка, пытаясь на ощупь отыскать свечу. Через минуту комнату осветило слабое пламя. Владислав сидел на подлокотнике кресла. Одной рукой он держал недоеденную булку, а второй – вазочку с вареньем, капли которого падали прямо на его штаны. – Ты что делаешь?! – воскликнула дочь. – Напугал меня до полусмерти! – Я? Кушаю, – Владислав обратил на свою кровиночку взгляд уставших глаз; Белочке показалось, что на неё уставились две заледеневшие лужицы. Несколько секунд девушка сидела неподвижно, а затем поднесла ладони ко рту, дабы подавить радостный возглас. Он решил поесть! Сам! Впервые за несколько дней! Пусть это не говорило об окончательном улучшении его самочувствия, но надежда была подобна легкокрылому мотыльку. – Да что с тобой, дурёха? – улыбнулся отец. – Пап, ну зачем же сразу сладкое? – в её голосе послышались укоризненные нотки. – Там же паштет есть, суп, пирожки. Какой ты всё-таки... непутёвый. *** Через несколько дней Владислав, как обычно, сидел на кладбище. Солнце клонилось за горизонт, от земли шло слабое тепло. Шуршали траурные ленты, пели редкие птицы. Около ухоженной могилы стояла наполовину пустая бутылка водки. Мужчина развернул принесённую с собой конфету. Сладость перебила горьковатый привкус во рту. – У меня ничего не получилось, ласточка. От Модеста писем нет. Но я всё равно жду. Как он там, чем занимается? Белочка недополучает любви, тепла, поддержки. Я бы хотел дать ей всё это, но мне просто неоткуда. В груди огромная дыра. Оболенский плеснул содержимое бутылки в запылённый стакан, поднёс к губам. Затем подошёл поближе и обнял деревянный крест: – Ты только не подумай ничего дурного. Я до сих пор тебе верен… – Владислав? Дворянин повернул голову на звук голоса. В десяти шагах от могилы стояла полноватая женщина средних лет. Её простенькое платье кофейного цвета цеплялось за колючие кусты, на ладные плечи была накинута тёмно-зелёная кофточка. Медно-рыжие волосы трепал ветерок. В руках незнакомка сжимала букетик гвоздик. – Да. А Вы кто? – уточнил Оболенский. – А я Вас сразу узнала, – женщина подошла ближе. – По чёрным одеждам и светлым волосам. Возможно, Вы меня не помните. Я Ольга. – Ольга? Боже мой! Пожалуй, это было всё, что мог сказать Владислав. Просить прощения было бессмысленно, уже столько воды утекло. Да и он был сполна наказан за свои грехи. А обсуждать нынешние дела друг друга – глупо. Они никогда не были закадычными друзьями. – Понимаю, Вы не рады меня видеть. Но не волнуйтесь, я сейчас уйду. Только цветы оставлю. До чего же горько выглядела эта картина! Кажется, только вчера Ольга в компании друзей пила чай в шикарной столовой. Даша расспрашивала её о всякой мистической чепухе, Владислав подтрунивал над ними и строил планы на предстоящий день. А сейчас – её лучшая подруга, первая красавица в округе – в могиле. А Владислав, талантливый художник, музыкант и острослов – сломленный, болезный и пьяный – обнимал могильный крест. – В своё время ты была для Дашеньки близким человеком. И ты имеешь право сюда приходить. – Я бы приехала раньше, – пояснила старая знакомая. – Но просто не знала. Мне Архип сообщил недавно: мол, господин Оболенский овдовел. Я своим ушам не поверила! Мы с Дашей последний раз виделись лет десять назад. Я приезжала, чтобы поговорить с ней и попросить прощения, хотя и не чувствовала себя виноватой. Но Даша меня и слушать не стала. Вы только не подумайте, что я её осуждаю! Визит гостьи из прошлого сыпал соль на раны Владислава, но он надеялся, что хотя бы теперь подруги простили друг друга. – Она Вас очень любила, – Ольга слезящимися глазами рассматривала букеты на могиле. – С трудом переживала разлуку. Знаете… Казалось бы, мы не виделись уже целую вечность, да и не связывало нас ничего, кроме общих воспоминаний. А когда о её смерти узнала, что-то внутри оборвалось. Всю ночь проплакала. Примите мои искренние соболезнования. – Спасибо, Оль. – Вы молодец. Держитесь, – женщина сама поняла, как глупо прозвучали эти слова. Оболенский не был похож на человека, стойко переживающего горе; скорее на живой труп. – Куда там, – недоверчиво хмыкнул аристократ. – Будто половину сердца забрали. Большую такую половину. Но как-то жить приходится… – А Белла? Как её самочувствие? Ольга помнила белокурую девчушку с ангельским личиком и не смогла не спросить о ней. – Она очень скучает по маме. – Я очень благодарна Вам за многолетнюю дружбу, жизненные уроки и подаренное счастье. Если бы не Вы, я бы не познакомилась с Архипом. Простите, Вам, наверное, неприятно это слушать. Но, скорее всего, это наш последний разговор, и ещё одного шанса высказаться у меня не будет. И я простила Вас за все совершённые ранее ошибки. Надеюсь, однажды Вы смиритесь с утратой, и найдёте в себе силы идти дальше. – Найду, как же! Отпеть меня надо, вот и всё. Ольга убедилась, что разговоры бесполезны, поэтому просто утёрла слёзы и поправила цветы. – Прощайте, Владислав, – протолкнув ком в горле, прошептала она. – Удачи, – попрощался дворянин. Женщина чувствовала, что должна напоследок сказать нечто важное. Пройдя пару метров, она обернулась: – Я думаю, Вам нужно написать книгу: о ваших с Дарьей судьбах и истории любви. Людям будет интересно почитать об этом. Возможно, такое кропотливое и серьёзное дело наполнит Вашу жизнь смыслом. – Я не собираюсь делать из своих чувств повод для обсуждения, – в голосе Оболенского впервые послышалась злость. – Как знаете. Уличённая Ольга поспешила удалиться. Владислав улыбнулся. Наконец-то его оставили в покое. – Вот такая, Дашенька, весточка из прошлого, – улыбнулся он, усевшись на скамейку. – Её я меньше всех ожидал здесь увидеть. Значит, они с Архипом до сих пор вместе… Счастливые. Что им станется? Хозяйство держат, детей плодят. Это у нас любовь вышла короткой и тяжёлой. В области сердца закололо так, что мужчина согнулся пополам. Ему захотелось вырвать эту жалкую мышцу к чёртовой матери и выкинуть на помойку. – Книгу написать! Надо же такое предложить! Наша подлинная история – кровавая, сложная для понимания и страшная. Но красивая… *** Вот уже на протяжении пяти месяцев Модеста по утрам будил голос Константина Борисовича. Дедушка был крайне недоволен поведением своего внука. Попытки контроля юноша воспринимал в штыки, часто дерзил и абсолютно не хотел учиться. В одной из лучших гимназий Петербурга, куда дедушка определил его благодаря своим связям, Модест появился всего около пятидесяти раз, и запомнил учёбу, как чреду ничем не примечательных дней. – Вставай, горе луковое, – попросил Константин, коснувшись плеча младшего родственника, который сегодня снова уснул на диване в гостиной, не сняв верхнюю одежду. – Господи, хоть бы разулся! Как поросёнок, честное слово. А чем от тебя так разит? Уж не перегаром ли? – Не начинайте, – прокряхтел парень, кое-как подняв голову. Он ещё стеснялся обращаться к дедушке с теплотой или дружелюбием. Называл его либо по имени-отчеству, либо просто «Вы». – Да ты с ума сошёл?! – Константин Борисович округлил глаза так, что роговица запеклась. – По стопам отца решил пойти? Тебе даже семнадцати нет! Чем ты думаешь, бездарь?! Это переходило всякие границы. До сегодняшнего дня воспитанник просто ленился, строил из себя идиота, по четыре часа собираясь на учёбу, гулял допоздна и хамил, хотя и получал за это нагоняй. Но никогда прежде не напивался! – Да я выпил всего пятьдесят грамм, – застонал Модест. – Пятьдесят? Скорее шестьсот пятьдесят. Нет, полюбуйтесь на него! А ещё из знатного рода! Ученик самой лучшей гимназии в городе! Глаза бы мои этого позора не видели! – Прекратите. Я с вечера ничего не ел, вот и развезло от одной рюмки. Могу я хотя бы раз расслабиться? – Модест осмотрел свой измятый смокинг и вспомнил времена, когда выходил в люди исключительно в чистой и отглаженной одежде. – Ты и так не напрягаешься. Знаешь, так не может продолжаться. Я к тебе очень хорошо отношусь, но в моей семье никогда не было бездельников, – Константин лукавил, но это была ложь во благо. Владислав когда-то вёл себя точно так же; разве что в перерывах между сабантуями писал картины и изучал музыку. – Константин Борисович, пожалуйста! – взмолился парнишка. – Это было в первый и последний раз. Ничего ужасного не произошло. Кстати, дайте денег. – Да я три дня назад дал тебе несколько сотен. Я не скряга, но мне безумно интересно, на что можно было в короткий срок спустить такую сумму? На мгновение внуку стало стыдно. Он сам не помнил, на что конкретно ушли деньги, которые вчерашним вечером текли, будто из рога изобилия. Но после, запустив руки в карманы штанов, извлёк на свет божий огромное количество галстуков-бабочек из заграничной ткани. – Вот, купил по мелочи. Видимо, не рассчитал, ткань-то дорогая. Но галстуки шикарные. Если в таком в свет выйдешь, все от зависти попадают… – Господи, куда я попал? – хлопнул себя по лбу Константин. – Да пусть они хоть распрекрасные, но зачем же так много?! Ты бы к моей портнихе обратился, она бы за неделю тебе этого добра нашила. Я понимаю, что ты вырос в семье, в которой никто никогда на ценники не смотрел, но нужно знать, как зарабатываются деньги… – Да-да, слышали, – прошептал парень, а затем пошёл в столовую и налил себе стакан воды. – Оболтус, ты в гимназию собираешься? – Собираюсь, – нараспев отозвался Модест и подошёл к дверному проёму одной из комнат. – Здесь пособираюсь, – затем быстро оказался в другом месте. – Там пособираюсь… – Да иди уже, наказание господне! Но юноша и не думал появляться в гимназии. Там было слишком скучно. Ему нужно было решить, чем занять сегодняшний день. Вариантов было немного: слоняться по улицам, общаться с бродячими художниками и музыкантами, которых в столице было гораздо больше, чем в Москве, или пойти в кабак. Попрощавшись с дедушкой, Модест вышел на улицу. Под ногами хрустел талый снег, солнце грело землю, природа пробуждалась от зимней спячки. Он достал трубку и закурил, глубоко затянувшись дымом. Ему было дано всё, чтобы жить королевской жизнью, но он погибал в безделье и разврате. Сам не заметил, как стал одним из раздолбаев, от которых отец всегда советовал ему держаться подальше. Первое время, отходя от пережитых событий и привыкая к новой обстановке, Модест был очень доволен. Деньги текли рекой, открылась уйма возможностей, дедушка почти всегда был занят и многое ему прощал. Но с каждым последующим днём его одолевала тоска: по родственникам, по дому и по прежнему себе… Слова сестры о «предательстве, которое не прощается» не давали юноше покоя, и его бросало в дрожь от мысли о том, что их отношения с отцом навсегда разрушены. – Он ведь гордый, – задумчиво протянул Модест. – Не решится первый пойти на примирение. В тот же вечер Константин Борисович отправил послание сыну: «Здравствуй, Владислав. Долго думал, как начать моё к тебе письмо. Я жалею о словах, сказанных мною тебе в нашу последнюю встречу. Твой сын живёт со мной и находится в полном здравии. Учится в лучшей гимназии Петербурга, много читает…» Ему не хотелось и без того усугублять плачевное состояние Владислава рассказами о ночных гулянках Модеста. Пусть он думает, что переезд пошёл юноше на пользу, и их взаимные обвинения себя окупили. «Он очень скучает по тебе; постоянно спрашивает, есть ли новости из дома, а мне нечем его обнадёжить. Сын, я очень прошу, не заставляй нас волноваться, дай о себе знать». На этих строках Константин едва сдержал слёзы. Что он наделал, дурень?! У него и так большую часть жизни были сложные отношения с единственным наследником. И вместо того, чтобы помочь оному, он всё окончательно разрушил. Неужели нельзя было поговорить спокойно? Перечитав письмо, мужчина чертыхнулся. Филькина грамота! Но переписывать не было ни сил, ни желания. Отправив телеграмму, он стал ждать ответа. *** После ухода возлюбленной у Беллы начался жизненный этап, боль от которого можно было сравнить лишь с потерей матери. Часто девушка думала, что вовсе не пережила бы новую беду, если бы до этого её не настигла первая, ещё более серьёзная. Сначала она прибегла к сочинениям авторов, которые, как и она, когда-то пережили разлуку с важным человеком. Это поддержка свыше – словно кто-то невидимый взял твою ладонь и сказал, что всё будет хорошо. Но вскоре бросила эту затею. Как в истории с Настенькой: буквы расползались перед глазами, приходилось перечитывать одну и ту же строчку десять раз. Ева снилась ей почти каждую ночь; кропотливые пальцы, чуть раскосые глаза, черешневые губы, выпускающие колечки дыма… Белла в отчаянии тянулась к этим губам, но, просыпаясь, обнаруживала себя уткнувшейся носом в спинку кровати. – Ты запомни, дочка, что бы ни случилось, пока все живы, любое горе – не горе. Это так, неприятности, которые всегда можно исправить: объясниться, поговорить, попросить прощения, – часто говорил отец. – У меня смерть всех отобрала: сначала маму, затем хорошую подругу, потом любимую жену. Да что я рассказываю, ты и так всё знаешь. Он неоднократно советовал дочери найти Еву, узнав её новый адрес через общих знакомых, но на подобные махинации у Изабеллы просто не было сил. Она заметно похудела и стала походить на обтянутый кожей скелет, боялась оставаться в пустой комнате и подолгу не ложилась спать. У отца, которого очень часто истязало похмелье, барышня подсмотрела быстрый способ взбодриться: смешать крепкий кофе с несколькими ложками спирта и пить, пока глаза на лоб не полезут. После этого в голову словно ударяла молния и появлялся огромный прилив сил. Но пользоваться хитростью пришлось недолго. Папа, заметив, что запасы кофе иссякли, устроил дочери настоящую взбучку: – Если ты будешь заниматься подобной ерундой, я отдам тебя в табор цыганам! Это же надо до такого додуматься! Дурной пример заразителен. Вскоре в гостиную перекочевали мольберт, набор красок и кисти. Изабелла рисовала портрет Евы, стремясь превзойти саму себя, а Владислав сидел напротив и давал дочери наставления. Белла понимала, что разъедала свои незажившие душевные раны, но по-другому не могла. В её голове зародилась грандиозная идея – организовать первую выставку своих картин. И гвоздём программы там будет портрет её музы. Неважно, что сейчас они не вместе. Она по-прежнему любила Еву и была благодарна ей за подаренное счастье. – Это ошибка миллионов, – рассуждал Оболенский, наблюдая за плавным скольжением кисти. – Нельзя делать другого человека смыслом своей жизни. У тебя всегда должны быть свои дела, свой круг общения и своё личное пространство. Это ни в коем случае не говорит о твоей нелюбви к избраннику. Это лишь характеризует тебя как зрелую, глубокую личность. Обстоятельства могут сложиться отвратительным образом. Никто из нас не застрахован от серьёзной ссоры, разрыва отношений или… смерти. Мне тяжело говорить, но я отчётливо помню, как стоял возле гроба твоей мамы, и понимал, что жизнь кончена. Я не знал, чем займусь в своё первое одинокое утро и как буду существовать дальше. Да и сейчас не знаю. И ты тоже… не интересовалась ничем и никем, кроме Евы. Вложила в эти отношения всю себя… Белла слушала и понимала, что отец во всём прав. На начальном этапе отношений Ева часто спрашивала у неё, чем она занималась весь день, до её прихода, и, услышав в ответ: «тебя ждала», умилительно смеялась: – «Ну ты чего, Снежинка? На мне белый свет клином не сошёлся». Увы. Всё-таки сошёлся. – Красиво, правда? – спросила Белла, разглядывая баночку с краской цвета жжёной кости. – Думаю, этот оттенок подойдёт для зрачков. – Постарайся работать на касание. Вытягивайся по тону, – ответил Оболенский, вынырнув из своих мыслей. – Здорово, что ты подтянула штрих, теперь нет эффекта лоскутков. Я же говорил, что это придёт с опытом, когда научишься чувствовать форму. – А идея с выставкой? Ты мне поможешь, пап? – Вот закончишь портрет, тогда и поговорим. К тому же, Белла скучала не только по Неве, но и по её дочери. Анечка была её маленькой принцессой, которую она наряжала в свои платья, и для которой рисовала домики и животных. – Наверное, Ева уже с кем-то сошлась, – усмехнулась барышня. – Красивая, талантливая. Чего ей одной сидеть, ждать с моря погоды? – Вселенная не терпит пустоты, дочка. По закону судьбы, любимые должны быть вместе. А если любимой нет рядом, на смену ей приходит другая, не менее любимая. Это только мы с тобой… бедовые однолюбы. Я до последнего свои чувства на пьедестал возносил и ты собираешься следовать моему примеру. Белла горько всхлипнула. А может, сладкоголосая певунья с библейским именем не такая уж замечательная? Да, они влюбились друг в друга с первого взгляда, но отношения были странноватыми. Её картинами Ева почти не интересовалась, всё о своих концертах болтала. И со своей компанией не знакомила, словно боялась чего-то. Хитренькой она была… Себе на уме! И о своей дочери не заботилась, часто оставляла её с подозрительными тётками. Подарками её, Изабеллу, задаривала. Сколько раз барышня говорила, что ей ничего не нужно – нет, всё равно после каждого концерта приносила презенты; и не безделушки, а действительно важные и красивые вещи: книги, краски, цветы. За дешёвками не гналась, понимала, что встречалась с аристократкой, которая привыкла к лучшему. И целовалась, как богиня… – Я её никогда не забуду, – вслух вздохнула Белочка. Попытки убедить себя в неидеальности Невы потерпели крах. – Но и никогда не верну. *** Ева пережила беду гораздо прозаичнее. Первые пару недель после разрыва она напивалась до бесчувствия и всё плакала, распластавшись на кухонном полу. Сердобольный Алексей хотел позвать доктора, но подруга убеждала, что с ней всё нормально. Анечка молча наблюдала за происходящим, Лёша убирал пустые бутылки. У Евы никогда прежде не было такого продолжительного запоя. Где-то через пятнадцать дней, она, пропитанная коктейлем из водки и настоек на рябине, смогла привести себя в порядок. Умылась, переоделась, подкрасила глаза. На вопрос дочери «куда делась Белла?», молодая мама ответила, что художница больше не придёт, а у них начнётся новая жизнь. Вскоре они вернулись в свой родной посёлок, в котором не было ничего, кроме щемящих душу воспоминаний, ворон, бабок на скамейках и вопросов из разряда: «Ты почему не замужем? Годы-то идут!» и «у тебя только одна дочь? А чего так плохо? Хочешь для себя пожить?» Анюта умоляла маму остаться в городе, но Ева понимала, что в ближайшее время не сможет выступать, а значит, денег на оплату жилья у них не будет. Да и слишком больно было бы жить в Москве, зная, что Белла где-то поблизости. Певица понимала, что совсем отвыкла от одиночества. Раньше сближение с ней было возможно лишь до определённого барьера, но с появлением Снежинки всё изменилось. Белокурая девочка сломила все преграды и навсегда вошла в её душу; настолько приучила её к себе, что теперь Еве было холодно и очень стыдно, словно она вышла в люди без одежды. Наверное, поэтому люди часто называют своих возлюбленных «вторыми половинками» – впрямь будто кусок души вырвали. Стремясь заполнить душевную пустоту, Нева наступила на старые грабли и начала заводить бесполезные знакомства. Она не надеялась найти кого-то, кто заменит ей Беллу, ибо знала, что людей, похожих на Снежную королеву, нигде не существовало. Но вдруг ей улыбнётся удача, и она встретит симпатичную молодую женщину, разделяющую её интересы? Они станут подругами, а потом можно будет и о чём-то большем подумать. Кандидатуру парней Нева пока не рассматривала. Во-первых, всё ещё хотела, чтобы покойный Валентин оставался её главным мужчиной, а во-вторых, на примете не было никого интересного. Долго ждать не пришлось. На одном из вечеров, где было полно алкоголя и некачественной музыки, Ева познакомилась с двадцатишестилетней Светкой. Лицо этой девушки имело грубоватые черты и было обрамлено жёсткими тёмно-русыми волосами, выпуклые глаза отличались насыщенным ультрамариновым цветом. Когда Света смеялась, её взгляд казался заискивающим, даже беспутным, но в часы грусти становился более глубоким. На её широком лбу выделялись разбойничьи, разлётистые брови, нос с горбинкой придавал виду солидности. Светка была художницей; вернее, она сама так считала. Те мерзкие маленькие картинки, что она рисовала с высунутым от усердия языком, Ева могла бы набросать на клочке бумаге в перерывах между своими репетициями. После шедевров Беллы – глаза бы её не видели этот плач искусства! Горе-художница жила одна, в собственном доме, и не имела ничего против присутствия там Анечки. Через месяц совместных прогулок и пьянок она привела Неву и её дочь в комнатушку, заставленную многочисленными коробками, вешалками и баночками. Света долго раскачивала сожительницу на любовные дела. Глупо кокетничала, выдавая: «Ой, ты такая красивая, интересная, и до сих пор одна! Мужчины ничего не понимают!» А Ева сидела, уткнувшись лицом в сухие ладони, и не понимала, как жить дальше. Ещё никогда мир не казался ей таким несправедливым и запутанным. Поначалу она не позволяла подруге прикасаться к себе. То ли до последнего хотела хранить верность Белле, то ли сильное потрясение напрочь убило желание. Но спустя полтора месяца отдалась смело и легко, в один момент. Оставив Аню у соседей, женщины растопили печь и целый день провели на перекрахмаленной простыне, изредка прерываясь, чтобы поесть и перевести дух. Весь следующий день Нева рыдала и жалела о случившемся. – Ты дикая, что ли? – спросила Света у новоявленной любовницы ближе к вечеру. – Сначала больше месяца даже поцеловать себя не давала, а теперь, когда наконец-то всё случилось, ревёшь! Почему? Мне, например, всё понравилось. – «Да не дикая я! Не дикая! Я просто другую люблю! Мы не должны были этого делать!» – хотела закричать Ева, но из её горла вырывались лишь хрипы. – А вообще, мне кажется, можно любить одну, а спать с другой, – словно прочитав её мысли, подытожила Светлана. Ева часто вспыхивала как факел. Света не так говорила, не так ходила, не так улыбалась, даже дышала, чёрт возьми, не так! До чего же нелепая, скучная тётка! А Неве нужна была только Белочка; со всеми её недостатками, если таковые вообще имелись. – Раз уж ты считаешь себя художницей, почему бы тебе не подтянуть свои навыки? – придирчиво спрашивала певица, едва её сожительница бралась за кисти. – Ты понимаешь, какую ответственность на себя возлагаешь? Художники – это творческая богема. У них всё чистенько, утончённо, грамотно. А ты… Что это такое? Не линии, а отчаяние! – Евочка, я второпях рисовала… – Рисовала? Рисуют детишки на заборах, а художники пишут! Ты даже этого не знаешь! Скажи, пожалуйста, зачем ты лезешь туда, куда тебя не просят? Можешь не писать? Не пиши, пожалуйста! Не мучай ни краски, ни холст! И не называй меня Евочкой! – Ты не имеешь права указывать мне! Сама-то хоть что-нибудь нарисовала за всю свою жизнь? – На кой чёрт мне твои художества, если у меня голос уникальный? Да у меня поклонников тьма! – Толку-то от твоего голоса? Концерты ты не даёшь, в свет не выходишь. Только куришь целыми днями и на жизнь жалуешься. – Не тебе меня судить! Вот ты три часа сидела над этим пейзажем, истратила половину красок и… Хоть бы что! Ни одной правильной черты! Ни одного мазка, о котором можно сказать: «смотришь, и в душе что-то шевелится!» Что у тебя было в голове, когда ты это писала? Наверное, мысли скакали, как черти в решете, не могли собраться в кучу? В картинах должно быть вдохновение, а это… Я даже слова подобрать не могу! Какое всё пустое, неинтересное и бессмысленное! Но ссоры утихали так же быстро, как начинались. После Ева корила себя за длинный язык. В чём была виновата Светка? В том, что она – не Изабелла? Но это бред! А Светлана смеялась, не видя в подобных конфликтах причин для беспокойства. За последние месяцы она по-своему привязалась к Еве и списывала все придирки оной на крутой нрав. Анечка недолюбливала горе-художницу, так как чувствовала настоящее настроение близкого ей человека. Рядом с Беллой мама была счастлива: смеялась, постоянно покупала что-то вкусное, пела красивые песни и танцевала. А с этой мужеподобной тёткой – только ворчала, плакала и варила невкусный кофе. Ещё через несколько месяцев Ева всё-таки решила дать концерт. Во-первых, жить на остатки с прошлых выступлений и деньги, взятые в долг у знакомых, стало совсем невыносимо, а во-вторых, обеспокоенные поклонники не давали ей покоя. С чьей-то лёгкой руки в их среде пошли слухи о том, что Нева серьёзно больна и совсем скоро отдаст богу душу. Люди писали письма на её старый адрес, осаждали кабаки, в которых она пела ранее, особо отчаянные стремились перехватить её на улице. Это было слишком. Никто, кроме самой Евы, не мог опровергнуть слухи и успокоить толпу. Света язвительно посмеивалась, Анечка радостно улыбалась, надежда русской сцены писала приглашения всем своим знакомым, хоть и знала, что об этом мероприятии оповестят в газетах. *** – Я думаю, большинству публичных людей катастрофически недостаёт естественности. Этим ты от них и отличаешься. На сцене у тебя спокойное лицо, непринуждённая поза. Ты не бегаешь глазами по залу и не теребишь платье, не зная, куда деть руки. А на остальных посмотришь – то носочки тянут так старательно, что вот-вот лопнут, то стоят, словно у них палка в одном месте… Света сидела на краю стола, зажимая подмышкой нотную папку. Ева стояла около трюмо, смотрела в зеркало, и её лицо переливалось всеми цветами, начиная от багряного и заканчивая смертельно-бледным. Она то и дело хваталась за флакончики духов и баночки румян, стучала, что-то роняла, но ничего толком не делала. – Ты не выспалась, что ли? – лицо художницы вдруг приняло обеспокоенное выражение. – Выступать-то сможешь? За платье и реквизит немало заплатили, обидно будет, если всё прахом пойдёт. Народу – полный зал! Смотри, не подведи. – Да помолчи ты! Не видишь, у меня всё из рук валится! Нева опустилась на пол и поняла, что не сможет выйти к людям; просто сорвётся, расплачется, упадёт в обморок. Она и раньше не любила общаться с поклонниками после выступлений, но со своей основной работой справлялась достойно. Сейчас же эта задача казалась ей невыполнимой. – Света, я должна всё отменить, – ломающимся голосом заявила девушка. – Пусть организаторы скажут, что у меня дочь заболела, и я уехала домой. Если я выйду к зрителям в таком состоянии, они обозлятся на меня ещё сильнее. – Да ты в своём уме?! Последние деньги растратила, приглашения разослала, и вдруг: «не выйду?» Ты дело всей своей жизни хочешь погубить! Из-за чего?! Да, ты волнуешься, ну и что? Все волнуются, тем более, перед такой толпой. Нева сжалась в беспомощный комочек. Её раздражение сменилось усталостью. – Выход через пять минут! – прозвучал знакомый голос. – Чего ты, дурочка? Сама не своя. Посмотри на меня. Не успела Ева опомниться, как пресные губы Светы осушили дорожку слёз на её щеке, а затем переместились на безвольный рот. Певица схватилась за ножку трюмо, как за единственную точку опоры и, приложив силы, оттолкнула от себя любовницу: – Ты что делаешь? Зачем? Не трогай меня! – Чего ты окрысилась? Тоже мне, недотрога! – Как вы мне все надоели… Ты думаешь, что можешь в любой момент поцеловать меня? Считаешь меня своей собственностью? – Ты говоришь ерунду. – Ты думаешь, что тебе всё можно! – крикнула Ева и вдруг отвесила уже бывшей подруге звонкую пощёчину. – Ты кто вообще такая?! Я тебя никогда не любила! – А ну-ка, отойди от меня, бешеная! Света ещё держалась за щёку, когда руки Евы вцепились в её волосы и припечатали лицом в стену. Художница испуганно взвизгнула, но певица быстро потеряла к ней интерес и выбежала из гримёрной. Вернувшись с несостоявшегося концерта, Ева собрала свои вещи и написала Светлане прощальную записку: «Прости, что ударила тебя. Больше не вернусь, не ищи». После забрала дочь и пришла к одному из своих старых знакомых. – Только на пару дней, Игорь! – тем же вечером убеждала оного Ева, прикладывая к своим слезящимся глазам полотенце. – Мы тебя не стесним. – Прекрати реветь, – ответил ей мужчина. – Я бы на твоём месте о другом переживал. Ты ведь всю себя вкладывала в эту деятельность. С детства петь мечтала… – Ой, я новую группу я соберу в два счёта. И поклонники – дело наживное. – Вот на этом и сосредоточься. Я тоже когда-то расстался с любимой женщиной. Места себе не находил, очень тяжело было. А потом вспомнил о своих юношеских стремлениях, начал изучать всё новое, играть этническую музыку, и жизнь наладилась. Почему бы тебе прямо сейчас не поискать ребят для новой группы? Чего тянуть? – Ты всё верно говоришь, – согласилась Нева, закурив. – И я бы всё равно не смогла остаться с Беллой. Она ведь совсем ангелочек. Воздушная, чистая, неземная. А я… Ты сам видишь. Я Светку ударила… Ну, женщину, с которой жила. Тварь я последняя, да? Игорь промолчал и протянул собеседнице стакан воды. Чужие проблемы его мало заботили. Ева тихо плакала, утирая слёзы полотенцем. *** С последнего письма Константина к сыну прошло полгода. Ранняя весна сменилась летом, затем – осенью. Владислав отвечал на послания скомкано и неохотно. Он уже смирился с отъездом Модеста; пусть хоть кто-то из его детей повидает светскую жизнь. А что до самого юноши, то его душевное неравновесие усугублялось с каждым днём. Он по-прежнему отказывался учиться, прожигал чужие деньги, играл в карты с Кириллом, и в шахматы – с дедушкой, и подолгу гулял по улицам, размышляя о жизни. От ничем не интересующихся, уставших повес, его отличало одно – он любил жизнь и искал её повсюду. Он часто представлял себя учёным, которой ради великого открытия пожертвует всем, что имеет, мечтал о подвигах, его интересовала культура разных народов. Но положение, в которое он себя поставил, казалось парню до того затруднительным, что сил у него хватало только на самобичевание. И если поначалу Константин Борисович не терял надежды повлиять на внука, то через год махнул на всё рукой. Несмотря ни на что, столичный господин любил своего воспитанника и считал его хорошим человеком. В последние годы мужчина редко общался с кем-то, кроме представителей власти и прислужников, но с появлением этого болвана помолодел душой лет на двадцать. Константин видел в Модесте юного Владислава, и словно заново окунался в то золотое время, когда он, молодой, статный и красивый, отчитывал сына за поздние гулянки, а тот отвечал: «отец, что Вы прямо, как я не знаю, кто!» – Смотрите, как я могу, – иногда смеялся Модест, наливая воду в пробку от бутылки. – Сейчас чай попьём. Вот чёрт, опять разлил! – Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало, – с притворной досадой вздыхал Константин. – Кирилл! Подойди сюда! Подскажи, в какой интернат можно отправить великовозрастного проходимца, который сидит на моей шее, и ждёт, пока я протяну ноги, а он останется в этих хоромах? Никольский в ответ лишь улыбался. Он видел в чертах лица Модеста что-то знакомое, и от этого будто становился ближе к покойной Дарье Григорьевне. Мужчина частенько разговаривал с юношей; особенно за завтраком, или когда тот стоял у зеркала, не зная, какой пиджак надеть. Альберту нравилось досаждать занятому, но доброму дедушке. Несколько раз он подкладывал канцелярские принадлежности в желе, а затем предлагал всем отведать десерт с начинкой из карандашей. А видя, что старший родственник что-то пишет, мог забрать у него чернильное перо и сказать, что вернёт его в обмен на сыгранную с ним шахматную партию. Негодование Константина Борисовича быстро сменялось смехом. Да, у его внука не было определённого рода деятельности, он безответственен, но какие его годы? Такой молоденький, всё впереди. Так продолжалось вплоть до одного из вечеров поздней осени, в который мучимый бессонницей Модест скитался по улице в компании двух своих приятелей из гимназии. В коллективе юношу любили за харизму и умение колко шутить, но ненавидели за излишнее обаяние, из-за которого девушки слетались на него, точно мухи на мёд. Если идёшь по тропинке недалеко от учебного заведения, и видишь там толпу смеющихся барышень – как пить дать, в центре стоял этот светловолосый красавец! Но временами Модест был очень внушаем. Вот и на этот раз, приятели уговорили его на авантюру. – Ты что, никогда в публичном доме не был? – засмеялся Иван, темноволосый парнишка среднего роста, облачённый в драповое пальто. – А раньше туда приводили каждого юношу, который достигал четырнадцати лет. Модест замялся. К своему стыду, он был далёк от таких тем. В Москве у него были взрослые подруги, и он был благодарен им за то, что они научили его целоваться, но к следующему уроку переходить не отваживался, а падших женщин и их клиентов считал несчастным слоем населения. Но сегодня желание попробовать что-то новое пересилило моральные нормы. Через час парни вошли в узкий коридорчик, освещённый лампадами. В передней было душно и пахло уксусом. Приятели улыбались и приветствовали проходящих мимо женщин, а Модест чувствовал себя очень неловко. Худенькая девушка лет двадцати упрекнула их за долгое стояние в дверном проёме и велела снять верхнюю одежду. Альберт-Иоанн-Модест двинулся за своими спутниками. Он рассматривал картины на стенах, запылённые зеркальные рамы, старенькие шторы, и находил, что всё это дурно, скучно и очень пошло. Юноша не сразу понял, как оказался в отдельной комнатке. Она была обставлена с таким же дурным вкусом. В кармане зашуршали деньги, и стриженая дама поцеловала его в шею своими пропитанными вином губами. Модест содрогнулся и пожалел, что смалодушничал, и не крикнул приятелям, что лучше подождёт их на улице. – Сколько Вам лет? – спросил он у представительницы древнейшей профессии. – Чуть больше двадцати, – уклончиво ответила та. – Почему Вы такой грустный? Безвольными пальцами дворянин стал расстёгивать пуговицы на рубашке. – Эй, мы не на свидании! – фыркнула девушка. – Штаны снимайте и хватит. – А можно узнать, чем Вы здесь занимаетесь, помимо… Ну, Вы понимаете. Мне кажется, дни здесь текут очень безрадостно. – Какая уж здесь радость? – на лице дамочки промелькнула вселенская скорбь. – Но и уйти не могу – некуда. Не побираться же. А зачем Вы спрашиваете? – Просто хочу поговорить с Вами. Или это запрещено? Повисла напряжённая пауза. Казалось, они совсем забыли, зачем изначально вошли в комнату. – Вы очень красивый, – невпопад заговорила брюнетка. – Такое правильное лицо. Кто Ваши родители? – Чистокровные аристократы. Отец говорил, что в молодости позировал художникам. Но я его давно не видел. Наверное, он уже пропил свою былую красоту… – последнюю фразу Модест произнёс еле слышно, понимая, что незнакомке нет дела до его семейных проблем. – Знаете, если бы я не занималась этим за деньги, то с Вами занялась бы просто так. Я никогда прежде не видела таких красавцев. – Простите, я не могу, – дёрнулся дворянин и, достав из кармана несколько купюр, бросил их на столик. – Возьмите деньги, а мне нужно идти. Я неважно себя чувствую. Не успела девушка ответить, как юноша скрылся за дверью и быстро пересёк тусклый коридор. Ему нужно было на свежий воздух, потому что в этих стенах он задыхался. Он не обратил внимания на раздающиеся сзади смешки. Опёрся о забор, засунул два пальца в рот и испытал большое облегчение, когда его вырвало всей этой пошлостью и грязью. Парень понимал, что позорное бегство отразится на его репутации, но эта мысль его не пугала. Домой он вернулся разбитым, опустошённым и потерянным. Чёрт знает, что именно оказало на него такое воздействие: атмосфера притона или непродолжительный разговор об отце. Дистанция между ним и родителем росла с каждым днём. Модест хотел отправиться к семье, но боялся, что его там не примут. Наутро Константин Борисович устроил внуку разнос, плавно переходящий в скандал. – Ты во сколько вчера домой пришёл, непутёвый? – кричал хозяин столичных хором. – И что это за вид, боже мой! От одежды разит неизвестно чем… Табаком, ядрёными духами, ванилью. С бедовыми девицами, что ли, развлекался?! Ты хоть понимаешь, что творишь?! – Ну дедушка, – это был редкий случай, когда парень обратился к старшему родственнику не по имени-отчеству. – Я просто погулял с друзьями из гимназии. Я даже не выпивал! – «Даже!» – передразнил Константин Борисович. – Да в твоём возрасте и помыслов таких быть не должно! Я сегодня же напишу твоему отцу. Может, он подскажет, что делать! Модест до боли закусил губу. Он напряжённо размышлял, что будет дальше, но обстоятельства всё решили за него. *** – Дедушка в кои-то веки доволен, – бледная рука Изабеллы кинула на стол аккуратный конверт. – Пишет, что Модеста на днях похвалил учитель. Интересно, надолго ли эта идиллия? – Да сдохнуть можно от радости, – с примесью мрачной насмешки откликнулся Владислав. Его живот крутило острыми спазмами, комки рвоты двигались по пищеводу, но застревали на выходе из горла, голова раскалывалась. Ещё и эти письма из Петербурга! Как заноза в одном месте: не особо болит, но раздражает. – Знаешь, что я решила? – неожиданно спросила дочь. Оболенский обратил на неё заинтересованный взор. В правой руке Белочка держала кусок торта, её губы и щёки были испачканы шоколадом. – Пошла она нахер, эта любовь! – резюмировала девушка, усевшись рядом с родителем. – Вот ты любил маму. До беспамятства. Как ты говорил? «От таких чувств реки из берегов выходят и земля раскалывается». А что в итоге? Посмотри, на кого ты теперь похож. – На кого это я похож? – недовольно буркнул отец. – Ты прекрасно знаешь, о чём я, – липкие от сладкой патоки пальцы запутались в его волосах и погладили ввалившуюся щёку. – Прости, я не хотела тебя обидеть. А я любила Еву. Исписала все стены её именем, таскала ей яблоки вёдрами, посвящала стихи… И что со мной сейчас? Нервное истощение, круги под глазами, дрожащие руки. А дедушка... – Да что дедушка? Такой же несчастный человек. – Да куда там! – усмехнулась Белла и запихнула в рот остатки торта. – Он никогда не имел серьёзных любовных привязанностей. Сколько я его знаю, он играл в карты по выходным, курил терпкий табак, одевался в заграничные смокинги, водил в усадьбу разных женщин из высшего света и замечательно себя чувствовал! И выглядел, кстати тоже. Да ему до сих пор больше сорока лет не дашь! И это далеко не единственный пример. Так что, любовь очень переоценена. Она мало даёт, но много забирает. Говорят, что в зрелом возрасте позорно жить с родителями. А я, например, считаю, что это никого не касается. Почему бы и не жить, если у вас хорошие отношения? Например, нам с тобой очень здорово вместе. – Да уж. Велика тебе радость убирать за мной бутылки и ежечасно подносить мне лекарства, – Владислав подвинулся ближе, погладил непослушные волосы дочери и убрал одну прядь за ушко. Максимум тепла и заботы – когда кому-то в этом огромном и шумном мире есть дело до того, насколько крепкий кофе ты пил утром, и проветривал ли комнату перед сном. – Это ничего. Зато мне никогда не бывает холодно. И я не о том холоде, от которого могут избавить пальто и горячий чай. Я никогда не чувствую мерзлоты, пропитанной одиночеством и отсутствием поддержки. Потому что знаю, что у меня есть ты. А ещё можно жить со своими братьями или сёстрами. Или просто с собачкой или кошкой. – Маленькая свободолюбивая воительница, – осоловело засмеялся Владислав. – Давай выпьем за любовь, пап? Вернее, за то, чтобы её было поменьше в нашей жизни? – Давай не будем, – со смехом урезонил своё чадо молодой родитель. – Лучше к Калерии зайдём. Она сегодня подозрительно тихая. Уж не заболела ли? *** К концу осени Белла сообщила, что закончила портрет писать портрет Евы. Собрав свои остальные самые удачные картины, девушка озадачилась вопросом проведения выставки. В этот вечер они с папой, уложив Калерию, как обычно сидели в столовой. – Думаю устроить всё в самом шикарном выставочном зале города, – сказала Белочка. Ещё год назад между отцом и дочерью частенько случались стычки из-за денег. Однажды Белла вовсе заявила, что будет контролировать весь бюджет, потому что «не намерена сводить концы с концами», а на просьбу отца послать кого-нибудь за продуктами, ответила, что всё купит сама. Но с отъездом Модеста расходы уменьшились в несколько раз. Изабелле даже удалось отложить несколько сотен на чёрный день. – Папа, ты опять? – барышня недовольно покосилась на початую бутылку красного вина. – Сколько можно пить? Неужели хотя бы сегодня нельзя поговорить со мной на трезвую голову? – Когда пьёшь вино, нужно знать меру, – усмехнулся Владислав, поморщившись от запаха переспелого винограда. – А то вдруг выпьешь меньше. – Ну папа! – дочь невольно засмеялась. Что он за человек? На него невозможно злиться дольше минуты! – А что ты в гостиной нагромоздила? Столько книг и коробок, с ума можно сойти! Оставь самое необходимое, а из остального сооруди саркофаг для своего непутёвого отца. – Ох уж твои шуточки! Надеюсь, их оценят другие посетители выставки. – Доченька, извини, но… Я не смогу, – чуть помолчав, фраппировал заявлением Владислав. – Денег я тебе дам, но в остальном… Отходился я уже на публичные мероприятия. – Пап, ты серьёзно? – это был редкий случай, когда слова родителя задели Беллу за живое. – Ты понимаешь, что эта выставка может стать моим первым достижением в жизни? И тебя, человека, который меня воспитывал, и делил со мной все радости и горести, там не будет? – Посмотри правде в глаза: тебе самой будет за меня стыдно. Художественная выставка – это мероприятие, на которое обычно приходят лишь одетые с иголочки интеллигенты. И тут вдруг среди них появится облезлый алкоголик, представившийся твоим отцом. Нет, я не хочу такого позора на твою голову. Белла с трудом сдержала слёзы. Неужели папа думал, что она такая стерва? Как она могла стыдиться собственного отца? Человека, без которого не стала бы художницей? – Мне всё равно, как ты будешь выглядеть. Я просто хочу, чтобы ты там присутствовал. – А мне не всё равно! – вдруг вспылил отец. – Ты понимаешь, что Изабелла Оболенская – это не просто имя и фамилия? Это клеймо на всю жизнь! У тебя никогда не будет чистой репутации. Ненормальный папочка постарался, – шёпотом добавил он. – Что ты там бормочешь? Я тебя чем-то обидела? Да у меня без тебя ничего не получится! И деньги коту под хвост пойдут. Разве не жалко? – Я тебя хоть раз попрекнул деньгами? Зачем ты меня раздражаешь? – Ну всё, понеслось… – Белла даже не удивилась. Слишком привычными для неё стали пьяные претензии и нервные срывы родителя. – Что ты разозлился? Про деньги – просто к слову пришлось… – Я тебе сейчас поведаю не очень увлекательную, но очень поучительную историю. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, мой отец, твой дедушка, решил основательно взяться за моё образование. Как же, у него единственный сын рос оболтусом! И неважно, что я умел играть на нескольких музыкальных инструментах, знал три иностранных языка, составлял грамотные тексты и писал картины. Ему было этого мало. Он хотел, чтобы у меня ещё от зубов отскакивали математические формулы и алгоритмы. Только математику я никогда не любил, и отец об этом знал. Но всё равно пригласил лучшего учителя, заплатив тому, как он сказал, «чуть ли не половину состояния». Этот старичок занимался со мной около четырёх месяцев, после чего я заявил, что так продолжаться не может, потому что мне всё это неинтересно. Отец неожиданно пошёл навстречу; вернее, мне так показалось. Учитель больше не приходил, но упрёки за потраченные на меня, неуча, деньги, сыпались, будто из рога изобилия. Я пробовал не обращать внимания: мол, поворчит отец и перестанет. Но куда там! Он не угомонился даже через год. Стоило мне высказать своё недовольство по какому-либо поводу, как он заводил старую песню о главном: «А помнишь, как дорого мне обошлось твоё несостоявшееся обучение? Вот и помалкивай». В итоге мне это настолько надоело, что я заработал всю нужную сумму и кинул ему в лицо. До сих пор помню его ошалевший взгляд и бормотание: «Как? Ты? Заработал? Сам? И отдаёшь деньги мне? Да что ты, мы же родные люди…» Удивительно, что во время своих бесконечных нотаций он не вспоминал о родстве. Именно тогда я пообещал себе, что своих детей буду воспитывать по-другому. Деньги никогда не испортят наших с тобой отношений. Не получится – чёрт с ними. Получится – я буду тобой гордиться. Хотя и так горжусь, ты же знаешь. Неприятные воспоминания отняли у Оболенского столько сил, что он с трудом дотянулся до бутылки. Белла глотала слёзы. Она думала и об истории папы, и об организации выставки, и о том, что её самый близкий человек на свете не застанет её дебюта. – Прости, – попросил Владислав. – Я был слишком резок. Но на культурные мероприятия я и впрямь… отходился. По мне могила плачет, а ты всё пытаешься меня куда-то вытащить. – Пап, зачем ты… Что говоришь! – Все мы когда-то умрём, Белка; кто-то раньше, кто-то позже. Да только я думаю, поскорей бы уже. Надоело мне всё! *** Увы, Ева не сдержала данного себе обещания «взяться за ум». Зато собрала новую группу, полностью изменила репертуар песен, а заодно, свой образ. На смену цветастым сарафанам и туфлям на высоких каблуках вернулось забытое кружево; а также ажурные перчатки, а-ля незаменимый атрибут богатой вдовы, множественные серебряные украшения, оборочки и декоративные тёмно-синие розы. Певица будто носила траур по своим огромным, но быстро оборвавшимся чувствам. В текстах её песен всё чаще стали проскакивать темы суицида, увечий, душевных расстройств и «холодных губ возлюбленной». Толпы поклонников заметно порядили, не выдержав столь кардинальных изменений. «Нагловатая лярва», превратившаяся в «меланхоличную дурочку», приобрела скандальную известность. Родители юных особ, приходящих на концерты Евы, писали оной возмущённые цедулки, зеваки приписывали ей романы с сыновьями известных авантюристов. Но через полгода Неве всё опостылело и наскучило. Она смотрела на оставшихся поклонников, недовольных родительниц и навязчивых кавалеров, и мечтала об одном – оказаться в объятьях Изабеллы, вновь почувствовав себя человеком, а не существом, чью истерзанную тушку давно пора выкинуть на помойку. Не желая мириться с одиночеством, Нева закрутила роман с Машкой – тридцатипятилетней вдовой отставного офицера, любительницей выпивки и танцев на столах. Как и большинство любовниц Евы, Машка называла себя творческой личностью и подтверждением тому служил старенький клавесин, стоящий посреди её допотопной комнаты. Играла она паскудно; более-менее талантливые музыканты давно махнули на неё рукой, с владельцем кабака, в который она иногда приходила музицировать, женщина трижды переспала. – Ты красивая, только волосы неухожены и кожа какая-то зернистая. Да и гардероб бы тебе сменить, – изредка кривилась Машка, смотря на Еву. Она одела любовницу в свои поношенные тряпки, научила «пить через затяг» и долго уговаривала на оргию с несколькими мужчинами, но Нева не поддалась. От всех предыдущих спутниц Евы Машу так же отличала бедность, которую та категорически не хотела признавать. Заработав несколько десятков рублей, молодая женщина спускала их на платья из поддельной заграничной ткани, а затем с самодовольным видом заявляла, что в современном мире встречают по одежде, и без наличия дорогих вещей с тобой даже уборщик в приличном заведении разговаривать не станет. В кабаках она всегда требовала дорогое вино, козыряя авторитетом покойного мужа, выгребала из карманов всё до копейки, а потом добиралась домой пешком. – Светлая голова у тебя, Евка! – часто говорила Машка, услышав от любовницы очередное нравоучение на тему её расточительности. – И чего ты учиться не пошла? Прозябаешь в этой дыре, рыдаешь каждый день. Их роман не мог продлиться долго. После громкого скандала, обоюдных обидных слов и звонких пощёчин Машка навсегда исчезла из жизни Евы, оставив после себя лишь шлейф горьковатых духов и шелуху от семечек на столе. Через год люди придумывали легенды о том, что Нева – певица с уникальным голосом «долго и мучительно слезает с иглы через алкоголь». Здоровье девушки было подорвано частыми пьянками, голодовками, ночёвками в антисанитарных условиях и успокоительными, которые она поглощала тоннами. Временами у неё не было сил даже встать с кровати, не говоря уже о концертах. С дочерью отношения испортились, как тогда казалось, – навсегда. Анюта подолгу не видела маму, оставаясь на попечении соседок, а когда та всё-таки появлялась, девочка воспринимала её как едва знакомую тётку. Ева всё понимала и от этого ненавидела себя ещё сильнее. Поначалу она компенсировала недостаток родительского внимания подарками, но вскоре деньги закончились, а Аня целыми днями наблюдала за тем, как мама валялась на заляпанном матрасе, корчилась от боли в животе и на любую её просьбу отвечала: «Подожди, не до тебя сейчас!» Ребята из новой группы Евы, видя, что солистка безнадёжна, поначалу играли самостоятельно, но быстро бросили это дело. Так от группы, считающейся абсолютным выражением новизны и вакханалии, осталась только легенда. Вскоре на смену Машке пришла девушка с интересным именем – Мила. Она была изгоем в любой компании, одевалась в сарафаны своей сестры и совершенно не умела общаться с людьми. Ева заметила её стоящей около стены и застенчиво теребящей платок в руках. После Мила краснела, забавно заикалась и несколько раз повторила, что «обычно такие красивые люди с ней не разговаривают». А Нева наблюдала за чужими подрагивающими губами, потупленным взглядом и неровным дыханием, и понимала, что внизу её живота начинают шевелиться волны возбуждения. Мила совсем не интересовала Еву как личность и не годилась даже для дружеского общения. А внешность у оной вовсе была из разряда «обнять и плакать»: неровно стриженые волосы, непропорциональное телосложение, нос картошкой, угревая сыпь на коже… Но идея соблазнить страдающую от эмоциональной боли серую мышку показалась Еве столь соблазнительной, что она сразу увела Милу в дальний угол, где на протяжении пары часов осыпала её комплиментами, а также уговаривала накраситься и распустить волосы. – Ты очень добрая, поэтому я сделаю всё, что ты просишь, – сухонькими губами пробормотала девчушка, и это окончательно свело певицу с ума. Ей захотелось наброситься на Милу прямо здесь, порвать в клочья её старый сарафан, исследовать самые потаённые уголки неказистого тела… На следующий день Нева напросилась к Миле домой и переспала с ней. Когда всё закончилось, певица достала папиросу и поняла, что ей совсем не хочется разговаривать с этой дурнушкой. – Побудь ещё, – хныкала Мила. – Не могу, мне надо идти. – Ты же хотела остаться с ночёвкой… – А теперь не хочу. Что непонятного? Потом зайду. Увы, Евы не зашла ни через день, ни через неделю, ни через месяц. От общих знакомых она узнала, что Мила пыталась её отыскать: приходила на то место, где они впервые встретились, плакала, жаловалась, но даже это не тронуло соблазнительницу. – Эх, Ева, за многое тебя черти в аду драть будут, – говорил Игорь. – В том числе, за эту девчушку. Как ты могла? Она всегда и везде была изгоем! И тут появилась ты, подарила ей надежду на искреннюю любовь, а потом исчезла. Поставь себя на её место! Тебя ничего не гложет? – Мне и со своего места всё видно, – отвечала Нева, закуривая. – Что ты меня поучаешь? Ещё через два месяца полупьяного вихря певица предприняла попытку самоубийства. Смерть казалась ей единственным спасением; мало того, что она сначала похоронила отца своей дочери, а затем Белочку не удержала, так сейчас вообще опустилась на самое дно. В одну из холодных ночей Ева искромсала свои запястья ножом и опомнилась, когда кровь залила уже чуть ли не половину кухни. И что она наделала, дура набитая?! Она обещала Эльфу вырастить Анюту достойным человеком, а в итоге чуть не оставила девочку круглой сиротой! Обработав и перевязав раны, Ева переместилась на матрас, дала зарок посвятить дочери всю следующую неделю и впервые написала письмо Белле; которое, правда, так и не отправила: «Моя родная Белочка. Ты меня помнишь? Прошло много времени… больше года. Я никогда так сильно не болела. Мне ничего не помогает: ни алкоголь, ни друзья, ни былые увлечения. Пожалуйста, прости меня. Я готова во всём поддерживать тебя и твоего отца. Просто… Прости, прости, прости…» *** – Мария... Владимировна, кажется? Что-то Вы к моему дедушке зачастили. Ваш муж-то не против? – Модест отложил книгу в сторону. Чтение в таком настроении было пыткой; за полчаса он еле-еле осилил десять страниц. – А что здесь такого? – смутилась очередная гостья усадьбы и нервно схватилась за край стола. – Мы ведь просто чай пьём. – Вы, если не ошибаюсь, уже двенадцатая, с кем он тут чаи распивает. – Модест! – воскликнул Константин Борисович, поперхнувшись от такой неслыханной наглости внука. На его лице ясно читалось: «подожди, я с тобой ещё поговорю!» – Как тебе не стыдно? И сколько раз тебя просить, не называй меня дедушкой на людях! – Простите, дедуль, – губы юноши скривились в ядовитой улыбке. – Я больше не буду, дедуль. – Наказание господне! Весь в отца! – Модест Владиславович, хватит дуться, – фальшиво улыбнулась Мария Владимировна. – Лучше пообедайте с нами, расскажите, как прошёл Ваш день. – Да Вы что?! Как можно?! Я не достоин такой чести! Я вот лучше почитаю, как женщин на кострах сжигали, – с этими словами Модест приподнял книгу, на обложке которой витиеватыми буквами было написано название «Молот ведьм». – Один из самых неоднозначных и кровавых трактатов в истории человечества! Мария Владимировна, а в Вашем роду случайно не было ведьм? – Да что с тобой такое?! – в голосе Константина Борисовича было различимо искреннее недоумение. – Какая муха тебя укусила? Почему ты хамишь моим гостям? На дворе стояла ранняя весна. Модест понимал, что не появлялся в Москве уже полтора года. В комнатах было сумрачно и прохладно, не спасали даже потрескивающие в камине поленья. Молодому аристократу было скучно, а убить время было нечем; новых газет не принесли, ужин прошёл и дальше ничего интересного не предвиделось. – Извините, я перегнул палку, – сухо бросил парень. – Пойду погуляю, дабы никого не смущать. – Ночь скоро, – напомнил дедушка. – Что тебе дома не сидится? – Скучно. Учебный материал я уже повторил, Вам снова некогда… – А я не шут гороховый, чтобы тебя развлекать! Почитай книгу! Как может быть скучно при наличии в доме такой библиотеки? – От отца писем не было? – Третий месяц молчит. Видимо, продолжает пить. Маша… То есть, Мария Владимировна, простите, что мы посвящаем Вас в свои семейные проблемы. Я ещё тридцать лет назад догадался, что из него ничего хорошего не выйдет, – последние слова Константин произнёс еле слышно, не желая расстраивать внука. – Работать никогда не хотел, всё себя кулаком в грудь бил. И дети в него пошли. Не дослушав своего временного попечителя, Модест направился к выходу и вскоре оказался на улице. Потемневшее небо, первые бледные звёзды и запах сырости навели на него ещё большую тоску. Недавно дедушка отчитал его за легкомысленность в общении с противоположным полом: мол, сегодня он провожал домой хрупкую блондинку, а уже завтра шёл на свидание с полненькой брюнеткой, и неизвестно, когда это закончится. Называется, чья бы корова мычала! Внук на это ответил фразой, над которой Константин долго смеялся: – «Я не бабник. Просто в Петербурге больше развлечений нет». И сегодня Модест решил прибегнуть к старому способу: пойти в кабак, познакомиться с милой барышней, а там за приятной беседой и время пролетит незаметно. Улыбнувшись собственным мыслям, он поплёлся знакомой дорогой. Обычно юноша избегал кабаков с дурной репутацией и ходил в питейное заведение неподалёку от дедушкиной усадьбы. Там нельзя было курить, пахло духами и дорогими закусками, и слышался шелест платьев певиц. Но даже там периодически случались потасовки. – А есть покурить? – донеслись до Альберта звуки беседы, едва он подошёл к нужному адресу. – Видели, как эту непутёвую развезло? Говорят, её последний сожитель избивал. – Чёрт знает. Она раньше была богемой, – пьяно захохотал какой-то парень. Модест ступил на порог, но что-то внутри подсказывало ему, что он должен остаться. Чужие разговоры никогда не заботили юношу. Привычка подслушивать казалась ему отвратительной, но сейчас он, вопреки здравому смыслу, не спешил входить внутрь. Может, от отца ему передалась способность предчувствовать скорую беду? – Ты серьёзно? По-моему, очередная паршивка. Талантом тут и не пахнет. Дворянин презрительно поморщился. И зачем люди хранили в своих головах такой информационный мусор? В этот миг мимо него прошла женская фигура в пальто. – Да, талантом тут и не пахнет. Тут пахнет мерзким одеколоном твоего дружка, – проворчала незнакомка, шлёпая по жидкой грязи. Что-то в её образе показалось Модесту знакомым. Девушку проводили хохотом в спину, и юноше стало по-человечески её жаль. Краем глаза он приметил её стоптанные туфли, едва закрывающие щиколотки, и ему подумалось, что эта жертва людских слухов нуждается в помощи. – Подождите, пожалуйста! – крикнул парень и побежал за удаляющейся фигурой. Компания сплетников взорвалась новым приступом хохота. Девушка ускорила шаг и втянула голову в плечи, дав понять, что не настроена на диалог. – Куда же Вы? Самолюбие Модеста было задето. Он, баловник судьбы не привык, чтобы его игнорировали! Но дама в старомодном пальто всё-таки остановилась, тем самым предоставив ему возможность подойти ближе. – Что? – буркнула она. – Следующее выступление через пять месяцев. Приходите, там и пообщаемся, а сейчас я спешу. Модест изловчился и заглянул в её лицо. На него взглянули знакомые светло-карие глаза. – Ева, ты, что ли?! – А Вы, простите, кто? – уже дружелюбнее спросила молодая женщина. – Ты меня не узнаёшь? Я Модест, брат Изабеллы. Увиденное показалось аристократу дурным сном. Ева? В Петербурге? Одна? Как он смог наткнуться на неё в столь огромном городе? Он каждую неделю заходил в этот кабак, но и подумать не мог, что однажды обстоятельства обернутся таким образом! Но как она выглядела, боже мой! Словно прошла через все круги ада! Под глазами мешки, на голове – воронье гнездо, да и одежда – точно с чужого плеча. – Модест? – к удивлению юного дворянина, реакция Невы оказалась апатичной. – Не признала, богатым будешь. Как ты повзрослел! – А как ты здесь оказалась? Гастроли? А остановилась у кого? – Гастроли, да… Ты не против, если я закурю? А ты здесь какими судьбами? За большим рублём погнался? А… Белла не с тобой? – Нет, я давно не видел сестру. Мы с тобой, можно сказать, друзья по несчастью. Ты рассталась с Беллой из-за отца, а я тоже не смог вынести его жестокости и алкоголизма, и уехал к дедушке. – Как так? – Нева покачнулась и едва не упала в талый снег. – Ведь Изабелла очень привязана к тебе. Как же она, бедная, переживает этот кошмар? – Слушай, а чего мы на улице стоим? Пойдём в кабак. Певица горестно вздохнула. Ей не хотелось возвращаться в пьяный притон. – Давай посидим на скамейке, – нашла она выход из положения. – Погода сегодня неплохая. *** – Эти полтора года прошли словно в бреду, – рассказывала Ева, глубоко затягиваясь табачным дымом. – Я бы никогда не подумала, что способна так страдать… И любить. Понимаешь, мы с Беллой встретились в переломный момент моей жизни. Она меня спасла: отогрела, вселила в меня веру в лучшее, научила видеть прекрасное в мелочах. – Да, Белка такая, – ответил Модест. – Она и меня учила отвлекаться от суеты и обращать внимание на окружающие красоты. Помню, как она восхищалась речкой, что текла недалеко от нашей усадьбы. А по мне – ничего особенного, обычная лужа. – До нашего разрыва я недооценивала свои чувства. Временами думала, что это просто привязанность, и что если мы расстанемся, я никогда не забуду Белочку, но и одна надолго не останусь. Ой, не могу… – Нева прикрыла глаза тыльной стороной ладони. – Но получилось иначе: стоило нам расстаться, как я… заболела. Певица не хотела втаптывать себя в грязь рассказами о том, что она «пошла по рукам» и стала вести отвратительный образ жизни. Ей было легче ссылаться на то, что весь этот ужас был лишь следствием любовного помешательства. – Я искала лекарство в алкоголе, новых знакомствах, танцах, но бесполезно, – Ева всхлипнула, и Модест погладил её по спине. – Моя болезнь длилась больше года. В какой-то момент смерть показалась мне единственным способом оборвать этот замкнутый круг, – девушка приподняла рукава своего пальто, обнажив объёмные шрамы на руках. – Но, как ни странно, именно попытка самоубийства впоследствии меня отрезвила. Я подумала об Анюте; ведь в первую очередь, я мать, и обещала Валентину достойно воспитать его дочь. Не будь меня, с кем она останется? Сегодняшний концерт прошёл отвратительно. Голова Евы раскалывалась, свет пульсировал в глазах, звуки раздражали. Она сорвалась на гримёршу, выгнала костюмера, толкнула одного из помощников, да так сильно, что тот ударился спиной о стену… К концу вечера стало совсем невмоготу. Выкурив ядрёного табака, умыв лицо ледяной водой и съев найденную в сумке таблетку, певица еле закончила выступление. В гримёрной тем временем уже развернулась оживлённая дискуссия на тему её поведения: – Что с тобой сегодня? Перетрудилась? – У тебя круги под глазами. Ты плохо кушаешь? Или мало спишь? Хочешь, я посоветую тебе замечательный крем? – Да отстаньте от человека, сороки! – Выздоравливай, красавица! Красавица, конечно. Она давно была изуродована выпивкой, шрамами и таблетками, откуда тут красоте взяться? – Знаешь, а Белла до сих пор одна, – обнадёжил подругу Модест. – Я почти уверен в этом, потому что если бы она с кем-то сошлась, отец бы написал об этом нам с дедушкой. Да и кому она нужна, с такими проблемами? – Что ты несёшь, дурак? – в голосе Евы прозвучала обида. – Изабелла очень красивая, талантливая и добрая. Такие девушки всегда были на весь золота! Да и Владислав Константинович не стал бы писать вам с Константином Борисовичем о её личной жизни. Что мы одну и ту же тему мусолим? Ты-то как? Учишься где-то? – Какой из меня ученик? – понуро рассмеялся Альберт. – Дедушка определил меня в лучшую гимназию Петербурга, но я сходил туда несколько раз и забросил. Не могу, не хочу… Не моё это! Каждый день одно и то же, муторно, хоть на стену лезь! – Ну да, – дым со смехом пошёл изо рта девушки. – Ты ленивый. Но я тебя не осуждаю. Сама такая. Я ничего не делаю и не могу делать. Всё, что я умею, – это петь. Да и то… Ребята говорят, что мой пропитый и севший голос уже не похож на тот самый уникальный вокал. Добрую беседу некстати оборвал прошедший мимо мужчина лет тридцати. Заметив Еву, он пошло присвистнул, и та узнала в нём своего недавнего ухажёра. – Ты что, сволочь, не можешь молча пройти своей дорогой?! – с нескрываемой яростью выкрикнула молодая женщина. – Как вы мне надоели! Я человек, понимаете? Приличный человек, а не блядь подзаборная! Я певица, я мать, я женщина! Заплакав, Ева опустилась в промёрзлую грязь. Мужчина поспешно удалился. – Ты чего, Евка? – озадаченно спросил Модест. – Вставай, не нужно здесь сидеть. Пойдём ко мне, я тебя чаем напою. – Ничего мне не нужно, провалитесь вы все к чёртовой матери! Модест подумал о том, как глупо всё сложилось. Ведь Белла наверняка страдала не меньше, чем Ева, да и ему самому жизнь в столице не была мира. И всё из-за одного проступка отца! – Ева, послушай меня, – начал он. – Нам нужно вернуться в Москву. Вдвоём. Ты поговоришь с Беллой, а я – с папой. – Что? – Нева заговорила тише и дружелюбнее. – Нет, я не могу. Прошло слишком много времени! А вдруг я уже не нужна Изабелле? – Начинается! А вдруг то, а вдруг это… Ева, ты не поставила точку в отношениях. Какого чёрта вы обе упиваетесь своими страданиями, вместо того, чтобы сделать выводы и в дальнейшем не повторять таких ошибок? Да и я неправильно поступил с отцом. Мы же родные люди! Всю жизнь теперь, что ли, дистанцию держать? – Но представь, как это будет выглядеть! От меня не было вестей полтора года. И теперь я заявлюсь, чтобы упасть Белле в ноги и рассыпаться в признаниях? Твоя сестра выше всего этого! – Есть мудрая поговорка – попытка не пытка. Если выбор стоит между «да» и «нет», всегда нужно выбирать первый вариант. Не получится – ничего страшного. Для таких случаев я научил себя фразе: «видишь, ты это пережил». Она всегда работает на меня, в каком бы состоянии я её ни произносил. А если получится, вы сможете провести вместе ещё много дивных лет, а то и всю жизнь. Разве оно того не стоит? – Пожалуй, ты прав, – наконец согласилась Ева. *** – Где тебя черти носили? – вопросил дедушка, заметив внука в дверном проёме своей комнаты. Модест не знал, с чего начать столь непростой разговор. Он казался себе маленьким и жалким. – Мне передали телеграмму от Влада. Вспомнил всё-таки, олух царя небесного! – с нарочитой небрежностью заявил Константин. Внизу Модеста ждали Ева и её дочь. Они договорились уехать сегодня же, не теряя ни минуты. Известие о письме отца заставило парня подскочить на месте: – Что там? С папой всё в порядке? – Что ему станется? – пожал плечами дедушка. – Судя по корявым строчкам, пить он так и не бросил. Пишет, что Белла скоро устроит первую выставку своих картин. – Выставку? Когда? Точная дата известна? – Модест стремительно подлетел к письменному столу. – Через неделю, – ответил Константин, заглянув в письмо. Юноша минуту смотрел вокруг с удивлением, словно не веря своему счастью, а потом взмахнул руками и начал пританцовывать каблуками туфель: – Прекрасно! Как всё замечательно складывается! Дедушка, я должен сказать Вам кое-что очень-очень важное. Поймите меня правильно, бога ради! Мне нужно вернуться домой. В кратчайшие сроки, а ещё лучше – сегодня же. Несколько секунд Константин Борисович смотрел на своего воспитанника, будто не понимая смысла услышанного. – К чему такая спешка? – наконец спросил он. – Хочешь успеть на выставку сестры? – Я виноват перед всей своей семьёй, но особенно перед отцом. За прошедшие полтора года я многое осознал. Белла была права. Каким бы он ни был, он всё ещё мой родитель. Я не жалею, что отправился к Вам, не подумайте! Но это можно было сделать иначе, полюбовно и спокойно. – Что ты распинаешься? – усмехнулся дедушка. – Ты уже взрослый, свободный человек, и можешь сам решать, с кем жить. – Вы так просто меня отпустите? А как же гимназия? – Вспомни, когда ты в последний раз там был? Константин Борисович пытался скрыть боль под улыбкой, и у него это хорошо получалось. Но на самом деле ему совсем не хотелось отпускать внука и вновь оставаться в одиночестве. За полтора года он сильно привязался к Модесту и понимал, как непривычно ему будет начинать свой новый день без «доброе утро, а давайте сыграем партию в шахматы?» – Мне с тобой было весело. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается. – Да Вы чего, дедушка? – Модест почувствовал, что у него защипало в носу. – Мы скоро увидимся. Приезжайте к нам. Белла обрадуется, да и отец… он Вас любит, просто у него трудный характер. А если Вы не соберётесь, я сам через время приеду. Только знаете, я не один вернусь в Москву. Со мной девушка. Не подумайте ничего! – добавил он, уловив взгляд родственника исподлобья. – Это подруга Беллы; возможно, вы её помните. Перед моим отъездом они серьёзно поссорились и с тех пор не виделись. Сегодня мы столкнулись на улице, и я уговорил её встретиться с Беллой и помириться. Ещё с ней дочь. – Бог с вами, – отмахнулся Константин. – Но на ночь глядя я вас не отпущу. Вам нужно поесть и выспаться. А утром отправитесь в путь-дорогу. *** – Я до сих пор не знаю, что буду делать, когда мы приедем. Голос Евы вырвал Модеста из чреды воспоминаний. Парень взглянул на Анечку; та спала, вытянув ноги вдоль сидения. Пальцы Невы перебирали шелковистые волосы дочери. Модест с трудом держал глаза открытыми. Судя по туману на улице, сейчас было около шести утра. Часы тянулись мучительно медленно. – А я не знаю, как посмотрю в глаза отцу, – сказал он, желая заполнить неловкую паузу. – Вроде ничего ужасного не сделал, но чувствую себя предателем. – Это скрепы! – фыркнула Нева. – Отовсюду твердят, что родители всегда и во всём правы. А если ты осмелился сказать им хоть слово против, то всё, ты – неблагодарная сволочь, достойная только святой инквизиции. Не переживай так. Владислав Константинович – очень понимающий человек. Ничего он с тобой не сделает. Анюта дышала ровно и спокойно. Ева вновь отметила, как она похожа на Эльфа. – Милая, – кивнул дворянин, вглядевшись в личико девочки. – Выросла так. – Слушай, её кормить пора. Да и нам поесть не помешает. Голоса разбудили Анечку. Она заёрзала и подняла на маму уставшие глаза с вопросом: – Какие у вас планы? Юноша усмехнулся. Вопрос прямо для светского мероприятия! – Никаких, – ответила Ева. – А куда мы едем? – В Москву. Девочка удобнее растянулась на сидении и вновь уснула. Нева принялась кусать ногти. И зачем она согласилась на эту авантюру? *** Владислав медленно просыпался, пытаясь сосредоточиться на очертаниях предметов в комнате, что в потёмках казались причудливыми и страшными. Его мысли были явственны, несмотря на шаткий баланс между иллюзиями и реальностью. Через миг мужчина встрепенулся, почувствовав запах волос лежащей рядом Калерии. Даже удивительно – за что она его так любила? Владислав был почти уверен, что подросшая дочь будет относиться к нему прохладно, ведь он постоянно плакал, ворчал и вонял спиртом. Но малышка закатывала истерику, как только он пытался отнести её в детскую, и хотела спать только рядом с ним. К двум с половиной годам у Калерии заметно улучшилась координация движений, она могла играть с конструктором, направляла мяч ударом ноги. Логическое мышление крохи тоже развивалось быстро: она уже понимала рассказы о знакомых и событиях, отвечала на простые вопросы, связывала слова в предложения. А к трём с половиной годам уже знала все геометрические фигуры, считала до десяти, сравнивала предметы, выполняла задания по образцу, училась читать и писать. Лерочка была похожа на куклу: светловолосая, бледнокожая, с большими глазами табачного цвета. Но Оболенский всё-таки надеялся, что со временем волосы дочери потемнеют; хватит им уже блондинов. Встав с кровати, Владислав подошёл к письменному столу. Прикрытая крышкой бутылка водки покачнулась и упала, расплескав содержимое на пол. – Твою мать… – прошептал он и замер на месте. Стоп! Ведь сегодня случилось что-то грандиозное. Беллы не было дома. Она готовилась к выставке в одном из самых пышных заведений города. Оболенский уткнулся лицом в ладони. Он подводил своего самого близкого человека. Пренебрегал достижениями безразмерно любящей его Белочки. Господи, зачем? – Папа! Пап, ты чего? – проснувшаяся Калерия стояла рядом и тыкала в него пальчиком. – Почему ты так много плачешь? – Не спрашивай, моя хорошая. Я сам удивляюсь. Каждый раз думаю, что выплакал все глаза, – Владислав погладил мягкие волосы дочери и убрал пёрышко с детской щеки. – Ты думаешь, я всегда был таким? Всегда кричал, плакал, грустил? Нет. Жизнь меня таким сделала. Маму твою очень любил… Но не уберёг. А знаешь… – в его слезящихся глазах вдруг появилась задумчивая улыбка. – Я поддержу Белочку. Как я её оставлю в такой день? Упёрся, точно осёл: не пойду, не хочу… Да куда я от неё денусь?! Оболенский бросился к шкафу. Он несколько лет не заглядывал на нижнюю полку – туда, где лежал его свадебный наряд. Длиннополый фрак благородно-чёрного цвета был похож на его повседневную одежду, но отличался особой элегантностью и мягкостью ткани. Тут же лежали три серебряные цепи. Около двадцати лет назад Дашенька сказала, что в этом наряде он похож на принца из её фантазий. Периодически он ругал себя за то, что не привык к её красоте. Но в своём нежно-розовом платье Дашенька казалась ему особенно волшебной и недосягаемой. Он пялился на неё, как дурак, а обжигающая лавина заполняла горло, внутренности, душу… – Ты чего это? – вернул его в реальность голос отца. – Оробел? – Да, верно сказали. Не могу. Страшно на такой красавице жениться. – Да ты совсем поплыл. Держи себя в руках. Чего нашу фамилию позоришь? Как давно это было. Как недавно это было… Владислав развернул фрак, и его сердце забилось так, что чуть не сломало грудную клетку. С правой стороны наряда блеснула брошка. Жучок с зеленоватыми крылышками; подарок его единственной возлюбленной. Его пальцы бережно погладили украшение. Когда-то он носил его, не снимая, но затем побоялся потерять и прицепил обратно. Как говорила Дашенька: «на законное место». А брошка в виде бабочки навечно поселилась на том платье, в котором её похоронили. Ничто не длится вечно. Вот и их «навсегда» подошло к концу. *** – Ого! – удивился Тимофей, застав Владислава Константиновича у зеркала. – Вы, барин, неужто на мероприятие какое собрались? Или на свидание? – Вот старый чёрт, – отмахнулся Оболенский. – Думай, что говоришь! Я сегодня вернусь поздно. За девками пригляди: чтобы от работы не отлынивали и пределы имения не покидали. И за нянькой Калерии тоже проследи. – Хорошо. За последние годы крестьянин привык видеть в своём барине неряшливого алкоголика, с которого постоянно нужно было снимать верхнюю одежду, помогать ему добираться до дивана и ежечасно подносить ему водку. Но сейчас Владислав Константинович выглядел до того отдохнувшим и свежим, что закрадывались сомнения – он ли это вообще? Владислав несколько часов до этого провёл в ванной, где всеми силами приводил себя в надлежащий вид. Его голова по-прежнему была тяжела, а глаза мутны, но поставленная цель помогала ему чувствовать себя лучше. Девки удивлённо переглядывались: неужели господин взялся за ум? Калерия улыбалась, видя, что у папы хорошее настроение. – Совсем я с пути сбился, дочка, – вздохнул мужчина, потрепав малышку по голове. – И Белочка на меня обиду затаила. Ну ничего, надеюсь, сегодня мне удастся искупить свою вину. *** – Живопись – это поэзия, которую видят, а стихи – поэзия, которую слышат, – заявила эффектная дама в синем платье и шляпке с декоративным пером, улыбнувшись своему спутнику. Говоря свои слова, она попугайничала: это была цитата Леонардо Да Винчи, но удерживающий её под руку мужчина был не в курсе таких тонкостей. – А эти линии! Они как живые! – воскликнул кудрявый парнишка в приличном смокинге и укусил себя за палец от волнения. – Откуда такой талант? Она ведь совсем девочка. – Не такая уж девочка: ей около восемнадцати лет, – одёрнула юношу его мать – степенная женщина лет сорока. – Кстати, сынок, она до сих пор не замужем. Ты бы воспользовался шансом. – Ой, не завидую я Вашему сыну! – засмеялась та самая барышня в шляпке. – Все художники в быту просто невыносимы! Виновница торжества стояла поодаль и не знала, куда себя деть от величайшего волнения. Великолепная, в белоснежном платье до пят, которое сливалось с её локонами, она заставляла всех присутствующих пищать от восторга. – До чего толковая дочка выросла у господина Оболенского! – прошамкала одна из приглашённых старушек, рассматривая картину под названием «Жажда чуда». – При таком-то отце. Чего он её замуж за приличного человека не выдаст? И барышня была бы при месте, и ему самому бы стало легче. Два поколения редко уживаются в одном доме. Беспокойство ни на минуту не оставляло Беллу. Её тяготило одиночество, ей хотелось к кому-нибудь прижаться, поделиться впечатлениями, высказаться. Она то теребила перчатки, то протирала углы картин, шепча: «ну вот, опять пыль», хотя пыли не было и в помине. – Юное дарование! – высказалась молоденькая брюнетка, остановив взгляд на одном из пейзажей. – Подумать только, какое буйство красок! – Изабелла Владиславовна! Если не секрет, кто изображён на этом портрете? – спросил у художницы молодой человек в цветастом кафтане и указал на картину, занимающую центральное место на выставке. С полотна смотрела молодая женщина с волосами цвета тягучей карамели. В её светло-карих глазах тонули остальные картины, столики, гости и весь зал. Её черешневые губы расплывались в плутовской улыбке, острый подбородок подпирала ладонь. – Это? – встрепенулась Изабелла. – Моя бывшая подруга. – Простите, если я расстроил Вас, – выдохнул парень. – Но портрет как живой. Сейчас редко встречаются настоящие таланты, но Ваши работы меня покорили. Изабелла хотела сказать, что всё это – заслуга её отца, но промолчала. А портрет и впрямь превзошёл её ожидания. – Подруга? – оцарапал слух дворянки игривый голос. Повернув голову, она увидела ещё одного незнакомого парня в царственном камзоле. – Я, кажется, знаю её имя. Это Ева Тайлова, певица. В последний год она пропала со всех радаров, – незнакомец наклонился ближе, едва не коснувшись подбородком мочки уха художницы. – Случайно не Вас называли её последней музой? – Не знаю, – ответила барышня. – Меня не интересуют сплетни. – Да беспокойтесь, я нормально отношусь к таким отношениям. – Я не понимаю, о чём Вы. – А что же барыня совсем одна? – тем временем осторожно поинтересовалась одна из пришедших на выставку девушек у своей подруги. – Где её друзья, семья, любимый человек? – Ох! – сочувственно вздохнула её собеседница. – Да бедняжка она. Мать умерла несколько лет назад. А отец… Стыдно сказать! Начал пить по-чёрному! До детей ему, видимо, дела нет, вот девушка и крутится одна. Белла начала лихорадочно бегать глазами по залу, стараясь отыскать хоть кого-то знакомого в этой красивой, но чужой толпе, и её попытки увенчались успехом. – Добрый вечер, Изабелла Владиславовна, – улыбнулся представительный мужчина в тёмно-зелёном сюртуке, протянув ей руку. – Меня не было в списке приглашённых гостей, но… – Это Вы? – не поверила своим глазам юная аристократка. – Боже, Вы даже не представляете, как я Вам рада! Дмитрий Сергеевич удивлённо вскинул брови. Он не ожидал такой бурной реакции на своё появление. Он и на выставку-то заглянул только из уважения к памяти Дарьи; надеялся застать здесь всю семью Оболенских, но увидел лишь растерянную виновницу торжества. – Слава богу, хоть не одна буду, – облегчённо выдохнула Белочка. – Только не отходите от меня, хорошо? Постойте рядом. – Простите за вопрос, но где же Ваш отец? – Он отказался идти. Но я его не осуждаю, – девушка хотела сказать ещё что-то, но тут к ней подошёл гость, попросивший растолковать, что означают мазки на заднем фоне одной из картин. Дмитрий пошёл следом за подругой, благословив свою сегодняшнюю незанятость на службе. – Изабелла Владиславовна вправду талантлива, – прошептал он, посмотрев на полотно под названием «Меланхолия». – Дарья Григорьевна гордилась бы дочерью. Молодая барыня не ограничивала себя в жанрах живописи. Из-под её кистей выходили натюрморты, пейзажи, бытовые сцены…Только портреты она писала нехотя; говорила, что не может изобразить подлинные черты человеческих лиц и блеск в глазах. Она хранила несколько портретов отца, но взять их на выставку не решилась, потому что побоялась критики. Зал украшал лишь образ Евы. В такие моменты художница особо остро чувствовала свою связь с папой. Казалось бы, всё было замечательно, появился человек, готовый её поддержать, но без отца она ощущала себя существом из другого мира. Всё вокруг без него было чуждо, странно и страшно. – Изабелла Владиславовна, по-моему, к Вам пришли. Белочка смахнула слёзы и посмотрела туда, куда указал жандарм. Поодаль от гостей, ближе к дверному проёму, стоял самый желанный для неё посетитель. Он был облачён в тщательно отутюженный фрак. Его белоснежные волосы спадали на лоб, царственную шею украшали серебряные цепи, жемчужные глаза смотрели вглубь зала, а на губах играла почтительно-восхищённая улыбка. – Сам на себя не похож! – присвистнул Дмитрий. – Прямо королевич! – И трезвый как стеклышко, – прошептала Белла. С лёгкой руки Модеста, Владислава знали даже те люди, которых он сам видел впервые. Всем было интересно прикоснуться к легенде – мужчине, имя которого уже стало нарицательным для обозначения беззаветно любящего человека. В толпе послышался шёпот. Кто-то восхищённо взвизгнул, и скоро все взгляды присутствующих были обращены только на Оболенского. Но сам Владислав этого не замечал. Он просто трепетно смотрел на дочь. Такая красивая. Совсем взрослая… Изабелла растолкала собравшихся и двинулась к отцу: – Папа… Ты пришёл. Владислав распростёр руки для объятий. Всхлипнув, дочь упала ему на грудь. – Ты такая умница. Мама бы гордилась тобой. Ну, не плачь. Всё хорошо. Гости с нескрываемым интересом наблюдали за этой сценой. – Это и есть тот самый алкоголик? – фыркнула темноволосая барышня, повернувшись к своей недавней собеседнице. – Да это какая-то великосветская богема! – Чего только люди не наговорят! – пожала плечами та. – За собой, мол, не следит, в жизнях детей не участвует… А на деле, он оказался очень привлекательным мужчиной. И дочь его любит. Ещё не отойдя от шока, Белла рассматривала наряд отца. Вопрос напросился сам собой: – А откуда ты взял такой красивый фрак? Я тебя ни разу в нём не видела. – Да этот фрак – почти твой ровесник. – Ух ты! А аккуратный-то какой. Как новый! Чувства одиночества и несправедливости оставили юную художницу. Она снова готова была общаться с гостями, смеяться и творить. – Давайте я расскажу вам о картине «Цветочная грация!» – предложила она, обращаясь сразу ко всем гостям. – Пройдёмте. Я начала работу над ней в середине лета… К Оболенскому между тем подошла вальяжная дама средних лет. – Какой Вы замечательный отец! – сорвалось с её накрашенных губ. – Я-то замечательный? – дворянин едва сдержал смех. – Что ж, спасибо. – Знаете, среди современной молодёжи редко встречаются таланты. Аристократы чувствуют свою вседозволенность и хотят видеть в своих детях гениев, но на самом деле ни гениальностью, ни даже средними способностями там и не пахнет. Но Ваша семья – приятное исключение. Я очень рада, что в мире остались мужчины, которые хотят и могут быть отцами; и сами, без помощи многочисленных родственниц, растят своих детей. Кстати, я не представилась. Я Наталья Ивановна, можно просто Наталья. Владислав уловил нить мыслей своей случайной собеседницы. В нынешней культуре отец являлся беззаботным человеком, который появлялся только в конце каждого дня, чтобы поцеловать ребёнка в макушку и забыть о нём до следующего вечера. Это было везде и всюду и не считалось неправильным. Поэтому Владислав поклялся себе порушить привычную для многих картину мира и устаревшие духовные скрепы. Он был хорошим отцом вплоть до смерти жены. Да и теперь о детях не забывал; да, много пил, но не стал законченным мерзавцем. – Хлопотно Вам, наверное, без жены? – Справляюсь, – бросил аристократ, не сводя глаз с удаляющейся вглубь зала дочери. – Я вот тоже одна. Муж умер два года назад. – Соболезную. – А Вы что-то нигде не появляетесь, живёте затворником. Неправильно это. Наоборот, нужно в люди выходить. Или Вам без спутницы неловко? – последние слова Наталья произнесла таинственно, даже игриво. – Подождите, – Владислав вдруг поперхнулся смехом. – Уж не в невесты ли Вы ко мне набиваетесь? – Нет, что Вы! – замахала руками женщина, но осмотрелась по сторонам и добавила: – А хоть бы и так… Вы один, я одна. Чем мы не пара? – Давайте прекратим этот разговор. У меня жена одна, других нет и не будет. Только сейчас взгляд мужчины остановился на одинокой женской фигуре у центрального портрета: среднего роста, худенькой, в чёрной накидке, скрывающей голову. Силуэт показался Владиславу знакомым, и он решил подойти поближе. Вот только чем ближе он подходил, тем отчётливее слышались всхлипы со стороны девушки. – Простите, – откашлялся Оболенский. – С Вами всё в порядке? Мне показалось, Вы плачете. Гостья обернулась через плечо. На Владислава взглянули светло-карие заплаканные глаза. – Ева? Ничего себе! – Владислав Константинович, – певица испугалась и смутилась одновременно. – Пожалуйста, пока не говорите Белле, что я здесь! Она застеснялась глаз этого мужчины. То ли её ещё не отпустили воспоминания об учинённых им беспорядках, то ли побоялась скандала. Вряд ли Владислав Константинович теперь хотел видеть её на мероприятии своей дочери. – Не серчайте на меня за те обидные слова. Я была потрясена, не понимала, что говорила. В голосе Невы не было раскаяния, и Оболенский понял, что в глубине души она по-прежнему придерживалась своей позиции. Что ж, это заслуживало уважения. – Я бы предпочёл не вспоминать тот день. – Хорошо, – кивнула певица. – Знаете, я бы вовсе не приехала сюда. Но уж очень захотела посмотреть на достижения Беллы. Спасибо Вам за дочь. Она – уникальный человек. – Она очень скучает по тебе. Подойди к ней. Вам будет, о чём поговорить. – Вы не знаете всего. Просто… Я ведь совсем одна. Белла была моим единственным родным человеком. – А дочка? – О, чем старше становится Анечка, тем сложнее наши с ней отношения! Ева мало смыслила в живописи, но всё, что связано с юной художницей, было для неё манящим и интересным. Она ожидала увидеть что угодно: натюрморты, морские пейзажи, бытовые зарисовки… Но в центре зала размещался её портрет. Никто не услышал её крика, не увидел слёз. Не заметил, как её ладони сжались в кулаки, а ноги подкосились. Она стояла перед полотном, напоминающим её отражение, и понимала, что жизнь кончена. Почему она была так влюблена в неё? Почему чувствовала нечто, что невозможно испытывать к смертным людям? Почему она ей так близка? Почему она ждала её присутствия и прикосновений, когда знаки внимания от других людей вызывали лишь раздражение? – Это ты? – знакомый голосок заставил молодую женщину стряхнуть с себя задумчивость. Белла отступила на шаг и приподняла подбородок. Может, Ева – всего лишь мираж, нарисованный её меркнущим сознанием? – Здравствуй, Белла, – пролепетала певица. – Надеюсь, ты меня не прогонишь. Я приехала взглянуть на твои картины. Они очень красивые, у тебя большое будущее. – С-спасибо… – не своим голосом ответила юная леди. – Здесь вам не дадут поговорить, – вмешался Владислав. – Выйдите на улицу. Глаза девушек встретились. И этот безмолвный диалог стал понятен всем окружающим, которые сразу принялись озадаченно перешёптываться. – Да нам и разговаривать-то не о чем, – выплюнула Ева и опрометью бросилась из зала. Из глаз Изабеллы хлынули слёзы; в один момент, так, что она не успела поднести ладони к лицу. Дыхательные пути сузились до игольных ушек. Чёртова Ева Тайлова! Сучья дочь, по-другому не выразишься! Мало того, что она несколько лет назад украла её сердце, так теперь, спустя полтора года разлуки, снова появилась, чтобы... Что? Чтобы забрать то, что от него осталось? – Вы создаёте шедевры! Художница едва расслышала эти слова. Шум крови в ушах, собственные всхлипы и стук работающего, как поршень, сердца заглушали все посторонние звуки. – Что же Вы так плачете, золотко? Белла схватилась за плечо подошедшей к ней незнакомки; оной оказалась захмелевшая брюнетка лет тридцати. – Посмотрите на себя! Такая красавица! – словно в подтверждение своих слов, брюнетка пропустила сквозь пальцы локоны светлых волос художницы. – А какая талантливая! Вы самая великолепная, слышите? У Вас всё будет замечательно! Эти лестные слова вселили в Белочку веру. Она сквозь слёзы улыбнулась гостье, а потом бросилась вслед за возлюбленной. Тем временем в другом конце зала к Владиславу подошёл юноша в сером смокинге. – Какая красивая у Вас дочь! – начал он. – Я даже не удивлён, что она связана с искусством. Такая тонкая и нежная особа должна создавать шедевры. Скажите, могу ли я куда-нибудь пригласить её? Сразу после мероприятия или на днях? Может, Вы обо мне слышали, я Александр Алексеевич Ворошилов, сын господ с прекрасной репутацией. – Вы не в её вкусе, – ответил Оболенский, который уже устал от поклонников дочери. – Да? А какие же молодые люди ей нравятся? – Никакие, – бросил мужчина и уселся за ближайший столик. – Что значит «никакие?» – Что Вы ко мне прицепились? Беллу не интересуют мужчины, что непонятного? – Вы серьёзно? – у парня даже челюсть отвисла. – Вот уж не ожидал! А Вы не думали, что дело в том, что она ещё попросту не встретила хорошего, настоящего мужчину? Оболенский ехидно улыбнулся. Споры на табуированные темы всегда были его коньком. Он был готов дать руку на отсечение, что через несколько минут у незадачливого кавалера закружится голова; или того лучше – он задумается о своей возможной гомосексуальности. – А у Вас большой опыт в этом деле? – Что вы имеете в виду? – насторожился собеседник. – При чём тут опыт? – Ну как же? Чтобы рассуждать на эту тему, нужно иметь опыт. Вот я и предположил, что Вы были с мужчиной, и Вам понравилось. – Да что Вы говорите! – вспыхнул Александр. – Мне не нравятся мужчины! Я люблю женщин! – И Белла любит женщин. И я люблю женщин. Вот так совпадение. Мы все любим женщин. – Чепуха какая-то! Наша с Вами любовь – нормальна, ведь женщины созданы для мужчин – А что ненормального в любви Беллы? – хитро прищурился Владислав. – Любить женщин – ненормально! – ответил оппонент. – Ну, раз ненормально, любите мужчин. – Да у меня никогда не было мужчины! Вы меня не понимаете! – У Беллы тоже никогда не было. – Меня тошнит от того, что Вы мне пытаетесь приписать! – Беллу тоже тошнит, – Оболенский уже с трудом сдерживал смех. – Я люблю женщин. У меня в жизни мужчины не будет! – И замечательно. Вы любите женщин, и Белла их любит. Потому что женщины лучше. – Да вы издеваетесь! – с трудом подавил крик молодой человек. – Не хотите меня понимать! – Не хочу, да. Зачем Вы советуете моей дочери любить мужчин, если сами любите женщин и признаёте, что они лучше? – У меня уже голова разболелась! – взвыл несчастный. Владислав удовлетворённо потёр руки. Этого он и добивался. – Сколько я буду терпеть всё это?! – А я сколько буду терпеть Ваши выпады? Мне, например, Ваши предпочтения неважны. Уверен, моей дочери – тоже. А вот Вы почему-то, простите, лезете в трусы к посторонним людям. Где Ваше воспитание? Там же, где «нормальные мужчины», которых Вы советовали Изабелле? – Извините, больше не потревожу. Поверженный юноша поспешил уйти. Оболенский дал волю эмоциям и рассмеялся. *** Белла застала Еву в дальнем углу раздевалки: та сидела на полу, в окружении чужих шарфов и плащей. Несколько секунд Белочка стояла неподвижно – что она скажет своей возлюбленной? Но затем, наплевав на всё, побежала на звуки плача. Белоснежное платье шлейфом волочилось за ней, собирая пыль. Ева даже не повернула голову, хотя сразу узнала эти порхающие шаги. По щекам юной дворянки потекли банальные женские слёзы; наверное, это были слёзы облегчения и одновременно досады. Иначе что ещё могло образовывать вакуум в голове, боль в сердце и скребущую судорогу в горле? – Я говорила, что у тебя чудесный псевдоним? Нева… Невушка… Нега. Я рада, что ты пришла. Я долго работала над твоим портретом и считаю, что превзошла саму себя, – Изабелла тоже опустилась на пол. До чистоты платья ей уже не было дела. Певица остановила на виновнице торжества взор сузившихся глаз. Наверное, впервые ей не хотелось быть нежной. Она испытала почти непреодолимое желание сжать чужие неокрепшие плечи; до боли, синяков, сдавленного писка. Растрепать эти чудесные волосы. Смотреть в заплаканное кукольное лицо и до исступления повторять фразу: «Видишь, в кого ты меня превратила?!» – Муза… Моя болезненная Муза… – процедила Ева, коснувшись чужой бархатной щеки. – Маленькая девочка, которой я была готова подарить весь мир. Как тебе жилось, сероглазое наваждение? Ангел с бесовскими рожками, ты хотя бы скучала по мне? – Я тебя рисовала. Всегда, – ответила Белла, понимая, что в её случае это прекрасная альтернатива множественным чувственным словам. Впрочем, она рисовала Евочку и до разлуки. Но украдкой. – Может, расскажешь, как здесь без меня было хорошо? Нева понимала, что находилась в двух шагах от истерики: бешенство в крови, тошнота в желудке, пульсация в висках… Сумка с табаком и успокоительными, как назло, была далеко. – Нет, не было, – совсем по-детски, но максимально искренне пролепетала Белочка. Она приготовилась подняться на ноги и уйти в зал. Но в следующую секунду Ева притянула её к себе и припала к безвольным губам. Головокружительное скольжение по напряжённым нервам; страсть рвалась наружу, как и желание утолить перенесённую боль. Белла вздрогнула. Её ладони легли на грудь певицы, не отталкивая оную, но и не приближая. – Ты даже не представляешь, как я болела! – всхлипнула Нева, когда порыв немного стих. – Твоё платье… Это не платье, а мёд для глаз. Наверное, из такой материи шьют снежные хлопья и облака. Я не могу сидеть рядом с тобой. Это какое-то испытание. Слишком горячо… – Не говори так, – прошептала Белочка. Она чувствовала себя донельзя смущённой. Но желание и трепет избранницы передались ей по каким-то невидимым каналам. – Я слышала, о чём ты разговаривала с моим отцом. И я тоже до сих пор люблю тебя. Еве казалось, что всё это – прекрасный, но тяжёлый сон. Ещё месяц назад она рыдала, кромсая свои запястья ножом, а теперь… Подумать только, оказалась в объятиях «той самой!» – Такая растерянная, – нараспев произнесла Нева, погладив чужие ключицы. – Но такая благоухающая. Мне хочется защитить тебя от себя самой. Выставки! Тебя бы саму в музей, под стекло с табличкой: «Так выглядит шедевр». Теперь она знала и видела, что Снежинка тоже сходила с ума от волн света, заполняющих её душу и сознание. – Давай больше не будем расставаться? – выдохнула светловолосая красавица. Нева смежила веки в знак согласия, и следующий поцелуй опалил мягкие губы Изабеллы. *** – Папа! От одного услышанного слова Владислав вздрогнул, как от разряда электричества. Он как раз вышел на улицу, чтобы покурить и перевести дух. Долгое пребывание в толпе действовало ему на нервы. – Папа, здравствуй. Оболенский завертел головой и поперхнулся дымом, заметив стоящего в нескольких шагах от него юношу. Серые глаза парнишки смотрели виновато и грустно, губы расплылись в лёгкой улыбке. Его фрак из замшевой ткани был измят, и весь он имел уставший, несвежий вид, что было совсем нехарактерно для всегда аккуратного, будто сошедшего с античной картины Модеста – именно таким Владислав запомнил своего сына. – Пап, ты чего? Ты меня не узнаёшь? Модест подошёл ближе. За руку его держала испуганная Калерия. Перед тем, как появиться на выставке, парень зашёл домой и забрал сестрёнку. Малышка успела забыть брата и сначала долго плакала, но едва он сказал, что они пойдут к папе и Белочке, повеселела. Заметив отца, девочка наотрез отказалась стоять на месте и очень скоро уткнулась в подол знакомого чёрного фрака, сразу чихнув от запаха миндаля. – Папа, значит… – усмехнулся Владислав. – А я думал, ты уже забыл, что у тебя есть отец. Здравствуй, блудный сын. Надолго тебя хватило. Я грешным делом думал, ты там и месяца не протянешь. Зачем же ты Калерию через весь город тащил? – Какой ты красивый, – ответил Модест, пропустив мимо ушей сарказм родителя. – Аккуратный, трезвый. Ты на меня злишься? Я знаю, папа. Глупо получилось… – Да не бери в голову. Это у нас семейное. Сначала делаем, потом думаем. Беседа была прервана появлением взволнованных девушек. Платье Беллы уже не выглядело столь шикарным и белоснежным. На её щеках виднелись разводы румян, локоны растрепались, но вид она имела самый счастливый. Ева, не стесняясь посторонних взглядов, удерживала возлюбленную за талию, и юная барышня вновь заметила, как сильно изменилась некогда весёлая и самоуверенная исполнительница: сильно похудела, глаза ввалились, щёки втянулись… – Евочка… Ты сегодня же примешь горячую ванну и плотно поужинаешь. Ева перебирала чужие мягкие волосы, касалась атласной кожи и чувствовала, как тепло и умиротворение обуяют её истерзанную душу. – Я вижу, вы помирились, – улыбнулся Владислав. – Поздравляю. – А что он тут делает? – возмутилась Белочка, заметив блудного брата. – Приехал, чтобы попросить прощения? Пап, ты же понимаешь, что… – Успокойся, Белка, – отрезал Модест. – К твоему сведению, именно я надоумил Еву приехать в Москву. Иначе вы бы и дальше страдали, две дурёхи. – Это правда, Снежинка, – кивнула Нева. – Я приехала в Петербург на гастроли и случайно столкнулась с твоим братом. Мы разговорились, и… Сама всё видишь. Прости его, моя хорошая. Он поступил опрометчиво, но это не повод для глубокой обиды. Да и Вы, Владислав Константинович… Модест говорил о Вас только хорошее. – Да мы с ним и не ссорились, – хмыкнул Владислав, смерив всю компанию трепетным взглядом. – Хотя характер у него, конечно, не дай бог. Помню, в четырнадцать лет я тоже сильно разозлился на своего отца, поэтому решил уйти из дома и начать новую жизнь. Но на улице тогда было холодно, а в кармане у меня не было ни гроша. Я продрог, проголодался и вернулся обратно ещё до того, как отец пришёл домой. Модест насилу сдержал улыбку. Папа всегда умел в нужный момент разрядить обстановку. Белла тоже повеселела. – Папа, я хочу, чтобы ты правильно меня понял, – произнёс юноша. – Вернувшись, я показал не слабость, а, наоборот, силу своего духа. – Зачем же так официально? – Мне хорошо жилось в Петербурге. И я всё ещё не одобряю того твоего поступка. Но я не могу отдаляться от своей семьи. Я очень привязан к тебе и сёстрам. – Спасибо, Модест, – прошептала Белла, коснувшись плеча прижимающейся к ней избранницы. – За Еву… огромное спасибо. *** Владислав распахнул ворота кладбища и огляделся по сторонам. В округе не было ни души, лишь музыка играла за лесополосой. На землю опустились потёмки, а вместе с ними и холодный туман. На небе загорелись бледно-жёлтые звезды. Мужчина вошёл на территорию, двинулся меж могилами. Пахло древесной прелью. За руку его держала быстро перебирающая ножками Калерия. Владислав уговаривал малышку отправиться домой, вместе с Беллой и Модестом, но та захотела остаться с ним; наверное, уже пожалела. – Папа, мне страшно, – сказала девочка. – Бояться нужно живых, а не мёртвых. Пойдём. Обойдя две огороженные могилы, Оболенский остановился у холмика, обложенного живыми цветами и венками. В этой мешанине была едва заметна дощечка с начерченными на ней датами. Калерия крепче прижалась к родному человеку. – Всё, не могу, – пробормотал Владислав, усевшись на скамейку и открыв принесённую с собой бутылку. – Весь вечер терпел. Здравствуй, Дашенька… А я вот с дочкой пришёл. Он плеснул водку в стакан, выпил. Калерия не обратила внимания на эту процедуру; она была слишком увлечена разглядыванием букетов. – Белочка провела первую выставку своих картин. Поздравляю тебя, родная. Надеюсь, это не последнее её достижение. А, главное, Модест вернулся. Я знал, что он нас не забудет. Смотрю на детей и не верю… Они уже такие взрослые. Калерия ещё мало знала о мире, но происходящее заставляло её душу сжиматься от жалости к отцу и страха перед чем-то непонятным. – А ещё Белла помирилась с Евой, – продолжил Владислав. – Я рад за них. Мне хочется верить, что любовь не всегда бывает надрывной и короткой. Стая ворон пролетела над кладбищем, рассекая воздух быстрыми крыльями. Калерия поёжилась. Оболенский с любовью посмотрел на малышку. – И младшенькая наша вон как выросла. На тебя похожа: и губы, и подбородок, и лоб. Жаль, что она тебя не узнала… Очень жаль. Но я ей часто о тебе рассказываю. Правда, дочка? Воображение рисовало Калерии жуткие картины. Она невольно вспомнила бабу Ягу, скелетов и других персонажей русских-народных сказок. – Плохо мне без тебя, Даша. Пробовал не пить, честно. Но не могу, – Владислав поднялся на ноги и подошёл к могиле. Цветы зашуршали от лёгких прикосновений. – Каждый день убеждаю себя, что ты не ушла навсегда. Что ты просто где-то… на отдыхе, – он достал из кармана горсть конфет, положил рядом с табличкой. – С карамелью, твои любимые. Сегодня надел свадебный фрак. Словно на двадцать лет назад вернулся. Мы были так счастливы! И ведь ничего не видели… И никого. Но нам это было и не нужно. Дашенька… Я очень тебя люблю. *** – Долго мы ещё будем здесь сидеть? – недовольно пробухтел рыжеволосый парнишка лет восемнадцати. – Он, наверное, уже дома. – Помолчи, идиот! – одёрнул его пожилой мужчина – среднего роста, сухопарый, лысоватый, в пенсне и дорогом камзоле. – Али забыл, с кем говоришь? В следующую секунду они почти одновременно подняли глаза. По протоптанной дорожке, что-то напевая себе под нос, шёл светловолосый мужчина в длиннополом фраке. – А мы купим ту пирамидку? – пролепетала идущая рядом с ним девчушка. – Эти пирамидки уже по всему дому валяются. – Ваша внучка, между прочим, – укоризненно сказал парнишка, посмотрев на своего барина. – Неужто, правда! – ахнул тот, схватившись за сердце. – Малыши всегда жмутся к родителям. Это точно его дочь. А, значит, и Ваша внучка. – Я слышал, что у них с Дашей родился третий ребёнок. Но как-то… не заострил внимания. Светловолосый мужчина прошёл мимо, даже не взглянув на беседующих. – Владислав? – с надеждой окликнул его старик и приподнялся со скамейки. Оболенский обернулся, рефлекторно отведя дочь за спину. На его осунувшемся лице отразилось удивление, быстро перешедшее в насмешку. – Поймите, что Вы оказываете на Дарью крайне дурное влияние! – В самом деле? Явно не дурнее Вашего влияния. – Ваши шуточки здесь неуместны. – А я и не думал шутить. – Год назад, узнав о Вашей связи с моей дочерью, я навёл о Вас определённые справки. – Какое, однако, витиеватое выражение, – не без иронии отвечает парень. – Так вот, – невзирая на подтрунивания собеседника, продолжает Григорий. – О Вас отзываются как об очень странном человеке… – Это Вы? – озадачился Владислав. – Сегодня что, вечер встреч? Ну, здравствуйте, Григорий Александрович. Давно не виделись. Обниматься, наверное, не будем. – Мне нужно с Вами поговорить. В дом не напрашиваюсь, но, может быть, присядем? – Что ж, разговаривайте, – согласился Оболенский и сел на скамейку. Калерия плюхнулась на его колени. – Владислав, я даже не знаю, с чего начать… – Да начните уж с чего-нибудь, раз приехали, – на губах аристократа появилась змеиная улыбочка. – Вы не будете против, если я закурю? – не дожидаясь ответа, он достал трубку. – Знаете, я никогда не верил в любовь. В привязанность, привычку, быстро проходящую страсть – да; но не в любовь. И когда узнал о Вашей связи с Дарьей, был уверен, что смогу повлиять на эту ситуацию. Ведь подобных случаев много: например, сын моих знакомых по молодости тоже влюбился в замужнюю соседку, и чтобы выбить из его головы дурь, родители женили его на другой. Он быстро забыл о своём увлечении, до сих пор счастлив в браке… – Что Вы несёте? Вы преодолели расстояние в несколько сотен километров, чтобы рассказать мне о… сыне Ваших знакомых? – Я просто привёл пример, – пояснил гость. – И в случае с Дарьей, как говорится, клин клином вышибают. Я думал, что она переболеет, найдёт своё счастье в браке с сыном моего старого друга. Но после её смерти я стал смотреть на жизнь другими глазами. И хочу, чтобы Вы знали, что я… раскаиваюсь. Владислав поперхнулся дымом. «Раскаиваюсь?» Уж не ослышался ли он? Но у Григория Александровича было очень сосредоточенное и грустное лицо; морщины разгладились, в глазах блестели слёзы. – Ну, что сказать. Я рад за Вас. Только поздно спохватились. Прощения нужно было просить у дочери, когда она ещё была жива. А теперь к чему этот плач Ярославны? Дарья на кладбище, участок три, прямо, потом налево, могила двенадцать. Внуки о Вас ничего слышать не хотят. Я – вот, здесь, перед Вами. Но и мне недолго осталось. – Зачем Вы так говорите? – пожилой аристократ сочувственно качнул головой. – Вы молодой, здоровый, еще поживёте. Понимаете, недавно я осознал, что прожил свою жизнь впустую. Копил деньги, посещал разные города, заводил романы… А толку? На старости лет остался совсем один. С сыновьями от второго брака у меня всегда были сложные отношения. А с единственной дочерью от первой жены – вовсе холодная война. Я пытался это исправить, честное слово. Но Дарья долго хранила обиды и была очень гордой. Вот и получается, что теперь у меня нет никого, кроме Вас и внуков. – Дашенька… – Оболенский докурил, убрал трубку и посмотрел на небо. – Мы поженились восьмого числа. Это хорошее число: своего рода символизм, знак бесконечности. Жаль только, что ничего бесконечного не бывает. Жизнь очень быстротечна. Я бы хотел Вам почувствовать, сказать, как мне жаль, что Вы остались совсем один… Но мне охренеть, как не жаль. – По-своему я любил дочь… – неожиданно продолжил Григорий. – Конечно. Глубокой любовью, не сомневаюсь. Я не знаю, что Вам от меня нужно. Мы уже десять минут сидим на этой скамейке, а поговорить нам не о чем. Сыновья Ваших знакомых, накопленные обиды, позднее прозрение… Ну что за пустяки! С момента начала нашей с Дарьей истории утекло очень много воды. Поначалу я винил Вас в том, что всё закончилось так трагично, не отрицаю. Всё думал – что было бы, если бы Вы пошли нам навстречу? Ведь если строить отношения на родительских проклятиях – откуда возьмётся счастье? Может, злые языки виноваты? Или злой рок? А сейчас понимаю, что никто не виноват. Ни Вы, ни я… Получилось так, как получилось. Делить нам с Вами нечего. И некого. Хотите поддерживать связь с внуками? Если старшие дети пойдут навстречу – пожалуйста. Я не вправе диктовать взрослым людям, с кем им общаться, а с кем – нет. Но младшую дочку я пока огорожу от семейных дрязг. – Но Владислав… – Всё, я устал, – Оболенский решительно поднялся со скамейки. – Вам, наверное, наговорили обо мне всякого? Что я пью и так далее? А мне скрывать нечего. Да, я пью. И имею на это право. Почему пью – сами знаете. Но ничто человеческое мне по-прежнему не чуждо. И детей, несмотря ни на что, я воспитываю достойно. – Ради бога, не уходите! Мне ещё столько нужно сказать. Позвольте мне помочь Вам. – Себе помогите. А я в полном порядке. И, если Вас это интересует, до сих пор верен Дарье и люблю её. И хочу сказать Вам огромное спасибо за дочь. У неё, кстати, были Ваши глаза. Григорий Александрович отвернулся, пряча слёзы. Владислав взял Калерию под руку и направился к дому. Но вдруг развернулся на полпути: – Величайшая глупость – сделать шедевр и отказаться от авторства. Подумайте над этим. И прощайте. – А я Вам говорил, – пожал плечами прислужник, когда Оболенский скрылся из виду. – Такое не прощается. Всё же благородный муж был у Вашей дочери. Даже по матери нас не послал. – Жалко его, – пробормотал Григорий. – Красивым он был когда-то. Очень бойким, острым на язык. Сейчас спился… – Знаете, у него в глазах столько боли. Даже смотреть трудно! – Пропал человек, – подытожил пожилой мужчина. – Он был очень хорошим мужем и отцом. Но вот со смертью Даши смириться не смог. Очень её любил. Жаль, что я так поздно это понял. На небосвод выкатилась полная луна. Пора было возвращаться домой. *** – Ева, а у тебя мужчины за это время были? – Белла выжидающе посмотрела на свою возлюбленную, а та мгновенно смутилась. – Нет, Снежинка, – лукавить не пришлось. Несколько месяцев назад Ева чуть не переспала с одним из своих старых знакомых – уж очень сильно ей в голову ударили одиночество и алкоголь, – но смогла вовремя опомниться и оттолкнуть его. – А женщины? Вернее, я не так спросила… Сколько женщин? Изабелла стиснула кулачки. Конечно, Ева – не македонская девственница на выданье и не жена декабриста. Она не была обязана хранить ей верность. Тем более, полтора года назад Белочка сама стала инициаторшей разрыва и послала сладкоголосую Шахерезаду ко всем чертям. Но почему же она так боялась ответа на свой вопрос? До скребущих судорог в горле! – Снежинка, милая, – Нева отложила в сторону наброски картин, которые ещё секунду назад рассматривала с неподдельным интересом, и вплотную подвинулась к избраннице. – Полтора года – это довольно серьёзный срок. За это время некоторые люди успевают пожениться, завести ребёнка и разочароваться друг в друге. Я – уже взрослая женщина. Моя дочь бегло читает, решает примеры и недавно попросила купить ей туфли на каблуках. – Ева, не нужно, – Изабелла отстранилась. В её глазах читалось затаённое ожидание. – Я всё понимаю. Но если ты мне не ответишь, я сойду с ума. А если скажешь правду, никогда больше не подниму данную тему. – Надеюсь, ты не путаешь ссору с разрывом? – Ева понимала, что вечно оттягивать ответ всё равно не получится. Она не сделала ничего ужасного, но чувствовала себя преступницей. – Ты продолжаешь заговаривать мне зубы, – бросила барышня, ещё держа себя в руках. Хотя ревность уже начинала точить, как надоедливый червь. Белла понимала, что это было глупо, противоречило здравому смыслу и напоминало поединок с опытным противником, который точно знал, куда бить. Но, в конце концов, она – всего лишь уставшая девочка. Она неидеальна; как и её помыслы и поступки. – Да, я жила с одной женщиной несколько месяцев, – произнесла Ева. Как пластырь отодрать – только поначалу боязно и больно. – После неё тоже были подружки… Но ничего серьёзного. – Жить вместе несколько месяцев – это несерьёзно? И как тебе подружки? Хороши? Певица вздёрнула брови, увидев, как затряслась Белочка – словно она чёрту крест показала, – и тут же обругала себя за ненужную честность. – Моя девочка… Взгляд её ореховых глаз сместился с милого личика напротив на струящуюся ночную рубашку и носочки с вышивкой полевых цветов. Уже не было места раздражению от нелепых вопросов или муторным воспоминаниям. Осталась лишь любовь; подобная сладкому дурману. – Единственный человек, с которым мне хорошо, которого я всегда помню, люблю и жду, – это ты. Мне кажется, я до тебя и не жила вовсе. Эти слова разогрели кровь Белочки, как дорогое вино. Но что-то мешало ей отдаться чувствам. Какая-то горечь; хотелось сплюнуть или блевать. – Это не то, что я хотела узнать, – пробормотала дворянка. – Разве может быть что-то важнее? Я открыла тебе душу, а ты пропустила это мимо ушей! Зачем ты продолжаешь спрашивать о каких-то девицах, которые для меня ничего не значили? Разве у тебя за это время не было интрижек? – У меня? – Изабелла обратила на возлюбленную взор преисполненных печали глаз. – Нет. – Но у тебя характер другой, – быстро нашлась Ева. – Ты не боишься одиночества. Да и откуда ему взяться, если рядом с тобой всегда находится отец, готовый ради тебя горы свернуть? А я жила в захолустье, в котором у меня не было никого, кроме маленькой дочери! Работать я долгое время не могла, денег у меня не было… – Надо же, как ты заговорила о моём отце! – перебила Белочка. – А не ты ли полтора года назад спустила на него всех собак? – Я всё тянула на себе! – отрезала Нева грубее, чем собиралась. – А откуда брать силы, если у меня не было никаких удовольствий и поддержки? Шоколад и табак не помогали, путешествовать и посещать мероприятия я тоже не могла. Я постоянно мёрзла, вне зависимости от температуры окружающей среды. Согреться реально было только алкоголем. Чуть не спилась к чертям собачьим! И ты смеешь упрекать меня в том, что я кого-то завела? – Не надо на меня кричать! – дворянка вцепилась в одеяло. Внутри неё за считанные мгновения разгорелся пожар. – Я просто пытаюсь донести до тебя безысходность моего тогдашнего положения! – Видимо, слухи о том, что ты бьёшь своих подружек, не такие уж беспочвенные, – протянула Изабелла, вспомнив предостережения одного из приятелей своей избранницы. – К чему ты это сказала? Я тебя пальцем ни разу не тронула! – А почему? Чем я лучше остальных? – изнуряющая лавина из обид на прошлых любовниц Шахерезады, злости на себя и свой скверный характер и, главное, из острой ревности и дефицита тепла, парализовала тело Белочки. Она едва понимала, что бормотала. – Что ты медлишь? Ударь меня, не робей! Ева бросила на неё умилительный взгляд; будто посмотрела на детскую глупость. А затем положила ладонь на чужое вздрагивающее плечо. Обычно волосы и кожа сероглазого наваждения пахли весной и чем-то сладким, но сейчас от всего существа юной особы исходил аромат терпкой осени и абсента. – Ты ведёшь себя как глупенькая пигалица. Перестань. – Знаешь, что? Вот и ищи себе умных и взрослых дамочек, – отрезала светловолосая красавица и демонстративно отвернулась. – Странная у тебя любовь, конечно, – фыркнула Нева. – Воистину ангел с копытами! В самые непростые моменты показываешь своё истинное лицо. Изабелла не ответила. Громко хлопнули двери, и воцарившаяся тишина ударила ей в виски, как при резком перепаде давления. *** – Я не знаю, почему она взбеленилась! – Ева всплеснула руками. Пепел посыпался на подол её ажурного платья. Она никогда прежде не держала в руках столь изящную курительную трубку; ещё бы, ведь эта вещица принадлежала Владиславу Константиновичу, который настиг «невестку» у входных дверей с вопросом: «Куда ты собралась на ночь глядя?» – Я, может быть, и пропащая, но капризничать и воспринимать любое слово в штыки, как некоторые светлые и чистые девочки, не стану! – Ева, прекрати, – негромко, но строго попросил девушку Оболенский. Его голос успокаивал, оседал вокруг, как миллионы снежинок. Но вскоре воцарившаяся тишина вновь была прервана донёсшимся со второго этажа грохотом. Звук был такой, словно на пол разом бросили груду тяжёлых предметов. Оставшаяся в комнате Белла потеряла над собой всякий контроль. Мысль о том, что она должна остановиться, билась в белокурой голове, как попавшая в силки пташка, но барышня быстро отогнала её и кинула в стену подсвечник. Все обиды и переживания навалились друг на друга. Сейчас она, как никогда ранее, была уверена, что её жизнь – отвратительна и никчёмна. Мама ушла очень рано, отец спивался, брат держал дистанцию, из младшей сестры они не смогут воспитать достойного человека, а Ева все эти полтора года прохлаждалась с девушками; которые наверняка искуснее и интереснее, чем она, малолетняя дурёха. От этих догадок у бедняжки сжималось горло и слёзы лились рекой; они забирали с собой остатки здравого смысла, стирали все условности и манеры. Белочка смахнула со стола наброски рисунков, статуэтки и кружку с недопитым чаем. Затем дёрнула книжную полку с такой силой, что хлипкая конструкция повалилась на пол. – Нимфы, плачьте! – крикнула девушка, сев на груду книг. – Нет Орфея! Ветр унылый, тихо вея, нам вещает: «Нет его!» Истерика. Она всегда приходит неожиданно. Иссушит, испепелит, выпотрошит душу, оставив лишь всхлипывающую оболочку, и уйдёт в никуда. Вспыхнет, как брошенная в костёр ветка – Ярость фурий исступленных, гнусной страстью воспалённых, прекратила жизнь того… Нет Орфея! Нет его! Нет! Его нет, а вы все мрази! На первом этаже переглянулись Владислав и Ева. – Господи! – пробормотала последняя. – Неужели эта вакханалия лишь из-за того, что у меня в прошедшие полтора года была личная жизнь? К Оболенскому наконец-то пришло понимание происходящего. Он покачал головой, стараясь не обращать внимания на нарастающую боль под рёбрами. – Я бы могла промолчать, – прошептала певица, предугадав нить мыслей хозяина дома. – Но Белочка сама добивалась от меня правды. И я не чувствую себя виноватой! Пока мы были вместе, я ей не изменяла! – Она безумно верная. Но настолько же безумно ревнивая. Есть, в кого, – последние слова Владислава заглушила новая волна шума. Белла, казалось, разбила все стеклянные и фарфоровые предметы в комнате; не тронула лишь зеркало, из которого на неё сейчас смотрела заплаканная бледнокожая девчушка. Но даже в таком виде она показалась себе привлекательной – хоть сию секунду на бал отправляй. – Здравствуйте, меня зовут Изабелла, – сказала бедняжка и присела в реверансе. – Я ничего из себя не представляю, а ещё рисую всякую дрянь. Ева изнывала от бессилия. Ей хотелось броситься к своей возлюбленной, но это могло лишь усугубить ситуацию. – Владислав Константинович, только не сердитесь, ради бога, – заполошно попросила она. – Мы потом обязательно всё уберём! – Да брось. Я на Белочку вообще сердиться не умею, – Оболенский не видел ничего плохого в таком способе выплеска эмоций, кроме одного – это вызывало привыкание. – А что здесь происходит? – прорезался из ниоткуда голос Модеста. Парень грешным делом подумал, что кто-то снова устроил штурм усадьбы. – Белла чудит, – дал ответ отец. – Кто мог любить так страстно, как я любил тебя?! – донеслось с верхних ступеней лестницы. – Но я вздыхал напрасно, томил, крушил себя! Присутствующие не успели ничего разобрать, как худенькая фигурка бросила вниз несколько шкатулок. Их содержимое сразу покатилось по полу. Дорогие браслеты, жемчужные серёжки, золотые кольца… Что-то закатилось под кресла. На темечко Евы приземлилась брошь. – Мучительно плениться, быть страстным одному! – проскандировала Белла и сопроводила свою фразу выкинутыми вниз платьями. – Охренеть… – только и мог протянуть Модест. – Ой, прости, папа. – Ну всё, пора заканчивать с этим, – вздохнул Владислав и направился к лестнице. *** – Изабелла! Открой двери! – крикнул Оболенский и уже в третий раз постучал костяшками пальцев по дубовой поверхности. – Нет, – повторила дочь. – Я не хочу никого видеть. Она и не думала сдвигаться с места; сидела, прислонившись к стене, и чувствовала себя самым никчёмным существом на свете. Истерика уходила, оставляя после себя шлейф досады. – Здесь нет никого, кроме меня, – отец заговорил самым елейным голосом, на который только был способен. – Обещаю, я не буду злиться. Просто посмотрю, в порядке ли ты. – Точно никого? Ева не с тобой? – меньше всего Изабелле сейчас хотелось сталкиваться с лисьими глазами возлюбленной. Наверное, Ева ощущала себя кошкой, которая до отвала налопалась сливок. Ещё бы! Вон какой погром из-за неё произошёл! – Разве я когда-то тебя обманывал? Открыть двери у девушки получилось с четвёртой попытки. Руки не слушались команд. Войдя, Владислав сразу огляделся на царящий вокруг бедлам. Да уж! Столько денег коту под хвост! – Прости, папа. У каждого на свете должен быть человек, к которому ты сможешь прибежать, когда мир рухнул. Неважно, в каком виде: заплаканный, окровавленный, босой, потерянный или с трудом связывающий слова в предложения. А этот человек всё равно не будет шокирован твоим появлением; не станет округлять глаза, цокать языком или хвататься за голову. Ты никогда не услышишь от него фраз: «Боже, в каком ты виде!» и «А я говорил!» Даже если ему захочется это сказать – он запрётся в ванной и прошепчет себе под нос. А для тебя – просто протянет вперёд руки. Чтобы ты смог свалиться в самые надёжные и родные объятия на свете. Белле с этим очень повезло. Такой человек всегда находился рядом с ней. – Ты не поранилась? – спросил папа. Дочь вновь расплакалась. Рот искривился, плечи свело судорогой. – Почему у меня жизнь такая беспросветная, пап? – кое-как выдохнула она. – В чём я виновата? – Глупости, – Владислав прижал Белочку к своему плечу, и та снова почувствовала себя ребёнком. – Ты всем нужна, тебя все любят. Мне без тебя жизни нет, Ева так и не смогла тебя забыть. А Модест как переживает... – Ева… – от одного имени Белочку выгнуло дугой. – Я думала, она нормальная! Понимаешь, нормальная! Что если она приехала, значит, скучала, грустила… А она полтора года таскалась, иначе и не скажешь! Нужна я ей больно! Не знаю, зачем она вернулась! Я только успокоилась, и вот всё сначала! – Ты слишком требовательна. Ева не просто скучала и грустила, она страдала; похудела, подурнела, голос сел. Ты ей не просто нужна, ты ей необходима. Мало ли, что было за те полтора года разлуки? Что было, то сплыло. Она неплохая девушка, – кривить душой не пришлось. Избранница дочери впрямь открывалась для Владислава с другой стороны. Да, она взрослая, стервозная и временами хладнокровная, но именно с Белочкой – очень нежная и добрая. И это трогало до глубины души. – Она много для тебя сделала и не заслужила такого отношения к себе. Вам нужно поговорить. – Ты не волнуйся, – после длительной паузы произнесла дочь. – Я потом здесь всё уберу. *** Она писала портрет, стоя прямо в центре беспорядка, облачённая в струящееся платье кремового цвета и чёрные туфельки. Нежные блики восходящего солнца плавали по мольберту и отражались в покрасневших от недавней истерики серых глазах. В комнате гулял прохладный ветерок, ласкающий бледные щёки с потёками подводки. – Можно войти? – прозвучал совсем рядом осторожный голос. Белла нервно сглотнула. Рано или поздно это должно было случиться. В следующее мгновение она услышала до боли знакомый стук вышедших из моды высоких каблуков. Ева остановилась поодаль, мысленно прикидывая, за сколько часов они смогут привести комнату в порядок. – Как ты себя чувствуешь, маленькая ревнивица? Изабелла стиснула зубы и сжала кулаки. Вот стерва! – Замечательно. Сама себе завидую! – отрапортовала она как можно спокойнее, но вышло всё равно порывисто. Да и разве могло быть иначе, когда в ушах ещё звенели слова возлюбленной о подружках и удовольствиях? – Меня на восьмом месяце беременности так же в истерики бросало, – протянула Ева. – Ты пришла поиздеваться? – Может, всё-таки поговорим? – Мне некогда разговаривать, – Белла кивком головы указала на ворох сваленных друг на друга книг. – Дел по горло. Она не унималась лишь из-за природной гордости и вредности. Злость и исступление уже рассеялись, оставив после себя лёгкий флёр стыда. Дворянка медленно опустилась на чудом уцелевший диван, покрывало на котором отлично гармонировало со шторами, блестящими тёмным атласом. – Уж найди для меня несколько минут, – Нева быстрым шагом пересекла комнату и села рядом. Белла открыла рот, чтобы выдать что-нибудь ёмкое, но тут тёплые руки сомкнулись на её талии, а черешневые губы покрыли её шею неспешными поцелуями. Барышня попыталась дать отпор, но это только сильнее распалило соблазнительницу. – Ева, перестань! Если ты думаешь, что сможешь так на меня повлиять… – Я уже влияю, – опалил маленькое ушко горячий шёпот. – И ты не хочешь, чтобы я останавливалась. Изабелла понимала, что Нева нарочно путала её мысли, но не могла себя контролировать. Рядом с этой дамой её сознание превращалось в кисель ещё три года назад. Ева жадно впитывала эмоции избранницы. Ей нравилось держать ситуацию в своих руках. А потом она вдруг опустилась на колени. Кончики её пальцев прошлись по чужим точёным лодыжкам. От этого невинного прикосновения Белочку словно поразило электрическим разрядом. Чувство, сродни… голоду? Такому сильному, будто она очень давно не ела. Подол платья миллиметр за миллиметром заскользил вверх. Белла откинула голову. Она знала, что избранница смотрела прямо на неё. – Сколько раз я уходила из крайности в крайность… – прошептала Ева. Изабелла вынырнула из мира истомы, и ей сразу стало холодно и некомфортно. Как будто все имеющиеся в доме вентиляции открыли разом. Она не хотела слушать философские речи, и вообще, всё, что ей сейчас было нужно, – эти руки и губы. – Напивалась, писала своим старым знакомым… Сколько мне поступало приличных и не очень предложений. Сколько раз я могла полностью изменить свою жизнь… – Евочка, – барышня закусила потрескавшиеся губы и сдавленно застонала. Она бы очень хотела быть благоразумной: одёрнуть платье, нахмурить брови, захлопнуть двери. Но даже пошевелиться могла с трудом! – Но я понимала, что тебя никто не заменит. В тебе есть что-то особенное; что-то такое, чего больше нет ни в ком на свете. Мне кажется, я видела тебя в одном из своих юношеских снов. А может, мы были знакомы в прошлой жизни, много веков назад? От этих слов Беллу повело окончательно. Казалось, всю комнату заполнили томление и страсть. Она не видела, но чувствовала, что руки возлюбленной добрались до её нижнего белья. Ева нарочно растягивала момент. – Пожалуйста… – выдохнула юная леди, когда шершавые ладони заключили в объятия её бёдра. – Не мучай меня… – Тсс. Просто закрой глаза и доверься мне. *** – Катастрофа! Катастрофа! Спасайте женщин и детей! Алексей нехотя разлепил глаза, но тут же снова отвернулся к стене и натянул на голову одеяло. Судя по играющим на стенах блёклым лучам солнца, было около шести утра. И когда у него появится возможность выспаться? – Лёша! Хватит лежать! У меня горло болит! Мама сказала, дать мне утром молока! – Анюта скакала по краю кровати так, что та стучала спинкой о стену. – А где Лёша возьмёт молоко, мама не сказала? – буркнул парень, ещё не желая расставаться с полудрёмой. Детские пальцы коснулись его шеи, а затем поднялись выше и схватили кончик носа. – Нюра, зараза ты такая! Он вытянул руку из-под одеяла ладонью вверх. В неё быстро легли браслеты с языческой символикой. – Где ты так измазалась? – зевнул музыкант, осмотрев платье своей подопечной в разводах краски. – Пойдём на кухню, что-нибудь приготовим. – А мама скоро придёт? – заканючила Аня, засеменив вслед за ним. – Обещала к обеду явиться, – как можно спокойнее ответил Алексей, хотя сердце сжалось от сочувствия. И зачем такие свободолюбивые и яркие люди заводят детей? Ева была создана для сцены и романов с красивыми мужчинами и женщинам, но точно не для семьи. – А если не придёт? – продолжала допытываться Анюта, пока он мазал вареньем относительно свежие булочки. – Что мы тогда будем делать? – Тогда я отдам тебя страшному дядьке с мешком на спине. Ладно, шучу, – уставшее лицо парня озарилось добродушной улыбкой. – Наверное, прогуляемся. – Слушай, а можно у тебя спросить? – из уст девочки эти слова прозвучали так серьёзно и подозрительно, что Лёша даже закашлялся. – Ты что-нибудь знаешь о моём отце? – Я? – взгляд его карих глаз заметался по кухне, не зная, на чём остановиться. – Я не был с ним знаком. А Ева рассказала совсем немного. – И всё же? – чуть пухлая ручка потянулась к щедро намазанной вареньем булке. – Он был музыкантом в какой-то группе. Твоя мама называла его хорошим, но слабым человеком. – Почему я даже его вещей никогда не видела? – Его вещи сейчас принадлежат одному из его друзей. Попроси маму рассказать подробнее. От меня толку мало. – А почему они принадлежат какому-то другу? – не отступала Аня. – Это ведь неправильно! – Ты сможешь исправить это, когда повзрослеешь. Алексею не терпелось закончить данный разговор. Он понятия не имел, как объяснять такие вещи ребёнку. Чёрт бы побрал эту Еву! – Я исправлю, – ответила Аня; таким тоном, словно всё знала наперёд. *** – Зачем Вы сюда пришли? Какого прощения Вы всё вымаливаете? – Белла стояла в дверном проёме. Если бы она умела стрелять глазами, то в незваного гостя вошла бы очередь патронов. – Внучка, я пытаюсь исправить свои старые ошибки; дело даже не в прощении, мне просто не хочется быть для вашей семьи врагом. Стоящий напротив Изабеллы Григорий Александрович то краснел, как от повышенной температуры, то зеленел, как от тошноты. В любой другой ситуации он бы приструнил открыто хамящую ему пигалицу, но сейчас понимал, что у него нет рычагов давления на неё. Да и было бы странно, если бы его здесь встретили с распростёртыми объятиями. – Вы нам – никто. Понимаете? Ни друг, ни враг. – Изабелла, ради бога! Хотя бы не откажитесь принять вот это, – визитёр вынул из кармана конверт, который тут же спикировал на землю белой птицей с подрезанными крыльями. – Что это? – уточнила Белочка, втайне надеясь на тщательно обдуманное письмо. – Деньги. Но не подумайте дурного! У меня в мыслях не было Вас подкупать. Просто до меня дошли слухи, что с деньгами у Владислава Константиновича сейчас не очень хорошо. Да я и сам понимаю. Тяжело ему одному с тремя детьми. Во рту у Изабеллы почувствовался привкус желчи. Виски закололо, в ушах зазвенело. Каким-то чудом она не споткнулась, только сильнее опёрлась о косяк. Нет, дедушка был удивителен в своей бесцеремонности, наглости и несусветной глупости! – Нам от Вас ничего не нужно. И на жизнь мы, слава богу, не жалуемся. – Может, вы с братом надумаете приехать ко мне? У меня есть детские вещи вашей мамы. Раньше они хранились у Полины Александровны, а после её смерти… – Прекратите! – отрезала Белла. – Заберите свой конверт и уйдите из нашего дома. Иначе я разбужу отца и подниму грандиозный скандал. А если и это не поможет, пойду в полицию. У нас там есть хороший знакомый. Пока я плохо представляю, как это сделать, но, будьте уверены, в дальнейшем обязательно добьюсь того, чтобы Вам стало запрещено появляться на этой территории на законных основаниях. Григорий Александрович захотел одновременно отплюнуться и расплакаться. Да почему всё так?! Неужели уже ничего нельзя было изменить?! Видимо, народная мудрость о том, что просить прощения никогда не поздно, нагло лжёт! – Знаете, – напоследок сказала девушка, – Вы можете что угодно думать о моём поведении. Но если бы Вы много лет назад не бросались проклятьями, кто знает, возможно, сейчас всё было бы по-другому. Отец слишком доброжелательно поговорил с Вами в прошлый раз. Нужно было Вам нос сломать. *** А ведь она до последнего верила, что Александр отличался от её прежних ухажёров, не упускающих возможности поволочиться за каждой встречной юбкой. За месяц их плотного общения молодой человек не дал ей ни единого повода усомниться в своей верности. Но сегодняшним вечером показал своё истинное лицо. Стоило ей отлучиться на десять минут, как он пригласил на танец другую девицу. А после вовсе стал недвусмысленно ощупывать стройный стан своей новой знакомой и что-то шептать ей на ушко. Конечно, завтра он будет убеждать подругу, что она преувеличила, и что он «ничего такого не делал». Но на этот раз она поверит не его речам, а своим глазам. Девушка едва сдерживала слёзы. Бежала, не разбирая дороги, пока не услышала совсем рядом громкое ржание лошади. В следующую секунду её сердце пропустило удар. Сознание поплыло, и несчастливица упала на землю. – Ядрить твою в качель! – всплеснул руками упитанный мужик в заляпанном кафтане, кинув недобрый взгляд на всадника. – Что же вы молодых девчонок гробите! – Да я не хотел! – высокий светловолосый парень соскочил с лошади и с ужасом осмотрелся вокруг. – Откуда она здесь взялась? Ненормальная! По сторонам не смотрит! – А Вы, сударь, никак захмелевший? Вот и не смогли вовремя отреагировать. – Не моя в этом вина! Девушка… – позвал юноша и склонился над пострадавшей. – Как Вы? Скажите что-нибудь! – Что у нас за бардак везде творится! – заголосила дородная женщина в телогрейке. – Никакого покоя! То убьют, то надругаются, то покалечат! – Да всё с ней в порядке! Что вы всполошились? Мимо с задорными криками пробежали ребятишки. Молодой мужчина в дорогом смокинге удержал под руку свою впечатлительную спутницу, театрально ойкнувшую при виде отрывшейся ей картины. Вскоре зеваки полукругом обступили парня и барышню, голову которой тот держал на своих коленях. Через мгновение на неудачливого всадника взглянули зыбкие глаза шоколадного цвета. *** – Ну что, как твой приворот на яблоко? Сработал? – смеялся розовощёкий, русоволосый паренёк в отутюженном мундире, стряхивая пепел с папиросы. – Позавчера бросил всё к чёртовой матери, – поёжился от утренней прохлады его напарник – невысокий и темноволосый, помятый после непродолжительного сна. – Яблоко не сохнет, а гниёт. А моя ненаглядная продолжает жить со своей матушкой. – А ты с бубном у её забора попляши. Может, сработает. – Ну тебя, Измайлов! В любви нет стыда. – Чего кота за хвост тянем? – не выдержал виновник утреннего инцидента. – Меня допрашивать будут, нет? – Помолчите, попросил же! – глянул на него Измайлов и добавил: – из-за рядового несчастного случая нас в выходной день с утра пораньше на службу выдернули! – Я уже четвёртый день выспаться не могу! – охотно поддержал парня сослуживец. – Дмитрий Сергеевич, кстати, рассказывал, что в ранней молодости мог уснуть когда и где угодно. – Ой, опять Дмитрий Сергеевич! – докурив, юный жандарм зажевал листик мяты. – Прямо икона, тоже мне! Скоро замироточит! – Да что б тебя! Ещё и девяти утра нет, а ты уже всем вокруг недоволен! Послал бог товарища… – Что ты со мной всё поругаться норовишь?! Повисло напряжённое молчание. На губах у задержанного промелькнула мефистофельская ухмылка, паучьи пальцы сплелись, серые глаза впились в молодых служителей закона, прося о продолжении забавной перебранки. По коридору раздались тяжёлые шаги. – Тихо, Ильин идёт, – промямлил русоволосый парень и разогнал дым руками. На пороге возник статный мужчина лет тридцати. Он зевнул, пригладил торчащие светло-русые волосы, отряхнул сюртук и брезгливо поморщился, когда заметил, что носы его туфель слегка испачканы. Его голубые глаза смотрели вокруг устало и отстранённо. Сбросив с себя сонливость, опытный жандарм уселся за стол. – Вы опять табаком начадили, черти? – буркнул он, взглянув на своих подопечных. – Это, наверное, с улицы, – быстро нашёлся Измайлов. – Вентиляции ведь открыты. – Конечно! Воняет так, что хоть святых выноси. Кто тут у нас? – хмыкнул Ильин и обратил внимание на задержанного: – Боже, совсем мальчик. Что натворил-то? – На лошади неудачно покатался. Девушку сбил. Слава богу, не насмерть, но в больнице она недельку пролежит, – Измайлов передал наставнику одну из тетрадей. – Здесь всё расписано. – Ну понятно. Что ни день, то спаси и сохрани. А почему ко мне напрямую? Поляков где? Юрий Вячеславович который… Больного человека гоняете. – Мы побоялись, что Юрий Вячеславович не обратит должного внимания… – Всё, не продолжайте. Устал я от вас, – отмахнулся Дмитрий и обратился к задержанному: – Давайте, что ли, попишем. Полное имя, год рождения, место жительства. Мужчина всем своим видом олицетворял вселенскую тоску. Даже самое пустяковое дело в округе не обходилось без его участия! – Где-то я видел эту улыбку, – промолвил он, уловив язвительно-слащавое искривление губ парня. – Погодите-ка… – В день нашей свадьбы она познакомилась с господином Градским. Дай бог ему здоровья. Молодой аристократ шевелит запястьями, насколько ему позволяют верёвки. Выражение его лица на редкость безмятежно. Кажется, будь у него развязаны руки, он бы принялся подпиливать ногти и разглаживать штаны. – У Вас что, совести нет? Ильин, прекрати сейчас же! – властный окрик ныне покойного Виктора Семёновича заставляет юного жандарма прикрыть рот ладонью, во избежание очередного приступа смеха. – На чём я остановился? – губы задержанного расползаются в ухмылке, от которой всем присутствующим становится не по себе. – Вы записываете? – вывел его из оцепенения вопрос обвиняемого. – Альберт-Иоанн-Модест Владиславович Оболенский. – Вот оболтусы! Кто его сюда привёл? – повысил голос Ильин. Чёрт, как он сразу его не узнал?! Хотя неудивительно. Последний раз он видел сына своих старых знакомых около полутора лет назад. Но сейчас его осенило. Это ведь уменьшенная копия небезызвестного Владислава Константиновича! – Что надо употребить, чтобы дать такое имя ребёнку? – неслышно спросил розовощёкий парень, а затем добавил во весь голос: – А что не так? – Земля нам пухом, – буркнул Дмитрий Сергеевич. В следующую минуту по коридору раздались быстрые шаги. Молодые жандармы переглянулись. Дверь распахнулась, как от порыва мощного ветра, и в кабинет влетел блондин средних лет. – Ну и как это понимать?! – исполинским голосом рявкнул он. – Владислав Константинович, я Вас уверяю… – приподнялся со своего места Ильин. – Фамилии назовите! – красивые серые глаза впились в сжавшихся от страха новичков. – Так мы ведь… Ничего… – Фамилии, твою мать! – Владислав Константинович, прекратите! – вступился Дмитрий. – Не они его сюда привели. – Господи, не успела! – в кабинет вдруг вбежала девушка, от красоты и утончённости которой у юношей отвисли челюсти до пола. – Отец, не надо! – А если бы он её насмерть сбил? – только и смог пробормотать Измайлов. – Не они привели, значит? – не унимался Владислав. – Я один раз пальцами щёлкну, и вы все окажитесь на улице, – с этими словами он вынул из кармана и бросил на стол несколько купюр. – Девушке на лечение. Пойдём домой, сын. Дверь захлопнулась так резко, что с потолка что-то посыпалось. Со стола слетели бумаги, которые тут же подняла белокурая нимфа. – Простите, – шепнула она и сразу скрылась в коридоре. – Это что, настоящие? – присвистнул Измайлов, взглянув на купюры. – Положи на место! – Ильин хотел крикнуть, но у него вышел лишь жалобный писк. Из коридора между тем послышались звук затрещины и фраза: «Ай, больно!» – Ну, как я их? – горделиво улыбнулся старший Оболенский. – Есть ещё порох в пороховницах! – Чем ты кичишься-то? – уточнила Белла. – Вроде интеллигентный человек, а на служителей закона кричишь так, что стены дрожат. В чём они провинились? – Папа, я не виноват! – заявил Модест. – Она сама на дорогу выпрыгнула. – Пойдёмте отсюда, – отмахнулся отец семейства. – Настроения и так нет, а в этих стенах и подавно повеситься хочется. *** На дворе стояла середина осени. Шёл очередной год без Дарьи. Полгода, как Модест вернулся домой. Увы, за это время мало что изменилось в лучшую сторону. Владислав продолжал пить, кроме того, всё чаще хватался за сердце и жаловался на беспричинную усталость. Зато с Беллой Модесту удалось помириться почти сразу: сестра была очень благодарна ему за подаренную возможность вновь сблизиться с Евой. Калерия тоже вскоре привыкла к старшему брату, и теперь Модест вновь мог подкидывать её к потолку и показывать козу. И стоило юноше войти в привычный темп жизни, как на его голову свалилась новая беда в виде этой не смотрящей по сторонам девицы! Он не чувствовал за собой вины, но ровно через неделю подошёл к больнице, из которой её должны были выписать, и вот теперь стоял у крыльца, теребил в руках букет красных роз и прокручивал в голове всевозможные извинения. В отличие от отца и старшей сестры, парень пока заботился о сохранении своей репутации. Слава «ирода, который покалечил девушку и даже не попросил у неё прощения» ему точно была ни к чему. Нужная ему девица появилась на крылечке к полудню. Модест сразу узнал её тёмные волосы и простенькое платье. Даже сейчас незнакомка не смотрела под ноги и чуть не споткнулась о камень. – Девушка! – позвал Модест, натянув на лицо свою фирменную улыбочку. Юная особа подняла на него растерянные глаза, и светловолосый аристократ подумал, что она чем-то похожа на его покойную маму. – Здравствуйте. Я пришёл, чтобы попросить у Вас прощения. – Не нужно, – барышня сразу всё поняла. – Я сама виновата. В тот вечер со мной приключилась одна неприятность, я была очень расстроена и бежала как угорелая, не глядя на дорогу. Откровенно говоря, она уже не думала, кто здесь прав, а кто – нет. У неё были проблемы посерьёзнее: например, предстоящий разговор с тётей и навёрстывание упущенного за неделю учебного материала. – Но хотя бы цветы возьмите! – настоял Модест. – Подарите эту красоту своей подружке. Или маме. А я обойдусь. – У меня нет ни подружки, ни мамы, – пролепетал парень и почувствовал, как его душу обуяет невыносимая тоска. Пару секунд брюнетка виновато смотрела на него, а затем заговорила совсем другим тоном – сдержанным и ласковым: – Простите, пожалуйста. Я не хотела Вас расстраивать. Меня, кстати, Вера зовут, – наконец представилась она. – Не подумайте, я не имею ничего против букета! Просто, видимо, не привыкла к подаркам от малознакомых людей. Такая красота! Спасибо большое. Модест немного наклонился вперёд и оторопел. Духи его новой знакомой имели запах земляники; не той, что продавалась в лукошках у торгашей, – запылённой и несвежей, а чистой, прибитой дождём. Он совсем не привык к таким ароматам. У многих его подруг духи имели тяжёлые, тягучие нотки. А тут… прямо свежестью потянуло! – Альберт-Иоанн-Модест. – Ого! У Вас очень необычное и красивое имя. Извините, но у меня мало времени. Не переживайте за меня и ещё раз спасибо за цветы. Вера пошла своей дорогой, а Модест остался стоять с открытым ртом. Что с ней не так? Или с ним? Он привык, что барышни сами проявляли к нему интерес. А эта особа стала единственной, кто ушла от него, даже не намекнув на продолжение знакомства. Конечно, обстоятельства, при которых они встретились, мало походили на романтическую историю, но теперь парню ещё сильнее захотелось с ней подружиться. – Вера, скажите, когда мы встретимся в следующий раз? – напрямую спросил он. – А зачем нам встречаться? Мы ведь уже всё обсудили. – Понимаете, я полтора года прожил в Петербурге и относительно недавно вернулся в Москву. Прежним друзьям до меня уже нет дела, а новых найти я ещё не успел. Вот и подумал, почему бы нам с Вами не познакомиться поближе? Не беспокойтесь, у меня нет дурных умыслов. А приятное общение ещё никому не навредило, ведь так? – На этой неделе я не смогу, – ответила Вера. – Давайте встретимся в следующий четверг, в пять часов дня. Я буду ждать Вас около этой больницы, а потом уже определимся, куда пойти. *** – Ты куда так вырядился? – спросил Владислав, когда Модест застёгивал пуговицы на своём парадном смокинге. – На прогулку. – Ты смотри, оболтус. А то знаешь, как бывает: сначала вот так пуговички начищают и застёгивают, а потом отцами в пятнадцать лет становятся. – Пап, тебе ли говорить? – Подловить меня решил? Да, я тоже когда-то так наряды подбирал и волосы причёсывал. А затем Белла появилась… Я в молодости очень обаятельным был. А какие картины писал! И сейчас могу написать. Не веришь? Завтра в обед начну. Такой портрет сотворю, что сдохнуть можно… – Сотворишь, конечно, – засмеялся сын. – Да ты к обеду уже… никакой. Напьёшься до чёртиков и начинаешь на всех орать, пока за столом не уснёшь. – Не перечь отцу! – крикнул Владислав и ударил кулаком по подлокотнику кресла. – Вырастили на свою голову! Мама была бы недовольна твоими разговорами. – Она бы меня простила, – ничуть не сомневаясь, ответил Модест. – Ничего, вернёшься, я тебе такое устрою. Пожалеешь ещё… Тоже мне. Такие все умные! – Когда я вернусь, ты уже всё забудешь, – подобные угрозы юноша слышал неоднократно, но они никогда не приводились в исполнение. Он пошёл к выходу. Разговор с отцом не испортил его благодушного настроения. Парень решил не брать коня и прогуляться пешком. Через полтора часа он подошёл к назначенному месту. – «Я могу задержаться на пять минут», – заранее предупредила Вера. Да, знаем мы женские «пять минут»! Но она вправду появилась скоро. Кончики её завитых волос касались плеч, крепкий стан был затянут в тёмно-зелёное платье, а на руках и шее блестели жемчужные украшения. Модест ещё в прошлую встречу понял, что его новую знакомую нельзя назвать писаной красавицей: у неё были неправильная осанка, странный вкус в одежде и глуповатая улыбка. Но всё же, в ней было и что-то особенное и привлекательное. – Здравствуйте. Я, как видите, не опоздала. Простите, что назначила встречу в столь неподходящем месте, – Вера не решилась сказать «свидание». – Я рад, что мы встретились. И да, предлагаю перейти на «ты». Вот, это тебе, – улыбнулся Модест и протянул потупившейся девушке букет белоснежных цветов. – Мне? Спасибо большое. А у меня для тебя ничего нет. Но я исправлюсь. Что же получалось? Александр, с которым Вера дружила больше полугода, ни разу не расщедрился на подарок, а юноша с вычурным именем, которого она видела третий раз в своей жизни, просто так преподнёс ей уже два шикарных букета? – Не стоит благодарностей. Я бы подарил ещё что-нибудь, но для этого нужно знать, что ты любишь и чем интересуешься. Кстати, предлагаю прямо сейчас пойти на одно мероприятие… – Ой, нет! – Вера отказалась так стремительно, что Модесту стало не по себе. – Я бы предпочла просто погулять. Предложения «куда-то сходить» и «что-то купить» немало смущали Верочку и словно навязывали ей обязательства дальнейших встреч и развития романтических отношений. А сейчас она была слишком сосредоточена на учёбе и подавлена прошлыми неудавшимися романами. К тому же, тётя говорила, что кавалеров нужно по себе выбирать, а с этим юношей они явно были по разные стороны баррикад. – А ты где-нибудь учишься? – спросила Вера, когда они двинулись по улице. – Не срослось. Я уже говорил, что недавно вернулся из Петербурга. Там дедушка устроил меня в лучшую гимназию, но какой из меня гимназист? Я слишком свободолюбивый. – Странно, – пожала плечами Абрамцева. – Сейчас все, наоборот, стремятся стать образованными. Я, например, трачу очень много сил на учёбу. Меня так воспитывают… – А меня воспитывают по-другому, – неожиданно для себя огрызнулся Модест. И зачем было поднимать столь неоднозначную тему и портить прогулку? – Мой отец говорит, что детей не стоит изводить научными трактатами, множественными репетициями и прочей ерундой. Лучше дать им возможность заниматься тем, что им по сердцу. Моя сестра с детства увлекалась живописью, родители её всячески в этом поддерживали, а полгода назад она организовала первую выставку своих картин. А те, кого с детства пичкают и углублённой математикой, и песнями, и иностранными языками, не оставляя возможности выбора, годам к семнадцати становятся совершенно измождёнными. – Не знаю, – буркнула Вера. – Я не согласна с этим. – Всезнайки рано взрослеют, у них нет детства, нет юности. Есть только затуманенный разум и сломанные приоритеты. Такие ребята не боятся пропустить встречу со своим другом, который приезжает в их город раз в месяц, но зато смертельно боятся опоздать на урок иностранного языка, который проводится каждый день. – Хотя… Да, ты в чём-то прав. Моя старшая сестра в своё время была очень умным ребёнком, гордостью родителей. Но теперь я вижу, что она несчастна. Вышла замуж на отставного офицера, он её таскает по мероприятиям, хвастается ею перед друзьями. А она кланяется всем подряд, но в глазах у неё – зелёная тоска. Она может поддержать почти любую тему разговора, но я ни разу не слышала азарта, любопытства в её голосе. А твои родители придерживаются нетрадиционных взглядов в воспитании детей. – Это точно, – согласился Модест. – Отец стал для нас с сёстрами лучшим другом. Мы можем чем угодно с ним делиться, и знаем, что он нас всегда поймёт и поддержит. Они ещё немного поговорили о семьях друг друга, и Альберт-Иоанн-Модест узнал, что его новую подругу в большой город отправили родители, для образования и поиска достойного жениха. Жила она у тётки, которая «вроде не злая, но характер сложный», днями напролёт штудировала учебники, и, несмотря на занятость, мучилась от мысли, что её существование бессмысленно. – Понимаешь… – после получаса прогулки произнесла Вера. – Когда-то у меня был хороший друг по имени Алексей. Так вот, он поражался тому, что члены моей семьи ничем не заняты. Мол, отец только и делает, что играет в карты и ворчит на домочадцев, мать праздно проводит время, да и я – тоже. Мы уже давно не общаемся, но у меня в ушах всё ещё звенит его фраза: «Дело делать надо!» А ещё слова сестры о том, что «вселенная не терпит пустоты». Модест сразу понял, что на самом деле скрывалось за Вериной увлечённостью учёбой: это было желание доказать самой себе и всем вокруг, что у неё внутри – не пустота. В этот момент новая знакомая понравилась юному дворянину ещё сильнее. Даже удивительно – изначально она показалась ему преисполненной снобизма дурочкой, но стоило ей сказать буквально пару фраз, как он увидел в ней свою родственную душу. – Но я всё равно вырос довольно умным человеком, – добавил Модест. – Я владею несколькими иностранными языками. Французский очень нравится. Красивый, мелодичный. Merci beaucoup! Да и книг много прочёл. А то, что не нашёл своего призвания, – какие мои годы? Всё впереди. Они гуляли до глубокого вечера. Временами Веру было непросто разговорить, но подкованность и обаяние Модеста в итоге делали своё дело. Так, он узнал даже о том, что бабушка его новой приятельницы была удивительным человеком – крестьянкой, которая сочиняла стихи, играла на клавесине и знала английский язык; так её воспитала крёстная мать, жена богатого помещика. Юноше казалось, что он мог слушать Веру бесконечно долго. В его душу закрадывалось неизвестное доселе чувство. Да, для глубокой любви требуется много времени. Но для влюблённости – достаточно лишь одного взгляда. Казалось, даже зрачки Модеста приняли форму сердца, а мозг провоцировал его говорить нелепости. Расставаться ребятам не хотелось, но они условились впредь встречаться как можно чаще. *** Отношения Беллы и Евы после воссоединения стали развиваться ещё стремительнее. Белочка ни за что не захотела отпускать от себя возлюбленную, поэтому певица поселилась в её комнате. Первое время Белле было страшно, ведь сожительство – это очень серьёзный шаг, можно сказать, начало семейной жизни. Но Нева успокоила избранницу, сказав, что их любовь никогда не скатится в рутину, так как для творческих людей это – путь на эшафот. Обещания последней оправдались, их отношения и не думали становиться скучными. Возвращение главной музы дало новый толчок вдохновению Евы. Зная, что из зала на неё смотрели её самые любимые глаза, она готова была вложить душу в каждый куплет. Ева не ломала голову, думая, как лучше выразиться. Прилично: «лучшей подруге», «духовной сестре» или же рискованно: «любимой девушке». Она просто провозглашала: «Эту песню я посвящаю своему самому близкому человеку!» По рядам сразу же проходил гул, зеваки оглядывались в поисках солидного мужчины, посылающего на сцену воздушные поцелуи, но не находили его. А скромная Изабелла лишь утирала слёзы и чуть заметно кивала. Художнице казалось, что она знала Еву всю свою жизнь и не расставалась с ней ни на миг. Каждое её утро начиналось с поцелуя, чашки свежезаваренного чая и милого ворчания: – У тебя опять бессонница? Я чувствовала, как ты ворочалась ночью. Вечером будешь пить тёплое молоко с мёдом, отговорки не принимаются. Нева периодически видела сны, в которых они снова ссорились, кричали друг на друга и расставались. В такие ночи она, просыпаясь, боялась трогать подушку рядом. А вдруг это правда, и стоит ей открыть глаза, как она вновь обнаружит себя на драном матрасе какого-то гадюшника? И только когда её пальцы утопали в белоснежных локонах, молодая женщина чувствовала себя самой счастливой на свете. За пару месяцев Ева из «беспутной лярвы» превратилась в хранительницу домашнего очага. Её поношенные концертные наряды сменились шикарными платьями, а на руках и шее заблестели драгоценности. Певица помнила о том, что их примирение с Белочкой наступило с лёгкой руки Модеста, и считала, что обязана ему очень многим. Парень не любил принимать подарки и говорил, что лучше бы Ева тратилась на дочь, но иногда не решался перечить и благодарил приятельницу за новые часы или галстук. Вопреки опасениям Изабеллы, Анюта сразу вспомнила её. А на вопрос девочки: «где ты была всё это время?» дворянка ответила, что они с её мамой были вынуждены пожить в разных городах, зато теперь никогда не расстанутся. Художественная деятельность старшей дочери Владислава и Дарьи пошла в гору. Через три месяца она организовала вторую выставку своих картин и на этом не остановилась. Её замечали, приглашали на приёмы, её имя обрастало загадками и легендами. Кто-то говорил, что господин Оболенский нарочно прятал красавицу-дочь от женихов, кто-то, напротив, утверждал, что светловолосая красавица давно вышла замуж, но это событие не предавалось огласке. Некоторые разносили слухи, что автором картин на самом деле являлась не Белла. Находились даже те, кто считал, что барышня продала душу за умение рисовать. Не меньше домыслов возникало и по поводу отношений Беллы с её «подругой», которая сопровождала её везде и всюду. Поначалу девушки скрывали свои отношения, но вскоре поняли, что чувства – это как лихорадка или насморк; и долго прятать их бесполезно. Напарники Евы по сцене так привыкли к белокурой нимфе, постоянно порхающей где-то неподалёку, что, не застав оную, часто спрашивали певицу: «Ева, а где твоя Снежная королева?» И теперь только слепой не замечал той прочной связи, в которой присутствовали и нежность, и страсть, и романтика. *** Что касалось Модеста, он не торопил события и стал первым членом семьи, чьи романтические отношения на начальном этапе можно было назвать здоровыми и гармоничными. Изабелла то устраивала своей избраннице сцены ревности, то плакала в ванной. Родители буквально сошли с ума от своей чрезмерно пылкой любви. А Модест не терял голову от чувств к Вере, но это не помешало ему в полной мере испытать прелесть юношеской влюблённости. Он стал ещё тщательнее следить за своим внешним видом, не опаздывал на свидания, приносил Абрамцевой букеты и милые безделушки, рассказывал ей о своей жизни и с удовольствием слушал её истории. Вера оказалась очень мудрой, интересной девушкой. Она могла поддержать многие темы разговора, восхищалась композиторами прошлых лет, а, услышав от Модеста какое-либо незнакомое слово, без стеснения просила объяснить его смысл. Модеста привлекли непосредственность и честность юной дворянки: она не охотилась за деньгами, ей было плевать на его происхождение, и в этом она напоминала парню его маму. Некоторое время ребята не переводили дружеские отношения в любовные, но всё решилось само собой. Однажды, стоя посреди заброшенного сада, они поцеловались. Лёгкое касание губ, как первый мазок кистью на чистом холсте; как тёплый ветерок, наполняющий сознание новизной и непомерным смущением. Модест не спешил знакомить Веру со своей семьёй. Старшая сестра была занята устройством своей личной жизни, а отцу вовсе ни до чего не было дела. А может, он просто предчувствовал, что надолго эта влюблённость с ним не останется. Где-то через полгода парень понял, что отношения начали его утомлять. Прогулки давно приелись, а появляться на светских мероприятиях Вера отказывалась. Абрамцева была очень неуверенна в себе и ему приходилось по несколько раз на дню убеждать её, что она привлекательна, а неправильная осанка и полнота в плечах её ничуть не портят. Но за скромностью Веры также скрывалось упрямство. Например, она не хотела менять свой гардероб, а попытки поговорить об этом заканчивались криком: «Ты считаешь, что у меня вкуса?!» Модест не крутил романы на стороне, ничем не обременял свою спутницу, но в какой-то момент их отношения просто перестали сдвигаться с мёртвой точки. Виноваты были оба, что ни говори. Но и разрывать союз Оболенский не хотел, ведь Вера всё ещё была ему дорога. Подумав, Модест решил устроить несколько нетипичных свиданий: например, на крыше высокого здания или на природе. И если это не добавит никакой новизны и романтики – наверное, всё же будет лучше отпустить друг друга. *** В поведении и душевном состоянии Владислава почти ничего не изменилось. Только всё чаще ему стали досаждать боли в сердце, обычно появляющиеся ранним утром. Оболенский понимал, что это – последствия сильного потрясения, усугублённого алкоголизмом, и что ему нужно браться за своё здоровье, но у него по-прежнему не было сил прервать этот замкнутый круг. Кроме того, его мучила бессонница, а вместе с ней и галлюцинации. Он уже усвоил правила поведения в таких случаях: не светить лампадой в темноту, не обращать внимания на голоса и звуки капающей воды, не подходить к зеркалам, а ещё лучше, – забиться в угол и переждать наваждение. Большую часть времени Владислав проводил в своей спальне. Вливал в себя литры алкоголя, перечитывал письма, заполнял дневник: «Я просто гнию в этой холодной комнате. Все цветы здесь завяли. Сегодня думал выйти в люди; даже приказал девкам постирать и погладить свой плащ. Но вспомнил, что к каждому выходу из дома мне нужно подготавливаться за несколько дней: отоспаться, избавиться от симптомов похмелья, убрать круги под глазами. К чёрту, слишком сложно. Тебя очень долго нет рядом. А я до сих пор ношу обручальное кольцо, но уже на безымянном пальце левой руки». Он всегда чувствовал ненавязчивое присутствие младшей дочери. Маленькая девчушка с большими глазами на беломраморном личике – будущая аристократка с известной фамилией, ну а пока – тёплый комочек, не дающий ему сойти с ума. В её присутствии галлюцинации приходили редко, но метко. Однажды это случилось, когда из пожелтевшего от времени конверта выпала прядь тех самых иссиня-чёрных волос. – И в кого ты превратился? – поразил Владислава в самое сердце мелодичный голосок. Вдовец завертел головой. На краю письменного стола сидела его первая и последняя возлюбленная. Чуть растрёпанная, в домашнем платье и тапочках… Она совсем не изменилась. Даже шрамы на её руках никуда не делись, и глаза горели дьявольским огоньком. – Ты? Не сиди здесь. Сквозняки… Вредно. Дочь бросила на отца озадаченный взгляд. – Зачем ты так запустил себя? Владислав уронил голову на стол. Он не мог поговорить с женой, так как знал, это испугает Калерию, но и прогонять наваждение у него не было ни сил, ни желания. – Я не пережила то, что пережил ты, но уверена, что ты справишься. Я скучаю по тебе. – Скажи, тебе не было больно, когда ты… ушла? – Нет, что ты. Здесь хорошо: тепло и очень светло. Наверное, душа моя стала чистой. Все, кого я обидела, меня простили. И ты прости… За то, что я тебя бросила. – Что мне делать? – в вопросе Владислава собрались все крёстные муки. – Страдания почти закончены. Оболенский потёр глаза и видение исчезло. В тот же вечер он до хрипов в горле рассказывал Калерии о маме. Дочь слушала его с неподдельным интересом, хотя ещё многого не понимала. – Она была до того красива, что дыхание замирало. А взгляд у неё был грустный и одновременно нежный. Казалось, она вся была соткана из противоречий. Калерия поднимала взор на портрет в золотистой рамке, и ей казалось, что об изображённой на нём женщине она узнала задолго до своего рождения, пусть это и звучало глупо. Она точно видела её, но не помнила, где; может, в одном из своих снов? – Для меня всегда было загадкой, как в такой маленькой и хрупкой девушке помещалась такая лавина чувств. Если она любила, то до гробовой доски. Если ненавидела, то до скрипа зубов. У неё ни в чём не было золотой середины... А вскоре вышел указ об отмене крепостного права, ставший потрясением для большинства господ, но не для Оболенского, который распустил своих крестьян с лёгким сердцем. Во-первых, он и так взваливал на себя многие домашние дела, не до конца доверяя крепостным, а во-вторых, не хотел подвергать опасности их здоровье и даже жизни. У него изредка случались вспышки гнева, во время которых его разум не поддавался контролю; и если дети всё же могли избежать этого ужаса, то невольные люди – вряд ли. С Владиславом остался только Тимофей, который так привык к своему барину, что уже не видел жизни без него, и Ефросинья. После похорон Дарьи немолодая женщина заболела, слегла и пережила свою обожаемую госпожу всего на три года. Владислав приказал похоронить крестьянку в дорогом гробу, заказал по ней панихиду, а потом ещё долго вспоминал, сколько хорошего сделала для них с женой эта простая женщина. *** В один из осенних дней Модест привёл Веру на берег реки. Стояла чудесная погода, в любой мелочи пейзажа можно было обнаружить невероятные явления. Сплетения верхушек деревьев напоминали узоры на стёклах, оставленные морозом, располагающийся рядом пролесок можно было сравнить со сказочным миром. Юноша поставил палатку, расстелил покрывало, достал сладости и закуски, но есть ему не хотелось. Он смотрел на Веру и понимал, что сегодня она выглядела особенно привлекательно. Её зелёное платье навевало мысли о чём-то тёплом и летнем, составляющим контраст холодным денькам, поджидающим их в скором времени, завитые волосы колыхались на ветру, на щеках играл озорной румянец. – Послушай, почему ты не знакомишь меня со своими родными? – вдруг спросила Абрамцева. – Почему тебя это взволновало? – вопросом на вопрос ответил Модест. – Раньше мы не поднимали таких тем. – Просто хочу поговорить с тобой откровенно. Ты меня стесняешься? – Дело не в этом! – он готов был отдать многое, лишь бы не слушать приевшееся «со мной что-то не так? Ты думаешь, я некрасивая?» – Во-первых, я не хочу торопить события. Знакомство с семьёй – это очень серьёзный шаг. – А у нас с тобой всё несерьёзно? – обиженно хмыкнула Вера. – Дай мне договорить. Этот шаг словно толкает на скорый брак и создание своей семьи. А в мои ближайшие планы это не входит. Ну не смотри так на меня! Это вовсе не значит, что я хочу менять девушек как перчатки. Я просто считаю, что нужно уметь наслаждаться моментом. Мы молодые, красивые, влюблённые. Почему бы нам не отложить свадьбу и детей года на три-четыре? Нам ведь даже восемнадцати нет. – Не знаю, – поджала губки Вера. – Я, например, готова уже сейчас отдалиться от тёти, жить с тобой в небольшом домике, выращивать мяту на подоконнике, купаться в реке. Разве не здорово? Альберт тактично промолчал. Его никогда не привлекала романтика простой жизни. В будущем он видел себя исключительно важной персоной, у которой всё «чистенько, аккуратно и очень дорого» – именно таким раньше был его отец. – И я уже говорил тебе, что несколько лет назад у меня умерла мама, – продолжил юноша. – А папа после её смерти начал пить. Я не могу привести тебя к нему, потому что он не всегда нормален. Понимаешь? – А потом ты будешь говорить, что наши отношения не сдвигаются с мёртвой точки! Они и не сдвинутся, если ты и дальше будешь прятать меня от своей семьи. Моя тётя – женщина с очень непростым характером. Но я всё равно готова познакомить вас хоть завтра! – Вера, давай сменим тему? Ей-богу, сколько можно? Я устроил нам свидание на берегу реки, принёс всё необходимое, а что получил в ответ? – Модест, вот ты всегда так делаешь! – Абрамцева с трудом сдерживала слёзы. – Когда я пытаюсь обсудить наши отношения, то слышу от тебя либо насмешки, либо обвинения. Хочешь сменить тему? Хорошо, давай беседовать о погоде. Не слишком банально? – Слишком. Не хочешь поговорить о государстве? – Меня это совсем не интересует. Модест выглядел раздражённым и подавленным. – Наверное, ты во мне разочаровался, – заявила Вера. – Вовсе нет, – ответил юноша и вдруг сделал избраннице комплимент: – Знаешь, твои щёки напоминают наливные яблочки. А ещё у тебя очень красивые бёдра. – Ты не должен так говорить, – смутилась Абрамцева. – Это не совсем прилично. На недавно безмятежном небе вдруг закружились свинцово-серые тучи. Солнце, будто растерявшись, скрылось за их тяжёлыми боками. – Вот чёрт! – выругалась Вера и принялась собирать закуски. – Прости, но я с самого начала подозревала, что это свидание не закончится ничем хорошим. – Откуда я знал, что погода подведёт? – огрызнулся Модест, перебираясь в палатку. – Ты постоянно всё критикуешь! Лучше бы сама что-нибудь предложила. Сверкнула молния. Последовавший за нею гром не оставил сомнений, что сейчас на землю обрушится ливень. Первые капли мгновенно поглотились пересохшей почвой. Вера хрустела яблоком, прижимаясь к стенам палатки, а Модесту кусок в горло не лез. Он думал о том, что совсем не создан для любви. – Прости, что я такая несговорчивая, – вдруг извинилась Абрамцева. – Да о чём разговор. Парень хотел поговорить о необходимости взятия перерыва в их отношениях, но сейчас был не самый удачный момент. Далёкие раскаты грома и шум дождя настроили его на умиротворение. – Если ты не против, я вздремну, – сказал он. Вера свернулась клубочком, наблюдая за избранником, который накинул на свои плечи покрывало и сразу размеренно засопел. А она не могла уснуть из-за холода и страха перед грозой. – Модест… – через десять минут пискнула барышня, стараясь не стучать зубами. – Я замерзаю. Модест открыл один глаз, откинул край одеяла и впустил её к себе. Вера припала к его груди и стала слушать удары чужого сердца. Альберт-Иоанн-Модест попытался снова уснуть, но тщетно; ему не давали покоя будоражащие воображение картины. Он поцеловал девушку в лоб. И зачем он на неё сорвался? В чём она провинилась? Руки сами потянулись к тёплому телу. Прикоснувшись к возвышению чужой груди, он уже не мог ни о чём размышлять, и стал быстро стягивать с подруги платье. – Что ты делаешь? – вздрогнув, спросила Вера. – Пытаюсь согреть тебя, – ответил Модест, слегка укусив её за шею. – Ты же говорил, что не станешь настаивать. Пока я сама не буду готова… Тонкие пальцы скользнули ниже. Оперевшись о локоть, Модест обнял девушку одной рукой и приник к её губам поцелуем, не дав ей договорить. Им сразу же овладело изумительное чувство, заставившее его забыть обо всём на свете: и о споре, и о невыясненных моментах их отношений. Теперь Вера дрожала не из-за холода. У Модеста были очень трепетные руки и горячее дыхание. Он целовался так упоительно, что ей совсем не хотелось его останавливать. Юноша задержал руку на округлых бёдрах и подтянул её под себя. Девушка ойкнула, и её ладони заскользили по его шее и плечам, изучая худощавое тело. – Я это себе по-другому представляла. В иной обстановке. Но… не останавливайся. Серые глаза Модеста раскрылись в ожидании чего-то нового и прекрасного. И Вера поняла, что отныне связана с ним навечно. *** Ветер согнал дремоту с Модеста, и он стал разглядывать посапывающую в его объятиях девушку. – «Что я натворил?» – промелькнула в его гудящей голове отчаянная мысль. Можно было свалить вину на Веру, заявив, что она соблазнила его своими чарами, но правда заключалась в том, что он – несдержанный идиот. И если раньше они могли выйти из отношений без потерь, впоследствии вспоминая друг о друге с благодарностью, то теперь он окончательно привязал к себе женщину, которая ему была не очень-то нужна. Вера открыла глаза и в замешательстве осмотрелась вокруг. Модест не выглядел торжествующим и самодовольным, но её это не успокоило. – Дождь закончился, – бросил парень. – Пора идти домой. Абрамцева стала натягивать платье. Всё шло не так! В глубине души она ждала, что Модест начнёт её обнимать, целовать, а то и попросит стать его законной супругой. Но юноша вёл себя так, словно теперь она значила для него не больше, чем выжатый лимон. Вера и раньше ошибалась в отношениях с мужчинами, но никогда прежде не допускала настолько фатальных ошибок. – Почему ты молчишь? – наконец не выдержала она. – Что-то не так? Альберту хотелось сорваться и задать ответный вопрос: «А разве что-нибудь так?!» – Ты воспользовался моим доверием, лишил меня невинности, а теперь молчишь? Это очень приятно, спасибо! – Вера, прости! Я даже не знаю, как тебе объяснить. – А что тут объяснять? Хочешь сказать, что у нас ничего не получится? – Я привёл тебя сюда совсем с другой целью. Я хотел обсудить наши отношения и решить, куда нам двигаться дальше. Мы с тобой очень разные. Многие считают, что противоположности притягиваются, но… Прошу, не плачь! Ты всё неправильно поняла! Я от тебя не отказываюсь, особенно после того, что сегодня между нами произошло. Мне всего-навсего нужно время, чтобы всё обдумать. Давай сделаем перерыв в две-три недели. – Для дураков твои перерывы придумали, – огрызнулась Абрамцева. – Чтобы было, куда вернуться, если не найдёшь вариант получше. Расстаёмся, значит, расстаёмся. – Вера, не руби с плеча. Я не хочу с тобой расставаться! Это – не конец отношений. Это – середина. Нет ничего плохого в том, что мы чуть-чуть отдохнём друг от друга. – Любящим людям не нужен отдых друг от друга, – каждая фраза Модеста буквально резала Веру без ножа. – Что ты ходишь вокруг да около? Мне это надоело. Я пойду домой. – Вер, подожди! – окликнул бедняжку Модест и достал из кармана своих штанов несколько купюр. – Я сегодня не успел купить тебе подарок. Возьми деньги, выбери себе что-нибудь; просто так, для поднятия настроения. Губы Веры задрожали. Неужели Модест принял её за продажную девку? Стоило им сблизиться, и сразу, на тебе в морду деньги?! Ну уж нет! Теперь точно всё! – Мне от тебя ничего не нужно. Извини за навязчивость. Всего хорошего. – Через две недели увидимся! – крикнул парень, но барышня уже направлялась прочь от палатки. *** Дорога домой показалась Модесту тропинкой к эшафоту. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким разбитым. Другой бы на его месте гордился собой: овладел привлекательной девушкой, тут же вычеркнул её из своей жизни, а что будет дальше – не его проблемы. Она ведь всё равно ничего не докажет. Но в его душу словно смачно плюнули. Ещё и отец спустит с него три шкуры за слишком долгое отсутствие дома! – Юноша! Постойте, пожалуйста! Парень оглянулся на звук голоса. На скамейке сидел пожилой мужчина – приземистый, с лысиной, в дорогом костюме, с пенсе на носу. Модест приоткрыл рот. Где-то он его видел… – Добрый день, – сказал мужчина и сам подошёл к нему. – Вы меня, наверное, не помните, но я Ваш дедушка. Вам мама ничего обо мне не рассказывала? Или папа? Хотя хорошего они, конечно, могли рассказать мало. Вас, кажется, Модестом зовут? – Замечательно, наверное, начинать разговор с родным внуком с вопроса о его имени, – на губах Модеста промелькнула инквизиторская ухмылка. – Где же Вы раньше были, дедушка? – Много лет назад я совершил огромную ошибку, – удручённо ответил Григорий Александрович. – А сейчас прозрел. Но лучше поздно, чем никогда. Знаете такую идиому? – А Вам не кажется, что это глупо? – Прошу, выслушайте меня… – Никогда больше сюда не приходите, – тон внука был настолько хладнокровен, что у дедушки сжалось сердце. – Нам не о чем разговаривать. Только проблем себе наживёте. Если отец узнает, что Вы вот так подлавливаете его детей и досаждаете им странными вопросами, он придёт в неописуемую ярость. Бог Вас простит. Не дожидаясь ответа, Модест быстрым шагом пошёл к дому, а вскоре перешёл на бег. Григорий Александрович лишь утёр проступившие слёзы краем платочка. *** – Я тебе что сказал? Чтобы ты в восемь дома был, как штык! А тебя до десяти вечера носило чёрт знает где! – разорялся Владислав, с трудом ворочая языком. – Виноват я, конечно. Ох как виноват! Обещал Дашеньке детей поднять, а сам ращу оболтусов. Будут мне мучения на том свете за это… – Как будто тебе не хватает мучений на этом свете, – съязвил стоящий напротив Модест. – Перестань, папа. Я не сделал ничего ужасного. Подумаешь, задержался ненадолго! – Дома ему не сидится… – продолжил глава семьи, наливая водку в стакан. – Всё так и норовишь улизнуть! Тебе истории со сбитой девушкой не хватило? Хочешь новых приключений на одно весёлое место найти? Неблагодарный идиот! Глаза Модеста расширились, губы подобрались. Он привык к тому, что отец часто срывался на домочадцев. Изабелла объясняла это пиком его душевной болезни. Однако, оскорбления и несправедливые обвинения – это уже слишком. Лучше бы родитель последовал его «совету» и заснул за столом после второй бутылки! – Ты что говоришь? – угрожающе зашипел юноша. Он – не Белла, и втаптывать себя в грязь не позволит. – У тебя уже мозги из-за водки набекрень! Знаешь, пап, я раньше не верил, что человек может быть пьяным каждый день, но ты меня переубедил! Да если бы мама видела, что ты творишь, она бы ужаснулась! Детей оскорбляешь, в усадьбе бардак развёл! Ты хочешь со мной поругаться? Я тогда с тобой вообще не буду разговаривать! Владислав стиснул зубы от нестерпимой боли. На этот раз закололо не в сердце; это заныла гниющая, но ещё живая душа. Ему захотелось заплакать, но слёз не было. – Пап, что с тобой? Модест не чувствовал с родителем такой прочной связи, как Белла. У них всегда были расхожие взгляды на жизнь. Старшая сестра писала с папы портреты и готова была цитировать каждое его слово, а он воспринимал отца просто как интересного человека, но не авторитета. Папа красивый, вкусно пахнет миндалем, смешно шутит, а ещё они с ним похожи как две капли воды; и не дальше этого. Но именно в такие моменты юноша понимал, что никого ближе отца у него не было. – У тебя что-то болит? Не молчи! Владислав столкнул бутылку со стола. Жалобно звякнув, та разлетелась на осколки. На некогда благородном мужском лице появилось выражение беспомощности. – Сын, прости меня, – выпалил старший Оболенский, и Модест застыл на месте. – Ты во всём прав. И пью я каждый день, и перед мамой мне должно быть стыдно… – Да что ты, пап… Сын подвинул стул, сел рядом. Последний раз он плакал полгода назад, когда вспоминал свою прошлую жизнь. Казалось, только огромные трагедии и скорбь могли довести его до эмоциональной распущенности, но сейчас в его носу предательски защипало, а горло сжалось. – Это ты прости. Вот кто меня за язык потянул? Ты же просил самую малость – вернуться домой вовремя. Провинился, ещё и рот открываю. Владислав очень боялся одиночества, и того, что дети вскоре покинут его. Говорил, что готов отпустить их в любую минуту, но у самого душа разрывалась. Ведь у него больше никого не было. Наверное, поэтому он так остро реагировал, когда сын или дочь задерживались после прогулок. – Всё хорошо, пап, – ломающимся голосом вымолвил Альберт. – А помнишь, как ты мне в детстве козу показывал? – Это которую? Мизинец и указательный палец, выставленные вперёд? – Да. Когда я не слушался, ты говорил, что сейчас придёт коза. Знаешь, мы с тобой столько пережили вместе. Нам ли ссориться? И да, раз уж мы разговорились… Я хочу познакомить тебя со своей подругой. Мы с ней довольно долго общаемся, и не исключено, что вскоре наша дружба перерастёт во что-то большее, – он решил пока умолчать о подробностях. – Она милая девушка, уверен, что вы найдёте общий язык. А то как-то неправильно получается. Будто у меня совсем родственников нет. – С таким родственником, как я, лучше никого не знакомить, – понуро усмехнулся Владислав. – Но если для тебя это важно, пусть приходит. Только предупреди меня заранее. Чтобы я успел привести себя в божеский вид. *** Склонившись над миской, Белла тщательно перемешивала розоватую смесь. На лице девушки играла улыбка. Именно таких вечеров ей не хватало с момента смерти мамы: когда в камине догорали поленья, за окном шумел ветер, а в столовой было уютно, и все занимались общим делом. Владислав сидел напротив и неспешно цедил водку. Видел бог: он не пил, а лечился. – Пап, слишком густо получается, – сказала дочь и придирчиво осмотрела основу для пирога. – Муки много. Давай воды добавим? Или ещё одно яйцо вобьём? – Где густо-то? – заглянул в миску Оболенский. – Чёрт, и правда густо… Сидящая в кресле-качалке Калерия громко рассмеялась. Она ничего не смыслила в готовке, но ей нравились сосредоточенные лица членов семьи. – Так ты кисель плохо раскрошила. Вот горе луковое! А эту часть вообще не нужно в пирог добавлять, – Владислав потряс пакетиком с киселем. – Дочь, высыпь это в другую кастрюлю. Где лимонный сок? Подожди, а куда ты сыпешь? Белла добавляла оставшуюся часть земляничного порошка в тесто. – Что-то не так? – спросила она, уловив претензию в вопросе отца. – Я сказал, что остатки нужно высыпать в отдельную кастрюлю. Моя ж ты бестолочь! Чем кисель заслужил такое издевательство? Давай сюда миску. Мужчина видел, что дочь хотела о чём-то его спросить, но не решалась. – Пап, а расскажи о маме, – наконец заговорила Белочка. – Вернее о её… проблемах. Она ведь не всегда была уравновешенной. Мне важно это знать, потому что… – Не было у мамы никаких проблем! Она была странным, но прекрасным и здоровым человеком. Владислав понимал, что отрицал очевидное. Но он и при жизни Даши не всегда мог беседовать о её психических проблемах, а после её смерти вовсе поставил табу на эту тему. – Пап, я не просто так спрашиваю, – слегка вспылила девушка. – Мне необходимо знать, насколько всё серьёзно, потому что у меня тоже случаются видения. Если копнуть глубже, они были и в глубоком детстве. Владислав насторожился, но был вынужден признать, что слова дочери его не особо удивили. – Недавно мы с Евой поссорились. Я приревновала её к какому-то молодому человеку, пошла в ванную, чтобы успокоиться, и заметила, что моё отражение… отличалось от действительности. На мне была серебряная цепочка, а в зеркале – золотая. Мне не было страшно, просто… непривычно. Я сразу поняла, что проблема не в зеркале, а в моей голове. Странно, но за долгие годы Владислав так и не научился давать дельные советы на данную тему. Обычно он лишь делал вымученное лицо и цедил сквозь зубы: «Мне неудобно заводить этот разговор!» Вот и сейчас – дочь хотела поговорить о важных вещах, а он отмалчивался. – Я несколько раз не могла понять, где заканчивалась голова и начинались ноги прохожего. Ещё видела, как человек шёл по сырой земле, но не оставлял следов; а потом зажмуривалась на мгновение, собиралась с мыслями, глядь, а следы всё-таки были. Я не могу сказать, что меня это сильно тревожит. Но ведь это ненормально. – А кто в нашем мире нормален? – спросил родитель. – Когда мы только начали жить с твоей мамой, я пробовал искоренить её проблемы с помощью медикаментов. Но они наносили урон уже физическому здоровью: у неё пропадал аппетит, появлялись проблемы со сном, речь становилась замедленной. И после я решил, что самый верный выход – просто не доводить её до состояния эмоциональной распущенности. Избегать ситуаций, которые могут спровоцировать приступ, свести до минимума её общение с подозрительными людьми, освободить её от отягощающих обязанностей. Как видишь, это помогло. Большую часть времени мама была спокойна и доброжелательна. – Пап, ты держись. Не волнуйся… Изабелла уже пожалела, что завела столь непростой разговор в такой трогательный вечер. – Просто держи себя в руках. Почувствовав приближение истерики, выйди на улицу, вдохни свежего воздух полной грудью, пробеги пару кругов вокруг дома. – Спасибо большое. Знаешь, я даже Еве боялась в этом признаться. А вдруг она бы испугалась и решила, что сумасшедшая ей не нужна? – Глупости, – решительно отмахнулся Оболенский. – Любящего человека это не остановит. Я относился к проблемам твоей мамы, как… к особенностям характера, что ли. Мол, да, она неуравновешенна, ну и что? А в богоугодных заведениях всё равно понятия не имеют, как лечить подобные недуги. У них семь бед – один ответ: они пытаются искоренить всё с помощью наркотических веществ, тем самым порождая уже наркозависимых больных. Знаешь, у мамы был дневник; я узнал о нём уже после её смерти. Там есть несколько советов на тему того, как справиться с припадками. Я не буду показывать тебе все её записи – это очень личное, надеюсь, ты поймёшь. Но эти страницы, так и быть, вырву и принесу к завтрашнему утру. Они тебе пригодятся. *** – Ты напряжена. Что-то не так? – спросила Ева, с нежностью глядя на свою возлюбленную. – Всё в порядке. Просто здесь очень много людей. Запахи кожи, парфюма и табака Шахерезады дарили Белле незабываемые ощущения. Барышня ещё раз оглядела гримёрную и поёжилась от шума, доносящегося из-за двери. – Успокойся, – Ева сжала чужие тонкие плечи. Её ладони были знакомы с массажем, и Изабелла довольно быстро расслабилась. – Тебе необязательно выходить в зал. Посиди здесь. – Евочка, тебе так идёт это платье. Ты в нём как невеста! – Да куда там, невеста! Однополые браки всё равно запрещены. – А если бы они были разрешены… Ты бы мне предложила? – Да, не задумываясь, – кивнула Нева и начала согревать дыханием шею своей феи. Её правая рука опустилась чуть ниже чужой талии, а левая забралась под платье. – И зачем ты носишь эти дурацкие корсеты? Я же говорила, что с твоей фигурой они совершенно ни к чему. На секунду Ева отстранилась, посмотрев в глаза избранницы, которые сразу зажглись особенным огоньком. Губы юной художницы раскрылись в ожидании поцелуя. – Бога ради, ведите себя прилично! – чужой голос с хорошо различимыми металлическими нотками заставил Беллу отпрыгнуть в сторону. В гримёрную вошла женщина в крепдешином платье. – Оля, угомонись. Можно подумать, ты эталон приличия, – фыркнула Ева и с раздражением посмотрела на нарушительницу спокойствия. – Во всяком случае, я не таскаю своих любовников в гримёрную. А ты совсем стыд потеряла. – Сколько раз повторять, Белла – не просто моя любовница! Мы давно живём вместе. И я имею полное право приводить её и на свои на выступления, и в гримёрную. На мне здесь, чёрт возьми, всё держится! Я могу уйти, но тогда вся сегодняшняя программа накроется медным тазом. Признай, зрителям интересна именно я, а не ваши дешёвые танцульки. – Ева, зачем ты так… – попыталась урезонить свою возлюбленную Изабелла. – Оль, ты думаешь, что закрутила роман с музыкантом Маевским и сразу обрела статус в нашей компании? – Ева продолжила наступать, а глаза Ольги сделались огромными и жалостливыми. – А ты знаешь, что своё место нужно завоёвывать? Ты не такая простая, какой хочешь казаться, продуманная, льстивая, завистливая, но совершенно не конкурентоспособная. До его бывшей возлюбленной тебе – как до луны. Для неё он написал песню «Я буду любить тебя вечно», а для тебя – «В тебе что-то есть». И этим всё сказано. Место Юлии в сердце Маевского не займёт никто. Так что, успокойся, муза недоделанная, и иди варить кашку на воде. Ольга стушевалась и вышла за дверь. Ева умела находить самые больные места в людских душах и била по ним наотмашь. – Евочка, это неправильно, – пискнула Белочка. – Я никому не дам в обиду ни себя, ни тебя. Пусть учатся вовремя затыкать рты и проблем не будет, – приблизившись, Ева накрыла губы избранницы своими. Её прямые пальцы прошлись по чужой изящной спине, едва касаясь ткани платья. Это подарило Изабелле ощущение нежности. Дрожь сменилась нарастающим желанием. – Ева, где тебя черти носят? – дверь снова распахнулась, и на этот раз в гримёрную вошёл Алексей. На его руках и шее по-прежнему болтались деревянные украшения, смоляная чёлка всё так же падала на глаза. – Там декорации упали! Ох, простите, девушки. – О, Лёшка! – Нева мигом повеселела. – Я очень рада тебя видеть. Мне через десять минут нужно выходить на сцену. Ты не присмотришь за Беллой? Совсем забыла! – девушка метнулась к своей сумке и достала оттуда баночку с остывшим чаем. – Ещё дома заварила. Твой любимый, – и протянула ёмкость возлюбленной. – С лесными ягодами. Белла лишь благодарно кивнула. – Снежинка, под стулом коробка, ты её не трогай, там у нас просрочка. А сумку я тебе оставлю, в ней вкусные печенья. Лёшка, я тебя очень прошу… – Да что ты с ней носишься, как курица с цыплёнком? – почесал в затылке музыкант. – Она ведь уже взрослый человек! – Просто следи, чтобы она не вышла в зал. Там сидят какие-то подозрительные парни. Так, ну я побежала, – спохватилась Ева. – Удачи, моя хорошая! – крикнула ей вдогонку Белла и вмиг почувствовала себя неуютно. Стены гримёрной показались ей холодными, наваленное друг на друга барахло, вроде шляпок и ленточек, раздражало, а оставшийся с ней человек был ей совсем чужим. – Вечная муза, – хмыкнул Алексей, усевшись на диван, и начал ненавязчиво рассматривать светловолосую красавицу. – За те полтора года, что Вас не было рядом, Ева так и не сотворила и не спела ничего толкового. Смею предположить, Вы вправду обладаете удивительными способностями. Но всё-таки странные у Вас с ней отношения. – Почему это? – уточнила Изабелла. – Вас не напрягает постоянная опека? У меня складывается впечатление, что Вы ни минуты не можете побыть одна. А ведь каждому человеку на свете необходимо личное пространство. – Увы, я совершенно не приспособлена к жизни. Стоит Еве оставить меня на полчаса, как со мной сразу что-то случается… – В таком случае, излишняя забота – тоже не выход. Вам, напротив, нужно переступить через себя и приспособиться к окружающему миру. Ведь Ева не всегда будет рядом. – Всегда! – насупилась барышня. – Она ни за что меня не бросит, потому что очень любит. Мама, царство ей небесное, была похожа на меня. Помню, собралась она однажды на прогулку, а отец сказал: «Подожди, я оденусь и пойду с тобой, иначе ты снова нарвёшься на неприятности». Мы с братом рассмеялись, потому что не поняли, что с ней могло случиться. Но вскоре она вернулась обратно, в грязи и с царапиной на ноге, и сказала, что поскользнулась. – Мне этого не понять, – Алексей закинул ногу на ногу и похлопал по своим карманам. – Я слишком свободолюбивый человек, и считаю, что здоровые отношения могут быть только с равным партнёром. – Зачем Вы пытаетесь меня задеть? Или того хуже, посеять в моей душе сомнения в чувствах Евы? Этот разговор не нравился Изабелле всё больше. Она часто сталкивалась с Алексеем, так как он был старым другом Евочки, но никогда ранее не общалась с ним на столь серьёзные темы. – Боже упаси! – собеседник закурил, тактично отвернувшись. – Ева Вас любит, это очевидно. И я могу её понять. Вы – очень интересная особа с поистине обворожительной внешностью. А вот что Вы в ней нашли, для меня до сих пор загадка. Можете откровенно сказать, за что Вы её любите? Клянусь, этот разговор останется между нами. Я буквально сгораю от любопытства. – А разве любят за что-то? – Белочка умильно захлопала чёрными ресницами. – Я никогда об этом не задумывалась. – Ну да, ну да… Вы не будете против, если я отлучусь? – Конечно, идите. – Вам нужно перестать бояться людей и открыться внешнему миру. Иначе потом может быть слишком поздно. Поверьте моему опыту. Я всю жизнь был белой вороной, но недавно стал жалеть об этом, – напоследок сказал Алексей и ушёл, оставив Изабелле пищу для размышлений. *** Расталкивая шумную толпу, Белла пробиралась к сцене. Алексей так и не вернулся, и она не смогла оставаться в стенах гримёрной. Казалось, что туда в любой момент мог зайти кто-то, представляющий опасность, и ей пришлось бы спасаться бегством. Неожиданно её схватили за руку. – Какая очаровательная девушка! – произнёс незнакомый ей молодой человек приятной наружности. – А что Вы тут делаете совсем одна? Не желаете пообщаться? – Я не одна, – вздрогнула Белочка. – Пожалуйста, отпустите меня. – Сашка, где тебя воспитывали? – рядом с ними вдруг неизвестно откуда выросла фигура темноволосой молодой женщины. – Отпусти девушку. Ты её не узнал? Это же подруга той самой певуньи. А меня, кстати, Светланой зовут. Изабелла испуганно посмотрела на нарушителей своего спокойствия. Они были одеты вызывающе и нетипично: безразмерные штаны, мешковатые рубашки, яркие расцветки… – Я Изабелла. Можете обращаться на «ты». – Может, пойдём отсюда? – предложил Саша. – Выпьем, посмеёмся. – Я не могу, – продолжила отпираться Белочка, но рука Светланы уже легла на её плечо: – Не бойся, мы всего лишь хотим с тобой подружиться. Что в этом плохого? В её голосе было столько мольбы, что Белла не смогла остаться равнодушной. Наверное, нельзя так по-свински относиться к своим потенциальным друзьям. Алексей прав, ей нужно открыться миру; как говорится, попытка не пытка. – Только недолго, – предупредила барышня. Через пять минут компания вышла на улицу. Белла и раньше недолюбливала осень – уж очень часто в это время года её одолевали приступы тоски, – а после смерти мамы вовсе возненавидела промёрзлую грязь, сырой воздух и шуршащие под ногами листья. На землю опускался тяжёлый туман. В шуме ветра девушке послышалось «Ооох, боже мой!» Света достала из-за пазухи бутылку самогона и стаканы: – Никогда не пила с интеллигенцией! Сашка, плесни Изабелле нашего чудесного пойла. – Мы что, будем это пить? – пролепетала Белочка, даже не заметив, как в её руке оказался стакан с глубокой трещиной. – Да ладно, что ты как маленькая? Спишь уже со взрослой женщиной… – Это не твоё дело! – Вот это девушка! – восхитилась Света. – Палец в рот не клади – откусит! – Так давайте за Изабеллу выпьем! – подхватил Сашка. Под чужие радостные улюлюканья Белла поднесла стакан к губам. От самогона у неё потеплело в груди, но зашумело в ушах. Она облокотилась о стену, а Света подавилась смехом: – Ты пить не умеешь? Это только с первого раза! Потом легче пойдёт. Изабелла всё ещё пыталась отойти от чувства дурноты, когда к ним подошли ещё несколько ребят. Откашлявшись, она устремила взор на двух парней и одну девчушку, чьи силуэты были плохо различимы в потёмках. – Давай через затяг! – засмеялся Сашка, поднеся к её губам папиросу. – Поначалу тошнит, но потом становится хорошо! Нужно всё попробовать. Второй молодости у тебя не будет. Изабелла вцепилась в плечо своего нового знакомого. Дым заполнил её лёгкие, пепел посыпался на платье. Всё вокруг покачнулось и приобрело расплывчатые очертания. – Тебя от одного стакана развезло? – удивилась Света. – Даже завидую. И как ощущения? – Не знаю… – простонала дворянка. – В голове всё смешалось… – Клин клином вышибают. Давай стакан, плесну. – Сейчас будет ещё лучше! Полетаем! – бодро заявила недавно пришедшая девчушка, смешав табак с планом. – Это замечательная штука. Заграничная… – Что это? – спросила Белочка, когда ей протянули странного вида папиросу. Ответом ей был дружный смех. Белла почувствовала, что и ей становится весело и легко. Ребята курили план мастерски – ни одна затяжка у них не пропадала даром. Изабелла сильно затянулась, пропустив глоток воздуха. – Эти ощущения ни с чем не сравнить, – словно издалека донёсся до неё голос Сашки. – Будто заново рождаешься. Ну, скажи хоть что-нибудь? Но Белла была не в силах ответить, только втягивала горьковатый дым и утирала слёзы. Стены качнулись, расширились, она не удержалась на ногах и опустилась на корточки. – Ой, а я шутку вспомнил! – крикнул кто-то из парней. – Пробрало! – раздался чрезмерно громкий голос Светы. Со слабым стоном Белла вгляделась в силуэты. Рядом с ней стояла бледно-зелёная женщина. Её живот и ноги сотрясались, в губах виднелась папироса, волосы извивались, подобно змеям. Тлеющие облака плясали неподалёку. Страх сменился смехом. Белочка выбросила папиросу на землю, и вместо промёрзлой грязи увидела листы тропических пальм и деревянную лохань. Они на острове! – Ты куда пошла?! – загрохотало над её головой. Изабелла сделала шаг вперёд и упала, больно оцарапав колени. В её голове всё пульсировало. – Белла! – послышался издалека знакомый голос. – Где ты, моя маленькая? – Ой, пойдёмте отсюда, – пробормотала Светлана. Ева искала свою возлюбленную уже полчаса. В гримёрной Беллы не оказалось, и певица решила, что та ушла в зал с Алексеем, но ребята из группы сказали ей, что Лёша давно отправился домой. Еву сразу обуяла непомерная паника. Каждый прохожий казался ей маньяком, открывшим охоту на её милую Белочку. – Твою мать, что здесь происходит?! Большинство ребят не поняли претензии: их мозги были задурманены планом и алкоголем. Лишь Света попятилась назад. Не помня себя, Нева подлетела к собравшимся и, прежде чем Светлана успела что-то сказать, схватила её за волосы и толкнула в стену. – Почему вы все стоите?! – взвизгнула Света. – Помогите мне! – Белочка, – Ева со слезами на глазах попыталась поднять свою возлюбленную на ноги. – Что с тобой, солнышко? Идти можешь? Зачем же ты пошла с ними, дурочка? Непонятно откуда взявшиеся руки сомкнулись на плечах Беллы; ей вновь стало ново и легко. – Уйдите, сама её подниму! Не нужно мне помогать! Что вы наделали, сволочи! Вы свой самогон хоть литрами хлестать можете, вам ничего не будет! А моей девочке достаточно пробку понюхать, – и всё, истерика случается! Ты мне помешать вздумал?! – Помогите! – снова прорезался откуда-то незнакомый крик. – Боишься? Правильно делаешь! С землей тебя сейчас сравняю! На фарш пущу! Белла почувствовала, как её подхватили подмышки. Сопротивляться было невозможно. Насилу открыв глаза, она увидела перед собой очертания знакомого лица. – Евочка… – промямлила бедняжка. – Потерпи, родная, скоро дома будем. Ухватись за меня крепче. Сквозь мешанину пульсирующих огней, тумана и голосов Белла почувствовала, что её куда-то повели, и даже попыталась перебирать ногами. Затем она опустилась на что-то мягкое, а Ева недолго разговаривала с извозчиком. Художница прикрыла рот ладонью, подавив приступ тошноты, осталась в умиротворяющей темноте и заснула. *** – Боже мой, дожили! – раскатывая гласные на языке, протянул Владислав. Открывшаяся ему картина не укладывалась у него в голове. Никогда ранее он не заставал свою любимую дочь в столь неприглядном виде. Хотя в дороге Белла отоспалась, её сознание прояснилось. Она уже могла составлять предложения и даже сказала: «Простите, я не хотела». – Владислав Константинович, я здесь ни при чём, – объяснила Ева, усадив возлюбленную на диван. – Я оставила Белочку в гримёрной, а сама пошла на сцену. Через час вернулась, а её какие-то подонки успели напоить самогоном. Белла, тебе полегче? Сейчас я принесу тебе воды. – Да уж, дочь, не думал, что ты станешь такой… – начал Владислав, едва Нева скрылась из виду. – Какой? – виновато уточнила Изабелла. – Омерзительной! А я из тебя человека растил. Человека, понимаешь?! – Так! – Ева тотчас выбежала из столовой и закрыла избранницу своим телом. – Прекратите! Я никому не позволю оскорблять Изабеллу! Даже Вам! – Пошла вон, тебя не спрашивали! Остатки недавнего веселья мигом слетели с Беллы. Приложив немало усилий, она поднялась на ноги и произнесла слова, на которые, как ей раньше казалось, не была способна: – Отец, если Ева уйдёт, я уйду вместе с ней. – Что вы так кричите? – спросил зашедший в гостиную Модест. – Калерию разбудили. Выбежавшая за ним Лерочка сразу схватила папу за руку. Она не боялась его гнева, так как ранее он на неё не распространялся. Но в этот раз отец изменился в лице и одёрнул руку с криком: – Калерия, оставь меня в покое! В глазах у девочки заблестели слёзы. Старшие дети взглянули на своего родителя с нескрываемой злостью. Это даже для него было слишком! – Калерия, подойди ко мне, – позвала Белла сестрёнку. – Я спрячу тебя в спальне. – От кого ты собралась её прятать?! – рявкнул Владислав. – Оставь в покое мою младшую дочь! – От тебя! Папа, прости, но ты ненормальный! Мы долго терпели, оправдывали тебя, защищали. Но с тобой опасно жить в одном доме! Оболенский взглянул на неё так, словно увидел впервые. А потом вдруг побежал в ванную комнату, задев стоящую на журнальном столике вазу, звон которой мигом отрезвил собравшихся. В ванной Владислав подошёл к зеркалу. Из отражающей поверхности на него глянул глубоко измождённый человек. Впалые щёки и синяки под глазами ясно говорили, что он уже на пределе. Но самое жуткое читалось во взгляде: обречённость, горесть, скорбь. Казалось, его глазами смотрела сама бездна. Кожа была покрыта мелкой сыпью. Исследовав языком полость рта, Владислав понял, что у него пошатывались зубы. В воспалённом сознании возник один-единственный вопрос: «Что делать?» Ответ не заставил себя ждать: «Я либо прекращу с этим, либо умру». Ноющее тело засияло в свете озарения. В постукивании собственных пальцев по стене Владиславу послышался благовест. Он пошёл в гостиную. Там Ева обнимала плачущую Белочку, а Модест успокаивал Калерию. – Ребята… – начал глава семьи, окинув всю компанию тёплым взором. – Я вас очень люблю. Вы – всё, что у меня осталось от Дашеньки. Модест закатил глаза. Да уж, ну и судьба у него и сестёр! Всю жизнь быть для родителей памятником по их огромной любви! – Простите меня, – продолжил Владислав. В его голосе слышалось искреннее раскаяние. – Я всё исправлю, клянусь. Я брошу пить. Уберите эти бутылки к чёртовой матери! Совсем они меня с пути сбили! Я пойду работать. Не верите? Честное слово, пойду! В наш театр нужен художник по декорациям и костюмам. Не возьмут – ничего страшного. Я и мешки таскать готов, и лес валить; лишь бы вы ни в чём не нуждались. Губы Беллы подёрнулись улыбкой. Она знала, что отец рано или поздно возьмётся за ум. А сколько в его словах было веры! Модест хмыкнул, ещё не желая радоваться раньше времени. – Дай-то бог, – кивнула Ева. – Идите ко мне, – улыбнулся Владислав и распростёр руки для объятий. – Пап, я знала, – Белла подошла и уткнулась в его шею. – Я до последнего верила в тебя. Надеюсь, теперь у нас всё будет по-другому. *** Вера читала учебник литературы и старалась куда-нибудь подальше спрятать своё лицо. Её тётя, Наталья Алексеевна, суетилась рядом. На губах немолодой женщины играла торжественная улыбка. Племянница на неё ни разу не взглянула, а на все вопросы отвечала холодно и отрывисто. – Какой человек! И одет прилично, и говорит ладно. Будешь с ним жить как у Христа за пазухой! – Не выйду! – вдруг взвизгнула Вера, вся вспыхнув. – Ей-богу, не выйду! Не могу! Не хочу! – Да чем он тебе не по нраву? – окрысилась тётка. – Тебе, дурёхе, только бы с почтальонами да лакеями перемигиваться! – Разве можно выходить замуж без любви? – всё больше распалялась Верочка. – Он мне совсем не нравится! Какой-то несуразный, нудный и старый! – Выдумала! – в комнату неожиданно вплыла приехавшая в честь скорой свадьбы младшей сестры Екатерина. – «Старый!» Ему и тридцати пяти годов ещё не исполнилось! Да и на что тебе ровесник? С лица воды не пить. Красивые и юные у тебя уже были. Много счастья с ними повидала? Вера затряслась от рыданий. Обычно на рассвете жизни никто не думает о её закате. Но разве в этой ситуации для неё мог быть иной выход, кроме самоубийства? Ведь порченая жена никому не нужна. А ещё Веру которую неделю изводила тошнота, что издревле являлась первым признаком беременности. Мысленно бедняжка раз за разом ругала Модеста. – Вер, ты чего? – в голосе Екатерины послышалось несвойственное ей ранее беспокойство. – Плохо себя чувствуешь? – Нельзя мне за него выходить! – отсекла Вера, дождавшись, пока тётя выйдет из комнаты. – Вы даже представить себе не можете, что со мной делается! Свадьбы не должно быть! И не будет! – Да почему так категорично-то?! – Катя отбросила от себя полотенце, которое до этого сжимала в руках, словно спасательный круг. – Я бы поняла твоё возмущение, если бы тебя хотели выдать за какого-нибудь деспотичного старика. Но Евгений – более чем достойная кандидатура: богатый, спокойный, с хорошей репутацией. Между прочим, занимает руководящую должность! – Я не могу тебе всё рассказать. Но дела мои очень плохи… – Почему не можешь? Старшие сёстры для того и нужны – выслушать, поддержать, дать совет… – «Здорово ты меня поддерживала раньше, ежедневно упрекая в никчёмности и глупости», – подумала Вера, а затем наплевала на всё. Она расскажет свою историю как на исповеди. И будь что будет. Пусть её потом хоть на костре сожгут! – Я беременна. Просила правду? Так получай! Можешь написать об этом отцу, мне уже всё равно. Екатерина вздрогнула и схватилась за край стола. Спустя несколько безумно долгих секунд она смогла поднять на младшую сестру расширенные от ужаса глаза: – Как? Да ты хоть представляешь, что теперь будет?! – Представляю! Поэтому сегодня же сброшусь с обрыва, чтобы всё закончилось, не начавшись. Во взгляде Веры плавала такая безысходность, что Катя поняла – она и не думала шутить. – Не смей, слышишь?! Даже не думай! – А что мне остаётся? – юная барышня находилась в двух шагах от истерики. – Я никому не нужна! Даже отцу своего будущего ребёнка! – Ты мне нужна, слышишь? Мне! – впервые за долгое время Екатерина обняла сестру и почувствовала жгучий стыд за все сказанные ей ранее обидные слова. – Что удумала, дурочка? От кого ты беременна? Не бойся, дверь закрыта, тётя ничего не слышит. – Он представлялся как Альберт-Иоанн-Модест… – кое-как выдохнула Вера. – Такой красивый, очень худой блондин. Вроде как из богатой семьи. Не знаю… В нашу последнюю встречу мне показалось, что мы друг для друга – совсем чужие люди. – Что же тебе приспичило в шестнадцать лет с чужим человеком куролесить? – Катя, я тебя прошу! – Влюбилась, наверное, по уши в своего блондина? Дурочка доверчивая. Мы что-нибудь придумаем. Только пообещай ничего с собой не делать! – Да что мы придумаем? – сестра дёрнулась в её объятиях. – Такая отвратительная ситуация! – Главное, что все мы живы и здоровы. А остальное – стерпим, переживём. Выходи замуж за Евгения. Он ничего не узнает. – Ты не в себе, Кать. Разве такое возможно скрыть? – Знаешь, – Екатерина понизила голос до плохо различимого шёпота, – мне один человек говорил, что госпожа Антушева родила своего старшего сына не от законного мужа. Только никому не рассказывай, а то прослывёшь сплетницей. Но информация правдивая. До мужа у неё был неудавшийся роман… И ведь скрыла: муж воспитал сына как своего. Пойми, если бы на месте твоего жениха был кто-нибудь другой, я бы заставила тебя выбросить дурь из головы и идти к отцу твоего будущего ребёнка. Но за такого мужчину, как Евгений, зубами нужно держаться! – Какая несусветная глупость и пошлость! – заплакала несчастная Верочка. – О сроках молчи, мужчины в этом всё равно ничего не понимают. На кого ребёнок похож – тоже дело десятое; если что, придумаешь небылицу, мол, в твою покойную бабушку пошёл. – Но ведь я совсем не знаю этого Евгения! Я его не люблю! – Дурочка, я же о тебе беспокоюсь. Я не хочу, чтобы ты повторила мою судьбу и не увидела в жизни ничего, кроме скуки и однообразия. Любишь, не любишь… Какая разница! Чувства приходят и уходят, а вот статус и положение в обществе – это уже навсегда. Вера резко отвернулась к окну. Деваться ей было некуда. *** – Евочка, прости меня. Слышишь? Я сама не знаю, как это получилось, – Белла щурилась от бьющего в окно света и потягивалась на чистых простынях. – Я тебя не виню, – отозвалась Ева, подвинувшись к ней ближе. – Я просто хочу, чтобы ты… Лёшка, наверное, наговорил тебе всякого? Что я слишком сильно тебя опекаю и прочее? – Кому какое дело, что он болтает? Меня совсем не тяготит твоя забота. Мне неловко только от того, что я постоянно заставляю тебя волноваться. – Я делаю это, потому что очень люблю тебя! – усмехнулась Нева, откинувшись на подушку. – Страх мне всю душу изъел. Если с тобой что-то случится, я не переживу. – Я клянусь, такого больше не повторится, – Белла сжала её щёки и приникла губами к вкусно пахнущей шее. – Наверное, я очень глупая. – Тебе не стоит ходить в эти занюханные кабаки. Я подозревала, что однажды всё закончится чем-нибудь подобным. – Что? Нет! Я хочу слушать, как ты поёшь! – Для тебя я и дома могу спеть, – засмеялась Нева и склонилась к губам избранницы. – Но это не то… Евочка, клянусь, я буду сидеть в зале, смотреть прямо на тебя и никуда не отходить. У меня и в этот раз не было дурных умыслов… – Не говори об этом! – вспыхнула Ева. – Моё желание обезопасить тебя так велико, что походит на болезнь. Но и постоянные запреты – не выход. Хорошо, – наконец согласилась она. – Но если я замечу что-то неладное, сразу отправлю тебя домой. Белла смотрела в её глаза. Ева улыбалась ей, и это была улыбка, полная восхищения и благодарности. *** Сцена театра была выполнена в классическом стиле, и едва бы нашёлся человек, которому не понравились бы деревянные и металлические корпуса, светлая цветовая гамма и присутствие здесь натурального камня. Владислав осмотрелся вокруг. Он не притрагивался к алкоголю больше недели. В первые дни похмелье было до того сильным, что тело ныло от боли, а тошнота и лихорадка стали его постоянными спутницами. Но сегодня он нашёл в себе силы подняться с кровати. На его истощённом лице блуждала лёгкая улыбка: Дашенька бы им гордилась. Из-за кулис вышел молодой человек с мольбертом. Его тёмные кудри падали на открытый лоб, карие глаза смотрели устало, но добродушно. – Добрый день. Давайте, я помогу! – предложил Оболенский и сразу взвалил мольберт на себя. – Вы, видимо, из здешней труппы? – Благодарю. Вот, все разбежались, самому всё таскать приходится. Да, из труппы. Владимир Игоревич Миронов, – парень протянул незнакомцу сухую ладонь. – А Вы? – Владислав Константинович, – представился дворянин. – Я слышал, вам требуется художник? Меня очень интересует данная работа. – А меня очень интересует Ваше лицо. Какие выразительные черты! Но очень бледная кожа. Простите за вопрос, но Вы не больны? Владислав усмехнулся. Он ожидал чего-то подобного. – Полагаю, я страдаю от истощения. Но не волнуйтесь, я уже работаю над этим. Владимир рассеянно кивнул. При ближайшем рассмотрении визитёра было понятно, что дело не только в истощении. Вздутые жилы на висках оного явно свидетельствовали о серьёзных проблемах с сердечно-сосудистой системой. Но парень решил не корчить из себя доктора. – А можно откровенно? У Вас очень дорогой костюм. В России такой ткани попросту нет. Вы явно не последний человек в обществе. Так зачем Вам мазня в красках и общение с мещанами? Творческий порыв? Владислав задумался. Не говорить же о том, что он пропил половину своего состояния, и решил взяться за ум только тогда, когда понял, что его семья разваливается на кусочки! – Именно так. Мне хочется заняться делом, а заодно хоть на старости лет доказать своему отцу, что я не такой пустой и безнадёжный, каким он всегда меня считал. – В каком жанре Вы работаете? – профессиональным тоном поинтересовался собеседник. – Нам нужен человек с недюжинной фантазией, способный с одинаковым рвением писать портреты и раскрашивать деревянные декорации. Оболенский метнулся в угол, куда заранее поставил принесённые с собой портреты и пейзажи. – Вот, смотрите, – сказал он, указав на полотно, с которого улыбалась молодая темноволосая барышня. – Это одна из моих лучших работ. – Господи! – ахнул Владимир. – Да Вы же гений, – и провёл пальцами по холсту, словно желая прикоснуться к прекрасному. – А кто эта девушка? Героиня какого-нибудь романа? – Моя жена, – как можно спокойнее пояснил Владислав. – Она очень любила мне позировать. – Вам очень с ней повезло. – К сожалению, её уже нет в живых, – сказав это, Владислав тотчас почувствовал нарастающую боль в сердце. – Мои искренние соболезнования. Что такое? Вам плохо? – Нет-нет, всё в порядке! Знаете, что я думаю? Вам нужно украсить зал полотнами в стиле минимализма; чтобы цветовая гамма находилась в пределах двух-трёх цветов. Это мягко, лишено ненужных деталей, не отвлекает зрителей от представления и создаёт атмосферу дороговизны. – Да Вы знаток! А что Вы думаете о футуризме в интерьере? – Футуризм? О, это выглядит как нечто необычное, приближённое к представлениям об иной цивилизации. Обычно основная функция таких декораций – создавать обстановку «будущего». Но вряд ли они подходят для театра. – Прекрасно! – Владимир готов был записывать каждое слово гостя. – Я уверен, что с Вами наш театр заживёт новой жизнью. Где же Вы были раньше? К нам приходило столько бездарностей, но Вы – как глоток свежего воздуха! – Я ещё ничего не сделал, – смущённо улыбнулся Оболенский. – Но интереса мне уже не занимать. Когда я могу прийти в следующий раз? Мне нужно будет поговорить с кем-то из руководства? – Да о чём здесь разговаривать?! Уже завтра с девяти утра можете приступать к работе. Захватите с собой несколько набросков – наш Александр Павлович сразу потеряет дар речи! И ещё, Вы бы не отказались в свободное время позировать для наших портретистов? Они бы Вас с руками оторвали! – Позировать? С радостью! Значит, договорились. Завтрашним утром начну творить! *** – Дашенька, я начинаю новую жизнь, – сказал Владислав, с нежностью глядя на знакомое надгробие. – Белла была права, когда говорила, что у каждого человека разный старт. Моя болезнь длилась очень долго. Но, клянусь, теперь всё будет по-другому. Я даже составил план, – он глубоко вздохнул и извлёк из внутреннего кармана своего плаща измятый лист бумаги. – Первый пункт: бросить пить. С этим я уже справился. Вот, видишь, я трезвый и опрятный, – рассказчик покрутился вокруг своей оси, продемонстрировав невидимой жене чёрный плащ, белоснежный жилет и длинные брюки. – Второй: устроиться на работу. Я ходил в театр. Уже можно считать, что меня приняли. Творческая деятельность – это очень здорово. Буду работать над декорациями, позировать молодым художникам… Может, на душе полегче станет. На землю упали хлопья первого снега. Владислав плотнее закутался в плащ. – Третий пункт: продолжить ремонт в усадьбе. Наверное, я поступил по-свински, забросив дело, которое так вдохновляло тебя в последние месяцы твоей жизни. Теперь у нас будут и витражи, и новая мебель, и шёлковые шторы. Четвёртый пункт: познакомиться с подругой Модеста и произвести на неё хорошее впечатление. Боже мой! Кажется, совсем недавно я учил его читать. И почему он так быстро вырос? Владиславу стало холоднее. Плащ уже не спасал. Он подышал на свои озябшие руки. – А пятый пункт самый важный: я хочу помириться со своим отцом; и, если получится, с твоим, – на несколько секунд он задумался, затем продолжил: – У меня есть прекрасные дети. А Григорий Александрович на старости лет остался совсем один. Ведь в случившемся никто не виноват. Так зачем мне таить на него обиду? Оболенский убрал несколько сухих цветов с могилы. Почему-то ему вспомнилась индийская притча об «очищении души»: Жил один святой, который оставил мир и ушёл в лес. Проходивший мимо человек спросил: – Это ты великий святой, который только что оставил свою семью, дом, все мирские и семейные удовольствия? Святой был очень польщён похвалой и гордился своим хорошим поступком. Затем незнакомец спросил: – Оставил ли ты с таким же успехом своё вожделение, жадность, гнев, высокомерие и ложь? Святой был сильно смущён, ибо понимал, что он не оставил этих вещей. – Жадность, гнев, вожделение, ложь и высокомерие всё ещё со мной, – сказал он. Тогда незнакомец объяснил: – Возвращайся домой. Бесполезно покидать дом и мир, имея с собой этих пятерых воров. – Половину состояния спустил на какую-то дрянь, – продолжил Владислав. – Мерзавец я самый настоящий! Душа у меня так ныла, что не видел иного выхода. Но лучше исправиться поздно, чем никогда, верно? А в дальнейшем я думаю последовать примеру Белочки и устроить выставку своих картин. Я не привык к вниманию, постоянно уходил в тень. Но вдруг моё творчество кому-то поможет? Если бы не эти чёртовы боли в сердце! Измотали они меня! Оболенский вдруг понял, что у него осталось мало времени, и начал собираться. – Пойду я, родная. Мне ещё нужно успеть купить краски. Я хочу написать твой портрет. Я тебя всегда рисовал, но не так… Сейчас я представляю тебя в пышном белоснежном платье, как ангела или облако, – он высыпал на блюдечко пригоршню конфет, положил букет цветов. – Завтра зайду, расскажу, как прошёл первый день в театре. Ты бы мной гордилась, я знаю. Уходить мучительно не хотелось, но обещание начать новую жизнь помогало вдовцу чувствовать себя лучше. *** Спускающийся на землю снег был робким и чистым, словно на незатейливом акварельном рисунке. Владислав полной грудью вдыхал прохладный воздух и улыбался. Пакет с новыми красками приятно оттягивал его руку. Никогда прежде этот обычно саркастичный и странный мужчина не был таким мягким и спокойным. Проходя мимо соседнего имения, он решил впервые поздороваться с двумя отдалённо знакомыми ему женщинами, сидящими на скамейке: – Добрый день. Дамы удивлённо переглянулись. Что это за неожиданный акт вежливости? – Здравствуйте, Владислав Константинович! – почти в один голос ответили они. – Краски купили? – поинтересовалась первая соседка, взглянув на пакет. Оболенский шёл очень медленно, и было неловко оставлять беседу без продолжения. – Да, – кивнул Владислав. – Хочу написать яркую картину. – А меня нарисуете? – с долей сарказма спросила первая дама. – А почему бы и нет, – внезапно согласился художник. – В ближайшие дни я буду занят, а вот в субботу приходите, начну работу над Вашим портретом. – Ну да, – мгновенно сконфузилась собеседница. – Приду… Наверное. Владислав попрощался и прибавил шагу. Женщины озадаченно посмотрели ему вслед. – Трезвый как стёклышко! – Чего это с ним? Думаешь, за ум взялся? – Да пора бы! Жена-то его уже давным-давно скончалась. Где это видано, столько лет пить по-чёрному? – Ой, не верю! Такие не меняются. Так, решил для отвода глаз покрасоваться. Помяни моё слово, сегодняшним же вечером снова начнёт водку хлестать. И о красках забудет… *** – Знаешь, сейчас так редко можно встретить человека, с которым ты сможешь быть самой собой, – невпопад сказала Ева и влюблённо посмотрела на вертящуюся возле зеркала Беллу. – Какое платье лучше: атласное чёрное или ажурное розовое? – прилетело ей в ответ. Входные двери со слабым скрипом распахнулись. На пороге дома появился уставший, но счастливый глава семьи. – Папа, наконец-то ты вернулся! – вздохнула Белочка. – Как сходил? Вижу, купил краски? – Доченька, всё сложилось наилучшим образом. Уже завтра утром я пойду в театр, работать над декорациями. Представляешь, среди этих красок есть волконскоит! – на этих словах Оболенский приподнял пакет. – Это такой оттенок зелёного. Он получил своё название благодаря минералу, из которого изготавливается. А сам минерал был назван в честь генерал – фельдмаршала Волконского. – Это всё очень интересно, но я попозже посмотрю, хорошо? – смущённо отозвалась дочь. – Мы с Евой очень торопимся. Сегодня у неё выступление в одном дорогом заведении. – Да куда там, дорогом, – стушевалась Нева, затем взглянула на Оболенского: – Владислав Константинович, мы так за Вас рады! Вы молодец, смогли взять себя в руки. Теперь, главное, снова не оступиться. Владислав ответил ей кивком головы. Его с утра одолевала слабость. – Совсем забыла! – спохватилась Белла. – Папа, я для тебя кое-что купила, – и вложила в ладонь родителя камушек на верёвочке, напоминающий вулканическое стекло. – Это пемза, её находят на берегу морей и озёр. – Очень необычно! – прокомментировал Владислав и примерил своё новое украшение. – Торговка сказала, что этот камень приносит удачу. И вот ещё, – дочь неизвестно откуда извлекла маленькую подушку. На первый взгляд, это был обычный сувенир, но от него за версту пахло чабрецом и мятой. – Будешь подкладывать под голову, для крепких сновидений. – Боже мой! – широко улыбнулся Владислав и заключил свою кровиночку в костоломные объятия. – Надеюсь, это поможет мне справиться с бессонницей. Я говорил, как мне с тобой повезло? Ты – самая лучшая дочь на свете. Белла вдруг поняла, что её нервы натянуты до предела. Ей не хотелось оставлять папу. Дурное предчувствие сковало горло железным обручем. – Как ты себя чувствуешь? – спросила она, подняв на отца участливый взор. – Не волнуйся. Я здоров и полон сил, – ответил родитель. Конечно, это было враньём. – Пожалуйста, не забудь выпить капли от болей в сердце. И, если что, сразу посылай за доктором. Мы с Евой вернёмся в одиннадцать. – Девочек мы уложили спать! – уже в дверях крикнула Нева. Из столовой вдруг послышался звон, заставивший Оболенского насторожиться. Его опасения подтвердились, едва он потянул на себя ручку дубовой двери. Там Модест сидел за столом в компании наполовину пустой бутылки вина. От сюрреалистичности картины Владислав замер на месте и смог спросить только: – Ты чего, сын? – Папа, уйди, пожалуйста, – замогильным голосом ответил юноша. – Мне так паршиво… – Это я уже понял. Но я никуда не уйду, пока ты не расскажешь мне, в чём дело. В конце концов, я – твой отец, я имею право знать… – А я имею право на личное пространство! – огрызнулся сынок. – Модест, ты знаешь, что я очень понимающий человек. В жизни случается всякое, – немного подумав, Владислав сел на стул рядом с наследником. – Долго держать в себе боль ты всё равно не сможешь; да и вредно это. Забудь о наших родственных связях. Сейчас я разрешаю тебе говорить со мной, будто со старым другом: не лукавя и не стесняясь в выражениях. Я обещаю, что не стану тебя ругать. – Ой, какое благородство! – недоверчиво хмыкнул Модест, но затем его понесло: – Утром я получил приглашение на свадьбу своей любимой девушки! С которой мы гуляли, целовались, спали, чёрт возьми! Говоришь, не станешь меня осуждать? А надо бы! Ибо я поступил как подонок: попросил её взять перерыв в отношениях, почти отказался от своей любви… Мог бы и догадаться, что она, красивая и юная, надолго одна не останется! На лице отца сразу же отразилась оторопь, смешанная с сочувствием. – Чего тебе? – Здесь, барин, приглашение Вам... – Приглашение? – без энтузиазма переспрашивает господин. – И куда же? – На... на... – Тимофей отводит взгляд. Слова застревают у него в горле. – Что ты там бормочешь? – хмурится благодетель. – Отвечай нормально. – На свадьбу, – наконец выдыхает мужик. – От Григория Елагина. Его дочь выходит замуж. Владислав понимает, что его мир в одночасье рухнул. Веру в лучшее стёрло в порошок. Он едва удерживается, чтобы не закричать, но произносит лишь: – Да, хорошо. Оставь приглашение здесь, и можешь быть свободен. – В каком часу свадьба? – В семь, – Модест бросил раздражённый взгляд на часы. – Да какая теперь разница?! – Значит, у тебя в запасе целый час. Быстро беги туда, сорви торжество, забери невесту и приведи её к нам. Здесь вы будете в безопасности. – Да ты что, папа? – душу парня на мгновение обдало приятным холодком, но сомнения всё ещё были очень сильны. – Как же я могу? Всё решено, там уже куча народу… – А кто для тебя важнее? Какой-то народ или любимая девушка? – Но папа… – Сын, много лет назад я совершил огромную ошибку. Кто знает, может, будь я тогда поувереннее, у нас с твоей мамой всё сложилось бы иначе… Не так трагично. Никогда себе этого не прощу! И я не могу допустить, чтобы ты повторил мою судьбу. Со всех ног беги на этот пир во время чумы; и ни в коем случае не возвращайся в одиночестве! За страхом в глазах Владислава появилась недюжинная жёсткость, и Модест немало сконфузился. – Я один не смогу. Пойдёшь со мной? – Я уже отходился на свадьбы, сынок. Я вас дома подожду, чай из таёжных трав заварю. Не медли, дурачок. Дорога каждая секунда. Минуту юноша колебался, но потом крепко обнял отца и опрометью бросился к дверям. *** – А после свадьбы отправитесь в Европу, как и принято среди аристократов, – ворковала Екатерина, суетясь около младшей сестры, вид которой являл живую муку. Веру мутило от запаха рыбных блюд, кружилась голова, болело горло. Бедняжке не хотелось никого и ничего; просто свалиться на землю, заснуть и проснуться лет этак через двадцать. – Господи, Вера, хотя бы сделай вид, что тебе всё это нравится! Гости прибывают, что мы им скажем?! Отец, как назло, пригласил полгорода! – Катя, милая, я не смогу! – Вера в отчаянии вцепилась в чужие тонкие запястья. – Пожалуйста, скажи родителям, что они должны всё отменить! Если эта вакханалия продолжится, я умру быстрее, чем обвенчаюсь с Евгением! Ради всего святого, не губите меня! – Вера, мне многое о Вас рассказывали, – раздавшийся за её спиной голос заставил юную барыню похолодеть. – Но я даже не ожидал, что Вы настолько умны и обаятельны. – Не обращайте внимания, она очень скромная, – натянуто улыбнулась Екатерина подошедшему жениху. – И сильно волнуется. Родители не обманули, Евгений действительно был хорош собой: высокий рост, крепкое телосложение, овальное лицо с чистым лбом, прямыми бровями и зелёными глазами, обрамлёнными пушистыми ресницами. Губы тонкие, и многие считали это признаком скверного характера, но Катя упорно опровергала данную теорию. Но его привлекательность всё равно и в сравнение не шла с природной красотой Модеста. В глубине души Вера надеялась, что её будущий ребёнок будет похож на своего родного отца. – Кто этот человек? – тихо спросила несчастливица у самой себя. – Что я о нём знаю? – Вот это подарок мне подсунули! – тем временем хмыкнул Евгений, подойдя к одному из своих приятелей. – Ни рыба ни мясо. Ей комплименты делаешь, а она и бровью не ведёт! – Да ладно тебе. Что с неё взять? Молодая, глупая. Перевоспитаешь после свадьбы. Вдруг головы присутствующих синхронно повернулись на звуки шагов. К месту проведения торжества шёл аристократического вида молодой человек. Его светлая чёлка падала на глаза, длинный шарф путался под ногами. Он тяжело дышал и был утомлён. – Это ещё кто? – поджала губы одна из приглашённых барышень. – Наверное, кто-то из родственников невесты… Модест понял свою ошибку. Он привык к Вере и думал, что она всегда будет рядом; неважно, что он делает, и как к ней относится. И только когда ему пришло приглашение на её свадьбу, он осознал, как много эта девушка для него значит. – Всем добрый день, – поздоровался юноша; таким тоном, что все гости поняли – сейчас произойдёт что-то грандиозное. Вера вздрогнула и насилу подавила крик. Это она написала приглашение на торжество человеку, сломавшему её судьбу. Просто захотела, чтобы он знал, что она не осталась одна. А вот он с таким отношением к людям вряд ли найдёт себе другую постоянную спутницу! Девушка была уверена, что Модест разозлится, но не придёт на свадьбу. Ибо зачем ему на это смотреть? Но теперь… – Вы чей-то родственник? – спросила мама жениха. – Впрочем, неважно. Добро пожаловать! – Обычно на свадьбе произносят много красивых слов о любви, – бесцеремонно перебил её Модест. – Но мало кто понимает, что иногда это чувство приводит к плачевным последствиям. – Вы кто такой? Зачем смуту наводите? Не ответив, молодой дворянин устремил на Веру выжидающий, преисполненный трепета, взгляд: – Готова уйти со мной? Незамедлительно. *** Оставшись в одиночестве, Владислав переоделся в тот самый свадебный фрак, на воротнике которого блестела брошка в виде тёмно-зелёного жучка. Он чувствовал непомерную усталость и пока ещё несильные боли в грудной клетке. Посмотрев на себе в зеркало, мужчина искренне улыбнулся: в таком виде было не стыдно и будущей невестке показаться. Захватив кисти, краски и мольберт, Владислав спустился в столовую. Ему нужно было написать послание отцу, начать работу над картиной, а заодно заварить чай. Вскоре на столе были разложены сушёные соцветия мяты, жасмина и мелиссы. Владислав с нежностью взглянул на портрет жены. Он был уверен, что она всё видела и радовалась за него. Потом сел за стол, окунул в чернила коготок пера, раскрыл тетрадь и написал на первой странице: «Здравствуйте, отец. Наверное, первым делом я должен извиниться за своё длительное молчание. Но сегодня у меня особое настроение, и мне бы хотелось попросить у Вас прощения за всё на свете. Я смог измениться в лучшую сторону: бросил пить, нашёл работу, совсем скоро продолжу ремонт. Вы приезжайте к нам. Внуки по Вам соскучились, да и я – тоже». Оболенский пошевелил пальцами; до этого он так долго ничего не писал, что сейчас вмиг устал. Неожиданно его взгляд сместился на дно коробки с красками. Там лежала стопка старых писем. – И как они сюда попали? – в пустоту спросил Владислав и наугад развернул одно из них. «Я видел тебя разной: плачущей, сломленной, растрёпанной, обнажённой. И ты прекрасна в любом виде. На улице давно глубокая ночь, но мысли о тебе не оставляют меня ни на секунду. Знаю, что в душе отец осуждает меня за эту связь; да и не только он. Но мне ни до кого нет дела. Судить меня можешь лишь ты». Владислав почувствовал головокружение и схватился за край стола. В области сердца появилась резкая боль, но он не обратил на неё внимания, лишь провёл пальцами по ещё одному листу пожелтевшей от времени бумаги. «Я считаю ошибкой всё, что происходило до нашей встречи. Я не в силах от тебя оторваться. Если бы ты только мог посмотреть на себя моими глазами… Мне так хочется верить, что никто и ничто не сможет нас разлучить! Если бы ты знал, насколько ты прекрасен, и каким особенным являешься для меня. Я посвящаю тебе каждый свой вздох, каждую прожитую минуту, секунду. Я всё готова продать, растратить и сжечь, лишь бы поскорее увидеть тебя, мой родной». Это писала Дашенька около двадцати лет назад. Буквы вдруг расплылись, заплясали и наскочили друг на друга, превратившись в мешанину. Боль в грудной клетке стала мигрирующей: теперь кололо то справа, то слева. – Что за чертовщина… – Оболенский заскрипел зубами и развернул следующее письмо. «Я не перестаю благодарить судьбу за то, что мы встретились. Мой первый и единственный мужчина, мой легендарный спаситель, мой венчанный супруг… Если бы я знала, что с тобой будет так хорошо, то пришла бы к тебе ещё много лет назад, маленькой растрёпанной девочкой в ночной сорочке. Я уверена, что мы состаримся вместе». – Не состарились, Дашенька. Прости… Всхлип разбил тишину комнаты на миллионы осколков. Владислав хотел сделать глоток воды, но руки его уже не слушались. Пальцы вцепились в скатерть, и та сползла со стола, увлекая со собой краски и травы, из которых вдовцу уже не суждено было заварить чай. Сильнейшая боль в груди перешла в шею, затем – в лопатки, и наконец локализовалась в желудке. Владислав кинул прощальный взгляд на портрет жены, но его глаза уже ничего не видели. Сердце заколотилось так сильно, что чуть не сломало рёбра, и замерло в один момент. Лицо мужчины побледнело, покрылось холодным потом, превратилось в восковую маску. Голова безвольно упала на стол. На блёклых губах застыла умиротворённая улыбка, а рука словно и после смерти сжимала чью-то ладонь. *** – Посмотри, что мне подарил поклонник, – сказала Ева и протянула вперёд ладонь, на которой блеснула декоративными каменьями нелепая заколка для волос. – Я видела, – кивнула Белла. – Ты его так горячо благодарила, что я едва удержалась, чтобы не намекнуть, что ты переигрываешь. – Хочешь забрать себе? Можешь передарить тому, кого ненавидишь, – Нева звонко рассмеялась над своей шуткой. – Вот я всё высмеиваю, а вдруг зрители на самом деле меня тайно ненавидят и пытаются донести это с помощью подобных презентов? Изабелла соскочила со стула, быстрым шагом пересекла гримёрную и остановилась у оконца. Вместо мрачного пейзажа поздней осени её взору открылась светлая картина. Всё вокруг побелело, приобрело сказочный вид. – Я тут подумала, а давай весной съездим в мой родной посёлок? Ты ведь хотела посмотреть, где я выросла? Только представь, как изменилась наша жизнь! В один момент! – Ева подошла к зеркалу и стала примерять шляпки. – И всё благодаря твоему отцу! Я его бесконечно уважаю. Так и знала, что он всё переживёт. Не век же ему траур носить! – Ева, прости, но мне нужно домой, – вдруг выпалила Белла и стянула с вешалки своё пальто. – Что? – оторопела певица. – Домой? Почему? Я тебя чем-то обидела? – Нет, ты ни при чём. Я просто… Не знаю. Мне не по себе. Изабелла была на грани срыва. Её тревога увеличивалась с каждой секундой, зубы отбивали чечётку, а тело тряслось в ознобе. Зачем, ну зачем она проигнорировала вопль доставшего от отца умения предчувствовать надвигающуюся беду?! – Снежинка, – в голосе Евы послышались отчётливые металлические нотки, – давай поговорим? Меня не устраивает такое отношение к себе! Ты мне два дня нервы на кулак мотала: «хочу на концерт, поскорей бы концерт!» Вот, мы на месте! И теперь ты собираешься меня бросить чёрт знает из-за чего? – Ева, ради бога! Я чувствую, что дома что-то случилось! Я не должна была оставлять папу! Сегодня он выглядел особенно болезненно. И его слова… «Ты самая лучшая дочь на свете». Понимаешь, он словно попрощался! – Белла, успокойся, – Нева трепетно погладила чужие белоснежные волосы. – Дома всё в порядке. За Владиславом Константиновичем присматривает Модест. Перестань себя изводить, тебе тоже нужно отдыхать. – Отойди, я не могу здесь оставаться! – Белочка перешла на визг и тем самым заставила избранницу отступить на несколько шагов. – Это уже слишком! Дома я с тобой поговорю, вот увидишь. Не ответив, Изабелла вылетела за дверь. Около гримёрной снова собралась толпа. Кто-то тронул её за руку и сделал комплимент. Девушка всех растолкала, бормоча себе под нос что-то непотребное. – Пьяная она, что ли? – донеслось ей вслед. Как назло, поблизости не оказалось ни одного ямщика. Наплевав на всё, Белла решила добраться до дома самостоятельно. Никогда прежде она так нагло не нарушала правила дорожного движения. Перед ней останавливались лошади, ей в спину летели отборные маты. Пару раз бедняжка падала, обдирая локти и колени. – Девушка, у Вас юбка задралась! – крикнула ей какая-то женщина. Белла едва дышала и прокручивала в голове одну-единственную мысль: «Хоть бы успеть». Её волнение граничило с безумием. Добежав до усадьбы, Изабелла так лихорадочно дёргала ручку калитки, что та отвалилась. А, оказавшись внутри, даже не сняла обувь и сразу побежала по коридору с криком: – Папа, ты где?! Сейчас отец спустится по лестнице, упрекнёт её за шум, и они вместе посмеются над её беспочвенной паранойей. Пожалуйста… Пожалуйста. Заходить в столовую почему-то было особо жутко. Дрожащей рукой Белочка распахнула двери и застыла в проходе. Нет-нет, всё в порядке! Отец и раньше засыпал за столом. Нужно просто потрясти его за плечо… – Папа, ты опять напился? – промямлила Белла, пока не решаясь подходить ближе. – Что же ты так? Обещал ведь… Отец не отзывался. Его руки плетьми свисали со стола. На полу валялась скомканная скатерть, а рядом – письма, травы и баночки красок. Сердце девушки учащённо забилось, во рту пересохло. Ноги подкосились сами собой, и только осознание того, что её самому дорогому человеку нужна помощь, заставило бедняжку кинуться к столу. Она схватилась за чужое тощее запястье. Пульс не прощупывался. – Нет… – произнесла Белла вмиг онемевшими губами. – Папа, вставай, слышишь? Не пугай меня! Сейчас она отдала бы что угодно за то, чтобы этот напичканный каплями от болей в сердце дурак открыл глаза, воскликнув: «Чего ты, Бельчонок? Испугалась, дурёха? Поверила?» – Ты не мог. Ты бы меня не оставил… – девичьи ладони переместились на чужие щёки, убрали упавшие на лоб волосы, погладили виски. – Как я без тебя жить-то буду?! «Ты мне дороже всех на свете. Я тебя никогда не оставлю. Я всегда буду рядом. Ты только не умирай никогда… Пожалуйста». Тогда в ответ на её слова папа кивнул. Но не выполнил своего обещания. – Боже мой, пап. Только не ты… Из глаз Белочки брызнули слёзы, и она отчаянно закричала, упав на грудь отца. *** – Что тут проверять? Он похолодел уже, – брезгливо дёрнулся пожилой доктор, коснувшись безвольного тонкого запястья. Заплаканная Белочка крепче прижала к себе укутанное в одеяло тело. Наверное, именно такую боль чувствовал Иисус, когда поднимал на себе крест в гору; и Степан Разин, когда его били кнутом, жгли огнём, капали ледяную воду на голову и подвергали другим пыткам. Ей хотелось дать волю громогласному крику, обратиться к самому небу, смотрящему на неё свысока, с единственным вопросом: «Почему он?!» Доктор по-хозяйски уселся за стол, достал бумагу и чернила. После приготовился писать, но посмотрел на девушку и тяжело вздохнул, – она была либо пьяной, либо накуренной, о чём свидетельствовали лопнувшие сосуды в глазах и дрожь в теле. С ней каши не сваришь. – Он Вам кто? Родственник, знакомый? Белла вгляделась в родные черты лица. Ничего не изменилось, только морщинки разгладились. Может быть, доктор ошибся, и отец проснётся, если очень его об этом попросить? – Девушка! – позвал визитёр и стукнул чернильницей об стол. – У меня мало времени. Мой рабочий день должен был закончиться ещё час назад. – Он – весь мой мир. У Беллы остались брат, сестра, Ева; но сейчас все они казались ей незначительными, бесполезными. Не раскололась земля, не вышли реки из берегов, не начались массовые пожары; не вострубили ангелы в медные трубы, не вторглась внеземная цивилизация, не разрушился озоновый слой. Завтра на небе вновь взойдёт красивый рассвет, на землю упадут хлопья снега, за пролеском будет слышаться гомон молодёжи. Всё будет по-прежнему. Но случилось самое ужасное, что только могло случиться. – Это мой папа, – пояснила Белла, когда сознание вынырнуло из небытия. – Мой лучший друг. – Папа? – на мгновение доктору стало неловко. Состояние юной барышни было оправдано, но с другой стороны, почему он должен тратить своё драгоценное время на чужое горе? – Назовите его полное имя и дату рождения. – Вы уверены, что он мёртв? – уточнила Белла и погладила холодный лоб. – Нет, сейчас встанет, станцует. Не задавайте глупых вопросов. Зачем ей жить там, где нет его? Зачем ей вообще что-то без него? Всё вокруг такое холодное, жуткое, чужое. – Владислав Константинович Оболенский, – Изабелла осознала, что отныне это имя будет произноситься лишь в прошедшем времени, и её тело ослепил такой приступ боли, что она согнулась пополам. – Вебстер Преображенский… Гамлет… Легенда. – Господи! – доктор что-то черкнул на бумаге. – Вы единственный ребёнок в семье? С кем-нибудь ещё можно поговорить? Мама Ваша где? – Мама не проснулась. Папе… было очень плохо здесь. Но сейчас… наверное, хорошо. Он не один, – разум потребовал бежать, пока сознание не погрузилось в темноту, но тело не могло пошевелиться. – У меня есть брат. И сестра… Она совсем маленькая. Взгляд визитёра заскользил по огромной столовой: высокие потолки, мраморный пол, отражающий блики свечей в готических подсвечниках, аркообразные окна… Он будто попал в сказочный мир, которому не было конца. – Интересно, как вы поделите между собой это великолепие, – буркнул мужчина себе под нос. – Завещания, как я понимаю, нет? Сколько отцу лет-то было? Бабушки, дедушки есть? Или хоронить вы с братом будете? – Ему всегда двадцать, – Белла едва понимала вопросы собеседника. – Я буду хоронить. – Бедная девочка… *** – Заходи, чего ты там мнёшься? Захмелевший Модест утробно захохотал, когда Вера чуть не споткнулась о порог. Сегодня он имел право на алкоголь и глупости. Какой день, чёрт возьми! Настоящий праздник! Сначала они как угорелые бежали со свадьбы под возмущённые возгласы толпы… Держась за руки и путаясь в вычурных нарядах. А когда он, уставший, но безразмерно счастливый, завёл Веру в придорожный кабак, она вдруг сообщила, что у них будет ребёнок. Модест был в таком восторженном шоке, что даже не подумал о том, что это не вовремя. Он спустил уйму денег, опустошил бутылку вина и чуть не станцевал на столе. – Солнце моё, я так рада! – всхлипнула Вера и повисла у него на плече. – У нас ведь всё будет хорошо, да? – Стучись! Это твой новый дом! Вера робко постучала по дубовой поверхности. Модест захохотал ещё громче и, распахнув двери, буквально ввалился в коридор. – Ой, хороший мой! Что же ты себя не бережёшь? – Папа! – заголосил юноша, выставив вперёд руки и насилу удержав равновесие. – Ты не представляешь, что я тебе сейчас расскажу! – Тише, уже поздно. Может, все спят… – Да ты чего, отец не спит! Он меня ждёт. Мировой мужчина! А как детей любит! Ему бог послал всего трёх, но он бы и десятерых воспитал! Теперь-то точно за ум возьмётся. Подумать только, первый внук! Да я вас сейчас познакомлю! Папа! – молодецкий звонкий голос пугающим эхом разнёсся по усадьбе. – Я тебе невестку привёл! А ещё у тебя внук будет! Двери столовой распахнулись. На пороге возник силуэт Беллы. Выглядела она как смерть с косой: распухшие от слёз глаза были устремлены вниз, волосы падали на спину паклей, губы подрагивали, силясь втянуть чуть-чуть воздуха. Девушка опиралась о какую-то палку, ибо ноги её почти не держали. Лишь на миг задержав взгляд на брате и его спутнице, она произнесла одну-единственную фразу: – Не шумите. – А это моя сестра! Изабелла Владиславовна. Для домашних – Белочка. Знаменитая художница, чёрт возьми! Не то, что я, оболтус! Но ты меня и такого любишь, правда? – Модест устремил взор на Верочку, и та смущённо кивнула. Изабелла почувствовала головокружение. На плаву её держала лишь Калерия, сжимающая её пальцы и прячущая лицо в складках её платья. Девушка бы с наслаждением упала на пол и рассталась с жизнью, из которой с уходом отца исчезли все краски, но нет; кто-то должен был остаться с малышкой. – А это Вера, моя будущая жена, – продолжил Модест и обнял Верочку за талию. – Кстати, Белла, через девять месяцев она родит тебе племянника! Ну, или племянницу. Белочка не ответила. Она ничего не видела и не слышала. – Белка, ты чего такая? Воды в рот набрала? – юноша сделал глубокий вдох, приготовившись вновь давиться смехом, но Вера осадила его: – Успокойся. Кажется, что -то случилось. – Да что могло случиться?! Меня не было дома всего один вечер, а тут уже какая-то катастрофа! Белла, а отец-то где? Почему он меня не встречает? Изабелла кое-как разлепила иссохшие губы: – Модест, папа… ушёл от нас. – Чего? Да куда он от нас денется-то? Так и скажи, что опять напился. Проспится и вернётся! – Не вернётся, – её плечи приподнялись, глаза отчаянно распахнулись. – Он… навсегда ушёл. Мы теперь остались совсем одни. Вера охнула и прикрыла рот ладонью. Модест минуту стоял неподвижно, затем медленно скатился по стене. Его глаза стали бледными из-за подступивших слёз. Страшная догадка разорвала сознание. – Господи! Что ты такое говоришь? Как? – в голосе юноши была слышна мольба. Пожалуйста, пусть сестра скажет, что он всё неправильно понял! Что она имела в виду что-то другое! Что-то плохое, но не настолько! – Он слишком сильно любил и страдал. Нас на ноги поставил, а вот без мамы жить не смог. Сердце не выдержало. Модест взглянул на Белочку совсем другими глазами. Это тупик. Конечная остановка страданий родного для них человека. Калерия дёрнулась и оглядела собравшихся. Полчаса назад, когда она захотела пойти в столовую к папе, Белочка сказала: «Мы обязательно туда зайдём, но попозже». Но отец до сих пор не появился, а в воздухе витали страх, скорбь и безысходность; дети хорошо чувствовали такие вещи. – Где папа? – возмутилась малышка. – Калерия, подойди ко мне, солнышко, – попросил Модест. Лера послушно засеменила к старшему брату, отметив, что никогда прежде его лицо не выглядело так странно: брови сведены, глаза тусклы, уголки губ опущены. Модест поправил подол её платья, погладил тёплые ладони. – Понимаешь, моя хорошая, папе было очень грустно здесь. Он часто болел и сильно скучал по маме. Поэтому отправился за ней, на счастливые каникулы. Поверь, ему там лучше. – Он не вернётся? – Калерия затряслась от ужаса и внезапно нахлынувшего одиночества. Как она будет жить? С кем гулять? Кто теперь станет будить её по утрам и рассказывать о маме? – Это очень трудно объяснить, маленькая. Мы встретимся с ним, но позже. Намного позже… *** На веранде задушено похрипывал самовар. Молодой прислужник гремел посудой. В оконные щели пробивались сквозняки, заставляющие пожилого господина кашлять и ворчать на погоду. В дверь несмело постучали, и после короткого «войдите» на веранде возник рыжеволосый Федька. Его руки сжимали конверт. – Григорий Александрович, я должен сообщить Вам новость, – начал парень, – два дня назад умер Ваш старый недруг и муж Вашей покойной дочери, Владислав Оболенский. Около минуты барин смотрел на него во все глаза. – Как? – спросил он в момент, когда Федька уже раздумывал, не послать ли за доктором. – Он ведь был так молод! – Я не удивлён. Когда мы видели его в последний раз, он был истощён и телесно, и душевно. Григорий Александрович резко отвернулся и закивал головой; всё, мол, верно. Кажется, совсем недавно он стучал кулаком по столу, выказывая недовольство поведением проходимца в траурных одеждах, а Владислав сидел напротив и одаривал его улыбкой средневекового палача. Вот и закончилась история, вытрепавшая ему душу. Ушёл его главный враг прошлых лет. Самый дорогой и любимый человек Даши. Только легче ему от этого не стало. – Несправедливая судьба. Большая любовь. Почему всё так?! Он ушёл, не простив меня! И уже никогда… не простит. – Мы не успеем на похороны, – оборвал последнюю надежду покровителя Федька. Какие кульбиты иногда выделывала жизнь! Ещё десять лет назад Григорий был уверен, что станцует чечётку, узнав о смерти «ирода, соблазнившего его дочь», а сегодня… Что же получалось? Он его оплакивал? – Им там лучше. Никто их не осуждает, не проклинает. И Владислав во всём был прав. Сделать шедевр, но отказаться от авторства – величайшая глупость. Мудрый человек был. Сильный. Всё перетерпел, зубами своё счастье вырвал… Григорий вдруг почувствовал дурноту и дискомфорт во всём теле. Его глаза закатились, на лбу выступил холодный пот. – Григорий Александрович, Вам плохо? Пошлите за доктором! Скорее! – выкрикнул Федька в коридор. Приехавший через час доктор долго отпаивал пациента успокоительными и прописал сбор каких-то трав. Григорий Александрович слушал его вполуха. И зачем ему теперь заботиться о своём будущем трупе? Жизнь прошла впустую. Ничего не вернуть назад. *** – Кирилл, чего ты там копаешься? Как был растяпой, так и остался. Годы вообще не берут своё! Константин передвигался по комнатам с резвостью пятнадцатилетнего мальчишки, чуть ли не пританцовывая. Сегодня он любил весь мир; даже этих недотёп, которые уже полчаса не могли найти подходящий к его пиджаку галстук и прогладить швы на его брюках. Ведь сегодня он отправится в Москву и наконец-то увидит сына! В последнем письме Модест сообщил дедушке, что отец пообещал бросить пить и выйти на работу. Сначала Константин отнёсся к этому скептически, но потом почувствовал радость. – Константин Борисович, это тоже будете брать? – один из прислужников вошёл в гостиную, держа наготове фрак из сукна высокого качества: светлый, как раз для дневных выходов. – Ого! Вот это Вы снарядились! Три большие сумки! Будто на всю жизнь уезжаете. – Скажешь тоже, – отмахнулся Константин. – Это подарки сыну и внукам. Подскажи, пожалуйста, какой воротник лучше? – Что Вы так волнуетесь? – парень едва сдержал улыбку. – Сыну и внукам будет всё равно, как Вы одеты. Главное, что сами приедете. – Ох, ты не знаешь Влада! – Константин Борисович вспомнил иконописные глаза сына, апостольский подбородок, неизменную улыбку уголками губ, и его настроение поднялось, как ртуть в градуснике. – Этот проходимец точно приметит, если что-то будет не так! Помню, я как-то постригся короче обычного, так он живот от смеха надорвал! – А эти цепи тоже ему в подарок? – прислужник кивнул на разложенные на тумбочке серебряные украшения. – Явно не Ваш стиль. – Да. Он любит всё тяжёлое: цепи, перстни. А куда Кирилл запропастился? Ничего не успеваем! Ещё варенье упаковать нужно. Не дай бог банки разобьются! Никольский появился на пороге в следующую секунду. Он пока не мог поднять голову и посмотреть в глаза барину; словно боялся, что увиденное в них окончательно его добьёт. Лишь сжимал конверт с кроваво-красной печатью и трясся, точно находился в Арктике. – Тебя только за смертью посылать! – заявил Оболенский. От этой фразы Никольский едва не осел на пол, как пожухлый осенний лист. Почему всё сложилось так? Почему ничего нельзя было изменить? В конце концов, почему этот тяжелейший разговор выпал именно на его долю?! – Константин Борисович, мне нужно Вам кое-что сказать. – А почему таким тоном? Уже в чём-то провинился? Кирилла в самое сердце кольнула обида, смешанная с негодованием. Если бы Константин Борисович не отсиживался до последнего! Если бы отправился в Москву хотя бы на неделю раньше! Чем он, чёрт возьми, был так занят всё это время? Всё наряжался да хороводился с дёрганными дамочками! А единственного сына проморгал! – Пожалуйста, присядьте. Это тяжёлое известие, – Кирилл всхлипнул. Это были слёзы даже не по Владиславу – он его почти не знал и долгое время обвинял в смерти Дарьи, – а по трагичному концу удивительной истории. По отгоревшей безумной любви. – Да что с тобой? – опешил Константин. – Ваш сын скончался. Но пожалуйста… – Никольский едва мог контролировать то, что срывалось с его дрожащих губ, – самые лучшие всегда уходят рано… Но Вам запомнится каждый день, проведённый с ним рядом. Молоденький лакей едва не выронил банку с вареньем и забегал глазами по гостиной, словно извиняясь за то, что находился здесь в столь неподходящий момент. – Ты с ума сошёл?! – не поверил своим ушам Оболенский. – Что болтаешь-то?! – Вот телеграмма. Ваша внучка написала, что он давно жаловался на боли в сердце… – Убери от меня эту дрянь! – недолго думая, Константин разорвал конверт. – Даже читать не буду! Не желаю! Какое, к чёртовой матери, сердце? Ему даже сорока пяти годов не исполнилось! – Надо же венок заказать… – пробормотал юный прислужник, за что Кирилл взглянул на него, будто на классового врага. – Хорошо, хоть детей поднять успел. – Какое «хорошо?» – вспыхнул Никольский. – Как ты можешь сейчас употреблять это слово?! Константин смотрел сквозь присутствующих. Общая картина складывалась в его голове неохотно, как разбросанные куски головоломки. – Влад… – прошептал он через пару минут. – Мальчик мой… Родной… – его сердце пропустило удар, а потом заработало с удвоенной силой, точно отремонтированный механизм. – Константин Борисович, крепитесь. – А дети-то как теперь? – вновь встрял молодой лакей. – Младшая дочка совсем кроха… – Ради всего святого, заткнись! – это было последнее, что сказал Кирилл перед тем, как сесть на диван и дать волю слезам. *** Снег застенчиво падал на крыши домов и оконные стёкла, холодными пальцами трогал макушки деревьев; словно успокаивал природу, обещая ей долгий покой и сон. Изредка тишину кладбища разбавляли трели птиц и хруст веток. В самом отдалённом месте, рядом с усыпанной цветами могилой, стоял обитый бархатом гроб, к которому допустили только избранных людей. Белла убрала снежинку, упавшую на щёку её самого дорогого человека. После смерти он выглядел таким же красивым, гордым и надёжным. Девичьи пальцы сместились на воротник парадного фрака и потрогали тёмно-зелёную брошь. Эти дни Изабелла провела в забытье. Поначалу она успокаивала младшую сестру, пыталась поддержать брата, а однажды даже соорудила для домочадцев обед из имеющихся продуктов. Но довольно скоро начала корчиться в судорогах и отрицать произошедшее. – Он не умер! Не умер, ясно вам? – вопила несчастная в ответ на любую фразу, в которой присутствовало слово «смерть». Ева сидела рядом с избранницей неотступно. Подносила ей воду, таблетки, но ничего не помогало. Белла пришла в себя, когда уже заканчивались последние приготовления к похоронам. Ева уговаривала её не идти на кладбище; боялась, что возлюбленная не выдержит, увидев, как гроб с её горячо любимым родителем зарывают в землю. Когда умер Валентин, Ева не пошла на похороны: было слишком тяжело осознавать и видеть, что человека, который всего несколько дней назад говорил ей тёплые слова, больше не было. Что он – где-то там, но не с ней. Оплакан и доверен грунтовым водам. Уж лучше запомнить его добрым и живым. Но Изабелла была непреклонна и очень хотела попрощаться с папой. – Прощай, мой лучший друг, – произнесла молодая барыня, после чего достала из кармана «ту самую» серебряную цепь и положила её в угол гроба. – Тебе, наверное, сейчас очень хорошо. Ты там не один. – Белочка, прошу тебя, – всхлипнула Ева, коснувшись плеча возлюбленной своей прохладной ладонью. – Держись. Господи, горе-то какое! Он ведь только жить по-новому начал! Модест сжимал руку сестры. По дрожащим губам и отрывистому дыханию было заметно, что он едва сдерживал слёзы. – Земля тебе пухом, отец. Нам будет тебя не хватать. Боже мой! – парень всё-таки не выдержал и зарыдал, чуть не упав на землю. – Я не верю… Нет. Не верю, что его больше нет. – Как это нет? – строго, даже гневно, перебила его старшая сестра. – Как ты можешь такое говорить? Нужно уметь помнить! Он нас на ноги поставил! Всю свою жизнь нам посвятил! А ты… Он всегда будет рядом! Даже если мы не будем его видеть! – Я и сам это понимаю. Но всё же… К подолу платья Белочки испуганно жалась Калерия. Она мало что понимала, ей никто не разрешал касаться гроба, но напряжённая атмосфера и слёзы собравшихся действовали на детскую душу очень разрушительно. Девочка могла только шмыгать носом и ждать, что будет дальше. Изабелла изредка касалась лба сестрёнки, проверяя, не поднялась ли у той температура. Поодаль от собравшихся стоял седовласый мужик. Он то и дело хватался за сердце и бормотал: «Боже, какие страшные судьбы у господ!» Белла двинулась к нему, превозмогая дрожь в коленях: – Тимофей, подойди поближе, попрощайся. Никто не будет против. Крестьянин смотрел на эту хрупкую барышню и не понимал, откуда в ней такая сила духа. Настоящая глыба. После похорон матери продолжила жить и творить, теперь отца потеряла, но всё ещё держалась. Всех успокаивала, помогала. Лишь в глазах – крёстные муки. – Изабелла Владиславовна, я наблюдал за историей любви Ваших родителей с самого начала. Пропускал через себя все их радости и горести. И видел, что у Вас с отцом были удивительные отношения. Я не знаю, как Вы всё это выдерживаете, но… Родители всё видят, поверьте мне. И очень Вами гордятся. Изабелла кивнула. Но она сама не считала себя сильным человеком. В этом гробу для неё – всё самое дорогое. Если она и будет существовать дальше, то только ради памяти отца и заботы о младшей сестре. – Прощайте, Владислав Константинович, – прошептал Тимофей, положив ладонь на грудь бывшего господина. – Отмучились. И Дарья Григорьевна Вас дождалась. Царство небесное, вечный покой. Единственный человек, не имеющий отношения к семье покойного, пришёл на похороны раньше положенного времени, но до сих пор не мог оправиться от шока. Известие о смерти Оболенского застало Дмитрия Сергеевича в конце рабочего дня. Тогда он допил кофе, почистил ботинки и мечтал лишь об одном – поскорее оказаться дома и лечь спать. Как вдруг дверь распахнулась, и молоденький жандарм Сергей Измайлов, не обделённый, однако, сочувствием и интуицией, сообщил, что сегодня скончался «влиятельный господин со скверной репутацией». Ильин вмиг побледнел, выпроводил всех из своего кабинета и до ночи просидел за столом в раздумьях. Он не знал, как после этой истории по-прежнему относиться к службе и жизни. Когда глаза остекленели, а в душе закипели слёзы, Дмитрий перекрестил воздух, покинул душные стены и направился домой, раздумывая, где заказать венок. – Дмитрий Сергеевич, – прошептал Модест. – Вам, кажется, нехорошо? – Я не могу. Словно родного брата или отца похоронил… Жандарм старался применить профессиональную хватку, вспомнить, как он вёл себя на местах преступлений, но в голову, как назло, не приходило ничего дельного. Около входа на кладбище стояла толпа людей в траурных одеждах. Это были обычные зеваки, знакомые и даже бывшие недоброжелатели покойного. Их не подпустили к гробу, но каждому из них захотелось поглазеть, как уходил в последний путь господин, имя которого уже стало нарицательным для обозначения беззаветно любящего человека. Они о чём-то переговаривались, чесали в затылках, толкались и ловили на себе злобные взгляды членов семьи Оболенского. – Помните, что сказал отец на похоронах мамы? – спросила Белла. – «Она была далека от сцены, но сыграла главную роль в моей жизни». А артистов принято провожать аплодисментами. – Папа был прирождённым артистом, – кивнул Модест. – И умел удивительно смотреть. Рядом с ним было неловко вести себя неискренне. Он одним взглядом мог перевернуть чужую жизнь. Не дожидаясь указаний, присутствующие зааплодировали. Шум разорвал тишину кладбища. Вскоре аплодисменты подхватили люди у входа. *** Когда всё было кончено, уставшие и продрогшие от ветра и невосполнимой утраты люди зашли в усадьбу, стены которой теперь давили на них посильнее пресса. На поминках Дарьи все присутствующие ощущали глубочайшую тоску. Дети скорбели, но знали, что у них начнётся новая жизнь; да, гораздо хуже предыдущей, но всё-таки. Ведь отец по-прежнему будет рядом и не даст им погрязнуть в дебрях безысходности. Сейчас же никто из собравшихся не чувствовал тоски. Всем было тяжело, а это гораздо хуже; до такой степени, что каждый хватался за сердце, пил успокоительные и старался присесть. Поминки в этот раз не организовывали – понимали, что никому кусок в горло не полезет. Люди сели за пустой стол. Никто не решался заговорить. Лишь звуки маятника часов разрывали воспалённые сознания. Модест накрыл руку сестры своей ладонью; первое слово должно было принадлежать ей. Белла подняла на него глаза, кричащие: «Нет, я не смогу!» Юноша всё понял, высморкался и сам кое-как собрался с мыслями: – Отец был удивительным человеком. Недоброжелатели часто называли его самовлюблённым, но близкие люди, напротив, знали, что он ни дня не жил для себя. Всё, что он делал, было ради семьи. Однако, при такой безграничной самоотдаче, он был человеком твёрдым и гордым. Даже перед смертью он сделал нечто грандиозное: не дал мне совершить ужасную ошибку и помог вернуть возлюбленную, – Модест взглянул на Веру, которая сидела рядом с выражением вселенского траура на лице. – После нашего разговора я ушёл, а папа остался дома, дожидаться меня и невестку. Облачился в свадебный наряд, заварил воду для чая и… передумал его пить. Ушёл по-английски, как всегда и хотел. Изабелла упала лицом в стол. Она держалась на протяжении всего дня, но теперь понятия не имела, откуда взять силы, чтобы всё выдержать. В её голове сидела уверенность, что она не переживёт эту потерю; сопьётся или чего хуже. – Белочка, пожалуйста, – Ева приобняла избранницу за плечи. – Твой папа не ушёл бесследно. Тебе нужно быть сильной. Ради его памяти, ради родных и близких. Может, приляжешь? – Папа, – отрывисто всхлипнула Белла. – Мы тебя очень любим. И знаем, что ты тоже любил нас… Мы будем вечно тебе благодарны. Модест исподлобья взглянул на Веру, и в его душу снова закрались сомнения. Может, он её разлюбил? Или никогда не любил? Если бы отец был рядом, он бы помог ему разобраться в своих ощущениях и помыслах! Никогда прежде Модест не чувствовал себя так скверно. Он остался один на один с двойным горем. – Кажется, совсем недавно я желал Владиславу Константиновичу и Дарье Григорьевне счастья в семейной жизни, – заговорил Дмитрий Сергеевич, поднявшись на ноги. – Они были такими красивыми… И очень счастливыми. А теперь их нет. Можно ли это принять? Я не знаю. Земля Вам пухом, Владислав Константинович. А то, что Вы не дожили, пусть Ваши дети возьмут. Модест снова посмотрел на Веру и понял, что забыл сказать нечто важное: – Дети всегда очень тонко чувствуют отношения между своими родителями. Если мама и папа не любят друг друга, не уважают, если в их союзе присутствует фальшь – это не получится скрыть от их сына или дочки. И так ребята учатся жить; так будут строить свои семьи… Нашего папу нельзя было назвать однозначно плохим или хорошим человеком. Многое из того, что он делал, разнилось с людскими представлениями о «правильности». Но зато он, не побоюсь так выразиться, был идеальным мужем и родителем. Он вбил в наши с сёстрами головы правильную модель семьи, а не дешёвый и полный притворства заменитель. С этим было трудно поспорить. В столовой повисла почтительно-восхищённая тишина. *** Хмурое небо предвещало непогоду. Тяжёлые тучи упрямо прятали солнце за своими боками. Лишь кружащиеся в хаотичном танце снежинки разбавляли эту картину, оседали на надгробия, деревянные кресты и покосившиеся скамейки. Жаль, что человеческий глаз не был способен разглядеть души, которые бродили вокруг, встречались друг с другом и навещали свои тела. Константин Борисович остановился у крайней могилы, усыпанной свежими цветами. Владислава похоронили рядом с женой. Пальцы визитёра погладили аккуратную дощечку с высеченными на ней датами. Константину невыносимо больно было осознавать, что здесь покоился тот самый белокурый мальчишка с огромными глазами; ведь казалось, ещё вчера он учился играть на музыкальных инструментах и смущал отца колкими шутками. – Ну, здравствуй, сын, – скорбно улыбнулся Константин. – Как у тебя тут красиво, чистенько. Ребята, конечно, постарались. Не было меня на похоронах. Не успел. Но хотя бы сейчас рядом с тобой побуду, – он немного подумал и достал из кармана трубку. – Влад, мальчик мой, как же так? – в его голосе пока не было непомерной тоски, лишь недоумение. Теперь он гладил надгробную табличку. Но почему же он так редко обнимал сына? Кирилл сказал, что ему, как отцу, запомнится каждый день, проведённый рядом с Владом. А сколько их было, этих дней? Владислав всегда был гордым и ершистым, не любил телячьих нежностей и предпочитал держать дистанцию. Чаще всего Константин просто хлопал его по спине или пожимал ему руку. Но моменты, когда они обнялись на его свадьбе и после ссылки, Константин помнил до сих пор. То самое родное тепло и запах миндаля. – Господи, Влад! – мужчина вдруг разрыдался как ребёнок. Горло сковало обручем, ноги в момент стали ватными. Понимая, что его всё равно никто не видит, он рухнул на колени и ударил кулаком по скамейке. – Вернись! Проходимец! На кого ты нас оставил, чёрт тебя дери! Ещё несколько таких ударов, и скамейка превратилась бы в груду щепок. Константин вспомнил, как много лет назад Дарья плакала на его груди и говорила, что «до дрожи и судорог хочет увидеть мужа». Тогда он подумал, что она преувеличивала. Но сейчас всё понял. Никогда прежде он так сильно не нуждался в присутствии другого человека! Никогда! Он готов был отдать что угодно, чтобы снова увидеть знакомую змеиную улыбочку или услышать: «отец, Вы говорили, что между нами было всякое: и плохое, и хорошее? Что-то я не припомню, а когда было хорошее?» А ведь казалось, этот дурачок и нас, и вас переживёт, и на похоронах канкан спляшет, а после уйдёт пить чай и смеяться над всем миром. Истерика начала рассеиваться. Константин Борисович поднялся на ноги, отряхнул штаны, а затем закурил, глядя в небо воспалёнными глазами. – Ненавижу Москву, сын. Скольких людей она у меня отняла! Самых любимых, родных, незаменимых, – он опустил на могилу букет. Цветы уже изрядно потрепались. – Никогда бы не подумал, что всё так сложится. Радовался! Вот, мол, хоть одного ребёнка, но вырастил. Теперь будет, кому мне в старости подать стакан воды и заказать гроб. Но чтобы так… Чтобы ты ушёл раньше меня… Родители не должны хоронить детей. Неправильно это. У нас с тобой были непростые отношения, мы во многом друг друга не понимали. Но я знаю, что ты не держал на меня обид. Прости, Влад, – Константин до предела обнажал душу, но чувствовал, что этого всё равно мало, и нужно было сказать ещё что-то. – Я тебя всю жизнь недооценивал. И только теперь могу сказать, что горжусь тобой. Ты был тихим океаном смысла. А ещё… – губы рассказчика растянулись в улыбке. – У Модеста с Верой будет ребёнок. Твой внук, мой правнук. Господи, ты ведь так любил детей! Не дожил… – Константин понял, что находится в двух шагах от нового срыва, и поспешил взять себя в руки. – Если родится мальчик, мы назовём его в твою честь. А если девочка – в честь твоей жены, Дарьи. Ты навсегда останешься моим самым близким человеком. Я тебя помню. Я тебя люблю. *** – Белла, я хочу с тобой поговорить о наследстве, – Модест застыл в дверном проёме, виновато глядя на сестру. – Что ты на себя нацепил? Принц Датский местного разлива! – фыркнула Ева, мазнув взглядом по чёрному плащу, который сидел на парне как мешок для картошки. Раздражение заскребло по её нервам. Белочка только сегодняшним утром перестала выть волком, поспала и немного поела. Так за каким чёртом Модест появился перед ней в одежде отца?! Это выглядело как насмешка над чем-то священным. – Ева, почему ты так реагируешь? – удивился Модест. – У меня добрые намерения. – Если переодеваешься во Владислава Оболенского с добрыми намерениями, настала пора показаться доктору. Тело ещё не остыло, а ты уже маскарад устроил. Белла равнодушно отвернулась. Она уже догадывалась, что брат всю жизнь будет пользоваться своим внешним сходством с известным в узких кругах родителем. – Бедная, – юноша приблизился к сестре и взял её руку в свою ладонь. – Знаешь, после похорон папы меня вдруг посетила особо сильная тоска по прошлому. Белочка протолкнула ком в горле и прижала к себе пребывающую в полудрёме сестрёнку. – Модест, я ни на что не претендую, кроме картин и рукописей отца, – сказала она. – Тебе скоро свадьбу играть, да и ребёнок у тебя будет. Деньги и усадьба тебе нужнее. Рвущая сердце боль не давала покоя. Это как крик в пустоту. Папа был нужен ей, как единственный луч света в непроглядной тьме. На секунду Модест опешил. Что это за несказанная щедрость? А с другой стороны, почему права на творчество отца должны принадлежать исключительно Белочке? – А вот хрен ему, а не усадьба! – выпалила Ева. – Угомонись, – отрезал Модест и бросил в её сторону испепеляющий взгляд. Кто она вообще такая? Зачем лезет своими лапами туда, куда её не просят, и решает, кому что достанется? – Захотела дальше коротать дни в хоромах? Не обольщайся, ты здесь всё равно на птичьих правах. – Изабелла Оболенская является любимым ребёнком Владислава Константиновича. И его главной наследницей, – Нева словно вырезала ножом каждое слово. – Только она неотступно была рядом с ним в его последние годы. Опекала его, убирала пустые бутылки, подносила ему таблетки и воду, терпела его перепады настроения и скверные высказывания в свой адрес. А что сделал сынок? В переломный период сбежал, точно крыса с тонущего корабля, полтора года прожил в Петербурге, а по возвращению разговаривал с отцом только руганью. – Это неправда! – от такого вранья у Модеста спёрло дыхание. – Вот бестолковая лгунья! – Ничего, меня называли и похуже. Не пытайся меня приструнить. Тебе и так достанется имение дедушки в Петербурге. Конечно, сейчас он об этом не говорит, но лет через десять точно всё перепишет на тебя. Достойная смена ему выросла – такой же светский франт. Эти люди казались Белле чужими, суть их разговора утекала сквозь пальцы. Да какая разница, кто будет жить в усадьбе, и в чьих карманах останутся деньги? У неё тут мир рухнул. – Конечно, ты можешь завоевать звание нахрапистого ублюдка и оставить сестру на голой кочке. Только учти, что оттуда всё видно, – продолжила Ева, ткнув пальцем в потолок. – Владислав Константинович даже после своей смерти не позволит тебе безнаказанно обижать свою Белочку. – Заткнитесь, – попросила Изабелла, отняв руки от лица. – Модест, я никогда бы не подумала, что скажу это. Но сейчас я настроена очень решительно. Если ты не пойдёшь мне на уступки, я буду вынуждена судиться. Так или иначе, я отобью все права на творчество отца. Знаю, что ты меня не поймёшь. Да и никто не поймёт. Но другого выхода у меня нет. – Какой суд? – поразился брат. – Что ты говоришь? Ева, а ты чего замолчала? Певица повела плечом. Если возлюбленная так ратовала за отцовские картины, значит, у неё на это была веская причина. – Картины и рукописи должны остаться со мной. Это единственное, о чём я тебя прошу. – «Единственное, о чём ты меня просишь», – повторил Альберт, растягивая гласные. – Интересненькое дельце! Белла, пойми, что речь идёт не об аксессуаре или предмете одежды, который можно «взять на память». Папа оставил после себя множество портретов и повестей, не говоря о уже набросках. Это целая веха в его жизни и, если брать во внимание материальную сторону, немалые деньги. Но за купюрами ты не гонишься. Тогда зачем тебе это? – Я буду заниматься продвижением творчества папы, – наконец озвучила свою позицию сестра. – Он жив, пока живы его шедевры. – В суд я тебе обращаться не советую. Он будет на моей стороне, потому что у мужчин прав больше. Не подводи себя под монастырь. Я всё равно собираюсь уехать в Петербург, вместе с Верой. Господи, я ведь даже не уверен, нужна ли она мне! Привязал к себе девушку, не до конца разобравшись в своих чувствах! – Она ждёт от тебя ребёнка, – укоризненно напомнила Нева. – Тут и разбираться нечего. Пара вы, не пара, а нужно играть свадьбу и воспитывать малыша. – С ребёнком вообще странная история! – Модест понимал, что сейчас очень неудачный момент для подобных разговоров, но он несколько дней до этого не имел возможности высказаться. – С первого раза забеременела! Разве это возможно? – А тебе второй раз нужен? Да, это возможно, особенно когда твой партнёр – малолетний дурак. – Как у вас совести хватает? – простонала Изабелла, мигом превратившись из гордой воительницы в убитую горем девочку. – Отец умер. Умер, понимаете?! А вы о какой-то дряни разговариваете! – Да, что-то меня не в ту степь понесло, – согласился брат. – Так вот, в ближайшее время мы с Верой уедем в Петербург. Сначала будем жить у дедушки. Он хороший человек, я бы не хотел оставлять его в одиночестве. А потом посмотрим, как всё сложится. Белле было трудно вообразить себе более неоднозначное положение. Бедняжка понимала, что каждая кружка, из которой пил папа, каждый здешний цветок и статуэтка будут вызывать у неё приступы душевной боли. Но так же осознавала, что по истечению определённого времени резкая боль сменится на ноющую, а затем – на тёплую ностальгию о самом родном человеке. – Модест, но творчество… – Я возьму пару картин и рукописей, – ответил брат. – А ещё деньги и антикварные украшения. Остальное останется тебе и Калерии. Сама понимаешь, я не смогу её забрать, у меня у самого скоро ребёнок будет. Лерочка заинтересованно посмотрела на беседующих. Белла пригладила её растрёпанные волосы и поправила оборочки на платье. – Это даже не обсуждается. Я никому и ни за что не отдам свою малышку. – Анечку почти вырастили, и её вырастим, – одобрительно улыбнулась Нева. – Она так похожа на отца, – прошептала Белла и снова разрыдалась. *** Изабелла проснулась от странных звуков и едва не задохнулась от эмоций, услышав знакомое шуршание плаща. Распахнув глаза, она увидела отца. Он стоял в дверном проёме и улыбался. Так обычно ведут себя, когда заходят к старому приятелю, на минутку, перевести дух. – Здравствуй. Страха не было совершенно. Белла поднялась на ноги и направилась к человеку, которого так долго ждала, но тот жестом остановил её: – Не подходи ближе. – Пап… Ты же умер? – Нет, – улыбнулся родитель. – Просто я теперь живу в другом месте. Там всё намного лучше. Белочка обернулась, и её глаза заслезились от невероятно красивого заката в оранжевых красках. Так много света, солнца и золота она не видела никогда. – Я скучаю по тебе, – пробормотала девушка. – Ты отлично выглядишь. – Да, я теперь не пью и не болею. А вот у тебя круги под глазами. Побольше спи и кушай фрукты. Ну, мне пора идти. – Ты ещё придёшь? – сколько надежды было в этом вопросе! – Нет. Нельзя, Белочка. – Но мы когда-нибудь будем вместе? – Ты знаешь, что я всегда рядом. – Папа! – крикнула Изабелла, когда отец начал скрываться в туманном мареве. – Как мне жить-то теперь?! Но ответом ей была тишина. *** «Дорогой отец. Я никогда не устану повторять, как много ты для меня значишь, и как я тебя люблю. Если бы ты только знал, как мне сейчас тяжело! В моей жизни было много серьёзных потерь и испытаний, но каждый раз они смягчались одним прекраснейшим фактом – ты был рядом. Всегда выслушивал, поддерживал, успокаивал, давал советы… Ты так и остался для меня тем задорным, надёжным и красивым молодым человеком, пишущим удивительные картины и превращающим любое нравоучение в колкую шутку. С твоим уходом у меня внутри что-то оборвалось. Папа, я не знаю, как дальше жить, но постараюсь не сломаться; ради Евы, ради её дочери, ради брата и Калерии, но, главное, – ради памяти тебя и мамы. Я, как могу, утешаю себя мыслями о том, что там тебе лучше. Ты не один, мама тебя дождалась. Ты очень скучал по ней, знаю. Когда-нибудь мы все снова будем вместе. Я обещаю заняться продвижением твоего творчества. Знаю, ты не любил шумиху вокруг своего имени, но я не могу иначе. Теперь это – дело всей моей жизни. Я хочу, чтобы все узнали, каким человеком ты был. А ещё я напишу книгу. О тебе, маме, о ваших отношениях и немного о себе. Не буду раскрывать все карты. Когда закончу, приду сюда и прочитаю её вслух. Прости, что иногда грубила тебе. И за те слова, что тогда сказала, вернувшись из кабака. Это неправда, я бы никогда тебя не бросила. Если сможешь, пожалуйста, навещай меня во снах. Я буду ждать». Изабелла свернула втрое исписанный лист бумаги и просунула его под дощечку с высеченными на ней датами рождения и смерти. Её глаза заблестели от слёз. – Я не уеду отсюда, – сказала она сама себе. – Нужно ухаживать за захоронениями. Мам, пап, я не обещаю приходить каждый день, ведь в ближайшее время у меня будет много работы. Но буду заглядывать хотя бы раз в неделю. Родные мои… Почему вы ушли так рано? *** – Здравствуй. – Это ты? Почему так рано? – Я знал, что ты боишься быть одна, поэтому пошёл за тобой. А, может, просто соскучился. Он нерешительно протянул ей свою ладонь, а она с радостью сжала её; так нежно, словно целую вечностью ждала этого момента. Серо-зелёные глаза напротив радостно качнулись, а губы растянулись в столь любимой им улыбке. Он тоже улыбнулся и поспешил прижать горячо любимую жену к себе, чтобы уже никогда с ней не расставаться.