Признание в любви с петлёй на шее

«… такую вот белиберду: душа моя, огнём и дымом, путём небесно-голубым, любимая, лети к любимым своим». Борис Рыжий. «Можно ли принять то, что невозможно принять, и если можно, то как это сделать?» Из аннотации к фильму «Жить». «… как я любил тебя… мне было больно, но эту боль я признавал за справедливую расплату… как я любил тебя – пожалуй, бог не знал». Помни имя своё «Жестокость».

«Рассматриваешь себя в зеркале в брызгах воды и убеждаешься, что с каждым днём выглядишь всё хуже». Девушка сунула голову в таз с холодной водой, а затем похлопала себя по щекам. Она ненавидела утро. Ей хотелось плакать уже только оттого, что она снова проснулась. И откуда появлялись эти улыбающиеся люди на улицах? Может, они с наступлением рассвета сразу начинали прикладываться к бутылке? Вернувшись в свою комнату, девушка стала искать платье. Ей нужно было решить, чем она займётся сегодня. Неожиданно её взгляд упал на лезвие, лежащее на полке с тетрадями. Но она лишь подержала небезопасную вещицу в руках и быстро положила на место. К комнате приблизились неторопливые шаги бабушки. Пока старушка открывала дверь, внучка успела подумать, в чём та обвинит её на этот раз: в слишком долгом сне или в пении среди ночи? Но бабушка, как оказалось, сказала и о том, и о другом, а ещё напомнила, что сегодня суббота, а, значит, внучке нужно убраться в своей комнате. – Я вернусь и всё сделаю, – пообещала воспитанница и быстро надела платье. – Куда ты опять? – прошамкала бабушка, но внучка уже хлопнула дверью. Как же у неё болела голова! Идти было особо некуда, финансы в кошельке пели уже не романсы, а панихиду. Что ж, это грустно, но правильно. Значит, так надо. Ей нравилось это слово – «правильный». Мир, например, отвратный, но правильный. Родители, бросившие её на попечение занудной старушенции, тоже правильные. Нужно найти табак и связаться с Леночкой, которая, кстати, не курит, потому что правильная; с ней весело, хоть и юмор у неё пошловат. – Ага! – плеча девушки неожиданно коснулась чужая грубоватая ладонь. Она невольно вскрикнула, но уже через секунду облегчённо перевела дух – это был её знакомый по имени Саша. – Ты дурак?! – Ты чего тут стоишь? А я к Борьке иду. Пить будем. Не хочешь со мной пойти? – Я? Даже не знаю… Я хотела с Леной встретиться. – С этой дурой? Да зачем она тебе? Уже через двадцать минут они зашли в комнатку, обустроенную существом с недостатком воображения. Не стоит рассказывать, как их приняли; выиграл от этого только Саша, а на его спутницу все посмотрели как бараны на новые ворота: – Ева, ты? Да ладно?! Вот неожиданность! Вскоре девушка втянулась в пьянку. Каждый глоток настойки она запивала морсом и очень скоро гремучая смесь дала о себе знать – к горлу подступила тошнота. – Бог мой! – простонала несчастная, уронив голову на стол. – Что за пойло… – Да ты пить не умеешь! – посмеялся над её реакцией какой-то парнишка. – Давай теперь вот так, через затяг. – Да иди ты! – Ева знала, что если она покурит, её «разнесет». Из соседней комнаты послышались крики и смех. Девушка решила сесть к Графу – парню, внешний вид и прозвище которого совсем не вязались с этим балаганом. – Привет, как жизнь? – вопрос прозвучал буднично. – У меня всё хорошо, а с тобой-то что? Постоянно заплаканная ходишь. – Я… Да я… – наружу рвались внутренние противоречия. Ева умирала от недосказанности, но знала, что но её никто не поймёт. – Всё в порядке. – Хочешь чего-нибудь съесть? – Я не голодна. Ты не знаешь, где я могла бы переночевать? – У себя дома. – Не хочу я идти домой! Надоело мне всё… – Но здесь ты не сможешь остаться… – Я знаю, – девушка удручённо покачала головой. – Пора заканчивать с этим. *** Толпа всегда судила эту странноватую, непонятно кем и где воспитанную девицу с библейским именем. Светло-каштановые волосы она часто убирала в небрежный пучок на затылке, её чуть раскосые глаза орехового цвета всегда смотрели игриво, даже заискивающе. Узкие брови в тон волосам выделялись на длинном, молочно-белом лице с высоким подбородком, из-за которого многие принимали Еву за аристократку. За черешневыми, маленькими губами прятались ровные, но желтоватые зубы. – Тощая какая-то, платье на мощах болтается, сама курит, тьфу! – презрительно морщились бабушки на лавочках, наблюдая за громко хохочущей Евочкой. – Да ещё и одевается чёрт знает как. Вот моя Машенька никогда бы не надела такое платье! Ева очень любила вещи с кружевами, рюшами и воланами. Денег на обновление гардероба у неё не водилось, но и отступать от своего стиля она не желала, поэтому часто выходила в люди в старых кружевных шалях, найденных на антресоли, платьях, оставшихся со времен бабушкиной молодости, и перчатках, которые купила, ещё будучи двенадцатилетней девочкой. Вещи выглядели изношенными, но аккуратными и даже изящными, так как Ева тщательно следила за их состоянием. Дома она могла надеть что угодно. Ева вообще плохо разбиралась в «сочетаемости» вещей и не видела ничего нелепого в тандеме, например, растянутого свитера и юбки до колен, или оранжевых штанов и синей блузки. Её любимой обувью были остроносые туфли с бантиком посередине. Девушка плохо помнила своих родителей. У мамы, кажется, были зелёные глаза и шоколадные волосы. Когда шестилетняя Ева садилась к ней на колени, она убирала подальше руку с тлеющей папиросой и трепала её по волосам. А отец был широким в плечах, крепким, но невысоким. У него были тёмные волосы и не доставало одного переднего зуба. Мать работала то ли костюмершей, то ли балериной. Большую часть жизни проводила в разъездах, но выступления, как ни парадоксально, почти не приносили ей денег. Семья жила в маленьком домике, захламлённом платьями, бусами и веерами. Уезжая, мать всегда оставляла Евушку под присмотром отца, который, правда, тоже не желал долго сидеть с дочерью и часто уходил к соседям играть в карты. Поэтому девочка большую часть времени была предоставлена сама себе. В день, когда Еве исполнилось восемь, родители привели её к бабушке по маминой линии, Людмиле Петровне. Старушка жила в большом доме; дальние родственники уже устраивали распри, споря, кому он достанется после смерти хозяйки, хотя та чувствовала себя превосходно и не планировала отправляться в деревянные апартаменты в ближайшие двадцать лет. Вскоре, сидя на полу одной из комнат и прислонившись щекой к двери, Ева слушала перебранку взрослых и всем существом понимала, что её жизнь вот-вот круто изменится. – Думаете, вам кто-то нанимался? – кричала бабушка. – На тебе, боже, что нам негоже? Если завели ребёнка, будьте добры, воспитывайте! – Не начинайте! – устало вздыхала мать. – Это ненадолго. Вот устроимся на новом месте, заработаем денег и заберём её. – В конце концов, это Ваша внучка! – поддакивал отец. – Войдите в наше положение! Куда мы с таким грузом поедем? Увы, родители не вернулись ни через месяц, ни через год, ни через несколько лет. Первое время Ева ждала их, вечерами сидя на подоконнике и шмыгая носом; игнорировала бабушку, приносящую ей еду и предлагающую «погулять» или «что-нибудь почитать вместе», спала промежутками, почти не улыбалась… А однажды ожидание как рукой сняло. Ева слезла с подоконника, съела оставленный на столе суп, умылась холодной водой и возненавидела жизнь. Предатели! Отдали её бабушке, как ненужного котёнка! Ну и пусть. Она никогда в них не нуждалась! Из подслушанных разговоров бабушки с соседками Ева узнала, что в новом городе на маму обратил внимание приличный господин и вскоре увез её в Европу. Теперь она – знатная дама; ходит в крепдешиновых платьях, пользуется швейцарской пудрой и поёт песни на иностранном языке. Отец, у которого с женой в последние годы были довольно отягощающие отношения, после её отъезда стал сожительствовать с девушкой лёгкого поведения, а затем спился. Несколько раз мать присылала письма с вложенными в конверт деньгами, но принципиальная бабушка не прибегала к «подачкам» и откладывала купюры, считая, что после повзрослевшая Ева сама решит, что с ними делать. Людмила Петровна недолюбливала дочь, считая, что та поступила крайне безнравственно, но всё равно была рада узнать, что её судьба сложилась счастливо. С единственной внучкой у Людмилы Петровны установились довольно хорошие отношения. Еве с детства внушали, что пожилых людей нужно уважать, поэтому она не перечила старушке, не пренебрегала её просьбами и лишь закатывала глаза, слыша в свой адрес очередной упрёк. – Как ты учишься, боже мой! – изредка плевалась бабушка, заглядывая в исписанную детским почерком тетрадь. – Хотела тебе на день рождения подарить книгу с картинками, но придётся отдать её внуку соседки, Ванечке. Он молодец, не пьёт из своей бабушки кровь. Повесили мне на шею бестолочь! Но всё это говорилось любя, скорее из вредности. *** – Вот, здесь мы репетируем… Заходить в подвал было страшно – казалось, что стены могли обвалиться в любую минуту, а из каждого угла на тебя смотрели маленькие крысиные глазки. Но и отступать было поздно. Ева с десяти лет мечтала о славе певицы. На вид она была не очень высокой, худенькой и невзрачной, но зато обладала на редкость сильным голосом. Ещё в детстве, когда она начинала петь, соседи, бросив все свои дела, выстраивались около калитки и умилялись. Но бабушка упорно твердила внучке, что нужно сначала обучиться грамоте и точным наукам, стать приспособленным к жизни человеком, а уже потом «страдать всякими творчествами». И вот сегодня, в день своего шестнадцатилетия, Еве удалось переступить через свою стеснительность. Облачившись в одно из своих ажурных платьев и ярко накрасив губы, она подошла к организатору дворового музыкального коллектива; эти ребята зарабатывали на жизнь игрой на потрёпанных временем инструментах, пением на ярмарках, и реже – выступлениями на городских праздниках. – Осторожно, не споткнись. Парнишка по имени Володя оказался приветливым и компанейским. Он заранее предупредил Еву о скепсисе слушателей по поводу женского голоса, особенно в «тяжёлых» жанрах, а затем предложил ей познакомиться с другими музыкантами и осмотреть помещение, где они репетировали и хранили реквизиты. Остальные ребята из коллектива отнеслись к появлению гостьи с явным недоверием, которое, правда, само собой исчезло, как только та запела. Вокал у девушки был уникальный. Увлечение «странной» музыкой началось у Евы давно. Ещё в десять лет ей в руки попала тетрадь с текстами нескольких иностранных гимнов. Особенно Еве запомнился величественный «Гимн свободы». Показав находку своим немногочисленным подругам, она сразу же столкнулась с резкой критикой – девочки назвали её ненормальной и отдалились, из-за чего будущая певица пообещала, что больше так не будет: побоялась, что неприятие окружающих перейдёт в травлю. – У неё исключительный слух! Сейчас же тёмно-русый парень лет семнадцати осматривал её снизу вверх голубовато-серыми глазами. Он был невысоким, но спортивным и немного сутулился при ходьбе. – Благодарю, – смущённо пролепетала Ева. – Я Валентин. Прозвище – Эльф, – чужие костлявые пальцы сомкнулись на её запястье. – Знаю, звучит странно. Это из-за формы ушей, – парень убрал в сторону свои волосы, и Ева заметила, что кончики его ушей впрямь немного заострённы. – А у тебя есть прозвище, под которым ты планируешь выступать? – Нет. А это обязательно? – Конечно. Вот он, например, – юноша указал на сидящего в углу компаньона, – Жук. А это, – кивок в сторону распластавшегося на полу мужчины средних лет, – Эрик. – Я Кристиан, – улыбнулся основатель группы, хотя совсем недавно представился Володей. – А все вместе мы – Адепты справедливости. Название я придумал. – Если планируешь оставаться с нами, тебе необходим псевдоним, – продолжил наставления Эльф. – Не хочешь назваться героиней какого-нибудь романа? – Нева! – вдруг отчеканила Ева, словно всю жизнь ждала этого момента. – Как река, только с ударением на первый срок. – Ух ты! – одобрил парень. – Необычно! Эльф никогда не верил в любовь с первого взгляда, но сегодня усомнился в своём видении мира. Девушки, с которыми он общался ранее, обычно либо верещали, бросаясь ему на шею после выступлений, и пытались обрести за его счёт какую-никакую известность, либо пьяно хихикали, сидя на коленях у кого-нибудь из других участников коллектива, чем вызывали у Валентина, парня, воспитанного на Шекспире и Майкле Дрейтоне, отвращение. Юноша хотел любить и быть любимым, но ему катастрофически не везло в амурных делах. Он даже прозвище себе выбрал фантазийное и романтичное. – На Эльфа засматриваешься? – засмеялся Кристиан, перехватив взгляд гостьи. – Он, кстати, свободен. Может, ты ему тоже понравишься. Основатель группы и не подозревал, что его товарищ уже влюбился по уши; влюбился впервые и на всю оставшуюся жизнь. Закончилась репетиция, отгремели допотопные музыкальные инструменты, поднялся с пола протрезвевший Эрик, на улице сгустились сумерки, а Валентин всё не мог отвести взгляд от очаровательной Невы. – Вот ключ! – крикнул Кристиан, кинув под ноги другу связку отмычек. – Запрёшь дверь. – Я тоже пойду, – улыбнулась Ева, осмотревшись вокруг и неожиданно поняв, что в помещении не осталось никого, кроме её и Эльфа. Валентину хотелось крикнуть: «Не уходи!», смотреть в чужие ореховые глаза до тех пор, пока он не найдёт в них успокоение, но он был слишком робким для такого нахальства. – Хорошо, приходи завтра, – кивнул музыкант и стал укладываться на матрас. – А ты здесь ночуешь? – изумилась девушка. – Иногда. У меня непростые отношения с родителями. Они меня недолюбливают, говорят, что я неправильно живу и занимаюсь не тем, чем нужно. Поэтому, когда погода располагает, я предпочитаю спать здесь или на улице. – Но это неправильно, – ответила Ева. – Почему некоторые родители ведут себя как… – она хотела сказать: «куски дерьма», но поняла, что это будет слишком, – нелюди. У меня история не лучше. Моя мама спуталась с заграничным господином, отец спился, а я живу у бабушки. Пойдём со мной! У нас места – до чёрта. – Думаю, твоя бабушка будет против, – рассказ Евы произвёл на Валентина неизгладимое впечатление. Теперь ему ещё сильнее хотелось спасти эту очаровательную девочку от всего на свете. – А мы ей не скажем. Я представлю тебя ей, как своего друга. Посидим на кухне, а потом я хлопну входной дверью и заберу твои ботинки. Бабушка подумает, что ты ушёл, но на самом деле ты останешься ночевать в моей комнате. Я постелю тебе на полу. Эльф понимал, что услышанное им предложение звучало абсурдно, но был готов почти на что угодно, лишь бы подольше остаться рядом с девушкой, что вкрутилась ему в голову, словно винт. Он кивнул, тем самым выразив своё немое согласие. *** – И что творит, стерва малолетняя! От горшка два вершка, а уже каких-то охламонов в мой дом тащит. Вся в матушку, прости господи… Молодые люди сидели на кровати и слушали ворчание бабушки. Людмила Петровна явно не была готова к визиту гостя. Парень в бесформенной рубашке тёмно-зелёного цвета и штанах с имитацией пятен белой краски показался ей очень подозрительным, но она была слишком вежлива, чтобы выставить его за дверь. Позже, обдурив бабушку и сказав, что гость ушёл, Ева провела его в свою комнату и закрыла дверь изнутри шваброй. – Если хочешь, я могу лечь на пол. Ты, наверное, и так намёрзся в подвале. – Нет, что ты. Я тебе и так бесконечно благодарен. Ночью Нева проснулась, почувствовав на себе изучающий взгляд. Валентин сидел рядом, но не решался что-либо предпринимать. Лишь смотрел на неё, приоткрыв рот и сощурив глаза. – Чего ты? – вздрогнув, девушка приподнялась на подушке. – Не спится? – Прости… – уличённый юноша подвинулся к краю кровати. – Я не хотел тебя напугать. Просто ты очень милая, когда спишь. И я… извини. Глупо получилось. Ночь была лунной, в комнате стоял хранивший в себе тепло прошедшего дня воздух. Вокруг не было слышно ни звука. Валентин протянул вперёд руку, коснувшись чужой ладони. Ева не отреагировала и начала рассматривать едва различимый узор на шторах. Эльф преодолел робость и приблизился. В следующую секунду его губы коснулись обнажённой тонкой шеи. Предплечья девушки, усеянные маленькими веснушками, казались хрустальными. Он вдохнул аромат её волос – совершенно новый запах чего-то цветочного. На миг Неве стало страшно. Она откинула голову и почувствовала, как ускоряется пульс. – Не бойся, – долетел до неё шелестящий голос. – Я не настаиваю. Если ты не готова, между нами ничего не будет. – Мы с тобой знакомы полдня… Но Ева почему-то не хотела давать отпор. Страх уступил место интересу и предвкушению. Ладонь юноши легла на хрупкое плечо, и лямка ночной сорочки скользнула вниз. Он осознавал, что не стоит так делать; особенно в их ситуации, когда Ева привела его в свой дом, не ожидая от него ничего дурного. Но иногда желание сильнее здравого смысла. К тому же, он не собирался отказываться от Евы после. Напротив, готов был жениться на ней хоть завтра! Стройные ноги с острыми коленями обвили его бёдра. В светло-карих глазах напротив Эльф увидел растерянность, смешанную с вожделением. Губы вчерашних незнакомцев встретились в долгом поцелуе… *** На следующую репетицию молодые люди пришли вместе и после не расставались на протяжении трёх лет. Они не встраивались в быт, у них не получалось иметь дом и торговую лавку под боком или стабильно зарабатывать деньги. Им часто приходилось ночевать на улице и в захламлённых комнатах друзей. Историю любви музыкантов нельзя было охарактеризовать, как светлые и крепкие чувства. Они всегда балансировали на грани, часто ссорились по мелочам, а затем мирились, задыхаясь от смеха и потягивая дешёвое вино из бутылки. Однажды во время очередной перебранки Ева крикнула, что пойдёт топиться на озеро, и Валентин выбежал за ней босиком, перескакивая через лужи, схватил за запястья и повалил в прибитую дождём пыль. Вдалеке слышались раскаты грома, в небе сверкала молния, а они лежали на обочине и целовались, словно сумасшедшие. Остальные участники коллектива считали, что влюблённые совершенно не подходили друг другу по характерам, зато очень красиво смотрелись вместе. Эльф – романтик с чистой душой, творчество которого пронизано светлой печалью. Этакий современный Ромео. Он искренне любил свою избранницу, но не мог дать ей ничего, кроме этой самой любви и верности, за что бесконечно себя упрекал. Это был замкнутый круг, разорвать который он не мог, так как не обладал смелостью и силой духа. На долю Невы выпало побольше жизненных неурядиц, за счёт которых она стала нервной и эгоистичной. Она так же была более расчётлива, хитра и уверена в себе. Друзья с ужасом ожидали дня, когда ей надоест витающий в облаках парнишка. Между тем, с появлением талантливой вокалистки группа Адепты Справедливости обрела популярность. Их заметили и стали приглашать на серьёзные мероприятия. Плата за выступления увеличилась, начались гастроли по ближайшим городам. Ева всё чаще не ночевала дома, с завидной регулярностью просила у приятелей и бабушки деньги на реквизит и перекусы, и периодически прикладывалась к бутылке от недостатка вдохновения. И в один прекрасный день бабушка, не выдержав всего этого, назвала внучку «чёртовой наркоманкой и вышвырнула её из дома, напоследок отдав ей все присланные матерью деньги. Очередное предательство со стороны близкого человека стало для Евы сильным потрясением. Несколько месяцев она провела словно в дурном сне; мало ела, почти не спала, срывалась на Валентина. Эльф, понимая, что их дела плохи, привёл избранницу к своим родителям и начал умолять их ненадолго дать молодой семье крышу над головой, но те были непреклонны: – Мы из тебя человека растили! А ты стал отбросом общества! Спутался с какой-то дрянной девчонкой! Наверное, уже и пить начал! – проклятия и бранные слова сыпались как из пулемёта, а вещи Валентина падали на землю. – Убирайся! Видеть тебя не хотим! Влюблённые отворачивались от летящих в них ботинок, смеялись, растирали озябшие ладони друг друга и целовались мокрыми от дождя губами. Они ожидали чего-то подобного. Пусть проклинают, выгоняют – да что угодно! В тот момент молодым людям казалось, что против них ополчился весь белый свет, так чего им какие-то родители? Всё переживут. Но, увы, первый творческий кризис обернулся и первой серьёзной прорехой в их отношениях. Нева хотела развиваться, добавлять в репертуар группы новые песни и направления, а Валентин же настаивал на классическом звучании и привычных текстах. Как однажды сказал Кристиан: – Эльф может играть что угодно, но на выходе всё равно получатся известные нам Адепты Справедливости. Этого у него не отнять. Наложили свой отпечаток и финансовые проблемы, и вечная усталость, и невозможность хоть куда-то приклонить голову. На одном из концертов Валентин впервые попробовал лёгкие наркотики. Ева не смогла этого вынести и ушла, заявив, что отныне не хочет иметь ничего общего ни с ним, ни с коллективом. *** Вскоре после вышеописанных событий Ева впервые обратила внимание на девушку – стройную брюнетку, на которой в тот день было синее платье с оголёнными плечами. Незнакомка сидела на скамейке и читала книгу, а горе-певица стояла неподалёку и любовалась ею, чувствуя, что чуть ли не возбуждается. Та самая девушка, которую, как позже выяснилось, звали Марией, не была новичком в лесбийской страсти. Она сразу перехватила заинтересованный взгляд яркой шатенки и взяла инициативу в свои руки. Ей тоже понравилась Ева; не сказать, что писаная красавица, но манкая и необычная. И цвет волос приятный. Девушки сблизились довольно быстро. Уже через пять дней после знакомства Маша наблюдала, как подруга таяла от её прикосновений, и наклоняла голову, подставляя под поцелуи обратную сторону своей шеи. А с наступлением рассвета Ева жалась к спинке кровати, чувствуя себя преступницей и развратницей. – Боже мой, зачем? – всхлипывала певица, наспех натягивая платье. – Это ведь неправильно… грязно. Никогда не отмоюсь! Украдкой выскользнув за дверь, Нева не придумала ничего лучше, чем прибежать в знакомый подвал. Она поняла, что не должна была оставлять своих ребят в столь непростой период. Ведь у коллектива дела пошли в гору только после её появления. А Эльф? Она провела с ним три лучших года своей жизни, но ушла, стоило только отношениям дать первую трещину! А ведь он впрямь много для неё значил. Неспроста же она после разрыва обезумела настолько, что бросилась в кровать к первой встречной соблазнительнице. – Ребята! Как хорошо, что вы здесь! – закричала Ева, едва переступив знакомый порог. – Мне нужно сказать… Боже, что с вами? – содрогнулась она, заметив скорбь на лицах своих друзей. Кристиан стоял, оперевшись о стену. Жук опустошал очередной стакан. Эрик метнул на визитёршу взгляд, полный осуждения. – Явилась! – с горькой усмешкой произнёс основатель коллектива. – Красивая, счастливая. Загубила парня и радуешься! Нужно было сразу гнать тебя отсюда. – Что? Кого я загубила? Оказалось, что после ухода Евы Валентин и месяца не продержался на плаву. Напивался до рвоты, усугублённой наркотической зависимостью, обвинял себя в своём разрушенном счастье, бросался на незнакомых людей с кулаками, заявился в церковь и попросив «отпеть его любовь». Что говорить, человек просто сошёл с ума; остро любил, остро переживал, вот рассудок и поплыл. В последние дни парень перестал узнавать окружающих людей, из-за чего его отправили в богоугодное заведение. Лечили его по старинке – ртутью и морфием. Ева схватилась за голову. Что угодно, только не это! – Может, он хоть тебя узнает, – долетел до неё голос Кристиана. – Ты бы сходила. *** – Эльф! Прости меня, слышишь! Прости! Я люблю тебя! – скрючившись от ревущей боли в сердце, Ева трясла костлявые запястья лежащего на больничной койке парня. – Я должен тебе сказать… Эльф сразу узнал свою возлюбленную и впервые за долгое время улыбнулся. Его конечности вдруг задрожали, – накануне ему поставили укол в ногу, так как третий день не могли найти вену на руке. – Посмотри на меня! Умоляю! Посмотри! – по щеке Евы катились слёзы и падали на холодный больничный пол. – Эльф! Валентин! Родной мой… Пожалуйста… – Я всегда знал что ты меня не любила, – из последних сил выдохнул музыкант. – Но ничего страшного. Я любил тебя… всегда. Ты мне дороже всех на свете… Невушка. Пусть у тебя всё будет хорошо… – Как? – Ева отпрянула, стальная боль вновь пронзила её грудную клетку. – Ты что такое говоришь? Я любила тебя… Люблю! Да мне больше никто не нужен. Прости меня, слышишь? – запястье, что она сжимала в руке, вдруг стало неестественно холодным. – Ты чего? Валентин! Валюшик! Эльф хотел сказать ещё что-то, но его лицо в один момент стало серьёзным и неподвижным. В последний раз содрогнувшись в конвульсиях, он замолчал. Навсегда. – Доктор! Кто-нибудь! Помогите! – заголосила Ева, выбежала из палаты и скатилась по стене. Она отказывалась принимать тот факт, что секунду назад у неё на руках умер её любимый человек. – Господи, что там случилось?! – схватилась за сердце одна из санитарок. Дальнейшие события девушка помнила смутно. В память врезалось только то, как подошедший доктор тряс её за плечи, а она вырывалась и ревела так, что в ушах звенело. – «Я знаю, что ты меня не любила», – сказал ей перед смертью единственный человек, за которого она готова была погибнуть. *** На кресты старого кладбища упали осенние листья, распалась группа, у которой, как казалось, всё только начиналось, высохли слёзы на щеках, потерялся ключ от старого подвала, начался новый жизненный этап. В тот же день ребята из группы, узнавшие о смерти Эльфа, прогнали Еву к чёртовой матери. Дрянь. Мерзавка. Распутница. Ева и сама это знала. И даже не обиделась, когда ей в затылок прилетело что-то тяжёлое; как потом оказалось – чемоданчик, с которым она ездила на последние гастроли. На полпути к дому бабушки певицу окликнул смутно знакомый голос. Как оказалось, это была Мария, которая бежала к своей новоявленной любовнице, по щиколотку утопая в грязи. – Ева! Куда ты убежала? Хоть бы предупредила! – губы брюнетки были поджаты, щёки надуты, глаза обиженно смотрели в бок. – Кого я вижу! – зловеще прошипела Ева, приближаясь к ней. – Что ты сказала, повтори? – Я спросила, куда ты убежала… Не успела Маша отступить, как Нева со всего размаху ударила её по лицу. Темноволосая девушка завизжала и хотела броситься наутёк, но чужие худощавые руки уже вцепились в её волосы и повалили в грязь. Не помня себя, Ева начала полоскать бывшую любовницу в луже. – Стерва! Ненавижу тебя! Всех ненавижу! К счастью, кто-то сзади вовремя крикнул: «Что ты делаешь, дура?! Прекрати!», и это отрезвило обезумевшую. – Тварь… Ева видела, как к Маше подбежали люди. Видела, как на неё показывали пальцем и кричали непотребства. Но не боялась. Ей было всё равно. За сумасшедшей никто не погонится. А если и осмелятся, им же будет хуже. *** – Ты что, хочешь на нашего покойного сына своё нагулянное потомство повесить?! А ну-ка иди вон отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было! Голос пожилого мужчины заглушал шум осеннего ветра. За его спиной стояла плачущая женщина, облачённая в траурные одежды. Что ж, глупо было ожидать от родителей Валентина другой реакции. Нева узнала о своей беременности уже после смерти своего несостоявшегося жениха. Она до последнего не обращала внимания на тошноту и тяжесть в животе, и лишь столкнувшись с изменениями тела, всё поняла. – «Это не его ребёнок!» – сказали ей родители её единственного мужчины. Ева больше не плакала и не заламывала руки в истерике. Она думала… Думала долго и муторно, пока не разболелась голова. Что было бы, если бы они с Эльфом познакомились позже, будучи уже зрелыми людьми, твёрдо знающими, что им нужно от жизни? Наверное, им бы удалось построить гармоничные отношения, а в дальнейшем – пожениться и создать счастливую семью. Они бы жили в простеньком, но аккуратном доме, воспитывали ребёнка, пели друг другу песни… А был ли шанс спасти отношения до случившегося с Валентином? Скорее всего, нет. И Ева, и Эльф всегда были яркими и творческими личностями; противоположностями, которым обычно очень сложно ужиться вместе. Они не могли разорвать свой порочный круг. Может, не имели достаточной силы духа, а может, любовь была не такой уж необъятной. Очень прискорбно, но их союз изначально был обречён. Но они могли хотя бы выйти из него с наименьшими потерями! Виновата ли Ева в произошедшем? Безусловно. Эльф – тонкий лирик с тяжёлой судьбой – умер по её вине. Она не скинула его с обрыва, не накинула ему петлю на шею, не вонзила нож в его грудную клетку… Но она разбила его сердце. И теперь этот груз с ней навечно. Сразу после похорон, стоя у скромной могилы своего избранника, Ева поклялась, что уйдёт в монастырь и там замолит свой грех. Но теперь у неё будет ребёнок, а значит, всё изменится. Такой свободолюбивый и мечтательный человек, как Валентин, не хотел бы, чтобы его кровинка росла в душных стенах закрытого помещения. Ева обязательно избавится от бремени, но иначе: она воспитает сына или дочь своего рано ушедшего возлюбленного достойным человеком. Малыш не будет ни в чём нуждаться, она окружит его теплом и заботой. И если «тот свет» всё-таки существует, Валентин будет ею гордиться. Нева знала, что ей нельзя плакать и переживать. Теперь ей нужно было думать не только о себе. Скорбно улыбнувшись, она покинула порог дома своих несостоявшихся свёкров. К чёрту. Ей никто не нужен! И деньги сама заработает, и ребёнка сама поднимет. *** – Выход через пять минут! Ева толстым слоем накладывала румяна на хилые щёки. За последние пару месяцев она полностью изменила репертуар своего творчества и отказалась от образа таинственной нимфы в кружевных платьях. Теперь она стала девушкой – праздником: пёстрые одежды, распущенные волосы, многочисленные побрякушки, духи со сладковатым запахом, напускная лёгкость в общении, беспорядочный смех… Всё это было вынужденной мерой: такой её хотели видеть зрители и напарники по сцене. От ярких цветов у неё рябило в глазах, от бесконечных чужих улыбок кружилась голова, но выбора не оставалось. Ей нужно было сделать всё возможное, чтобы её будущий малыш ни в чём не нуждался. А пение – это всё, на что она была способна. Нева завидовала людям, которые могли заниматься серьёзной деятельностью: проводить химические опыты, изучать точные науки, писать трактаты или романы-эпопеи. На таких увлечённых личностях земля держалась. А она… Да что она? Превратилась в дурёху, смеющуюся по чужой указке. Раздаются аплодисменты, а это значит, что пришла пора снова надевать на лицо дежурную улыбочку и быть для всех хорошей. Благо, к этому быстро привыкаешь. Спустя пару месяцев раздражение и отвращение уходят на второй план. Ева прекратила выступать на шестом месяце беременности – скрывать растущий живот стало труднее, её всё чаще мучила тошнота, периодически случались нервные срывы. Именно в этот период одна из приятельниц певицы – двадцатипятилетняя Ксения, пережившая уход уже шестого молодого человека, которому так и не довелось стать её законным мужем, любезно предложила ей свой дом в качестве временного пристанища. – Поживёшь со мной до родов, а потом снова начнутся выступления, и всё наладится, – говорила Ксюша, сидя на высоком стуле и болтая крепкими ногами. – Твоя очередь мыть полы будет в понедельник и пятницу. Дом Ксении представлял собой свалку костюмов, музыкальных инструментов, красок и косметики. Поначалу Неву даже захлестнула ностальгия – она будто вернулась в те избушку, где в детстве жила с родителями! Певица чинно следовала «правилам поведения на чужой территории», спала на кухне, ворочаясь на жёстком матрасе, готовила завтраки и обеды, параллельно разучивала новые песни, а Ксения не могла нарадоваться на свою подопечную. – И память-то у тебя превосходная! – изредка цокала языком хозяйка дома, разливая по кружкам крутой кипяток. – Я пару четверостиший всё выучить не могу, а у тебя целые баллады от зубов отскакивают. Их отношения перетекли из дружеских в любовные в один момент. Холодной осенней ночью Ксюша пришла к своей сожительнице и попросилась лечь с ней: – Замёрзла, зуб на зуб не попадает. А вдвоём теплее. Зашуршала ночная рубашка, шумно дышащее тело прижалось к недоумевающей Еве, мягкая рука с короткими пальцами легла на тяжело вздымающуюся грудь. – Ты чего? – чуть испуганно спросила певица. – Не переживай. Я просто хочу согреться. Ксения была не очень-то искусна, но зато связь с ней преобразила жизнь Невы в лучшую сторону: вскоре у «надежды русской сцены» появились дорогие платья и духи; о ведении быта теперь заботиться не приходилось и вплоть до родов Ева была окружена заботой. Ксюша полюбила её почти так же сильно, как любил Эльф. – Ты – гений, – часто шептала Ксения, помогая располневшей сожительнице просунуть руку в рукав драпового пальто. – Девочка моя любимая. Я тебе колечко куплю с изумрудом… Их история закончилась так же неожиданно, как и началась. В начале зимы у Евы родилась дочь, которую молодая мама назвала Анной. Выпроводив вовремя подоспевшую бабку-повитуху, певица собрала свои вещи и по-английски покинула дом Ксении. Она слишком хорошо знала свою подругу и не могла позволить себе посадить её на кухне и начать унижать бестолковыми извинениями и объяснениями. А втроём с ребёнком они бы всё равно не ужились. Связь с Ксенией только увеличила популярность Евы. Предложения о выступлениях посыпались на певицу как из рога изобилия. Весть о рождении Ани вскоре дошла и до Кристиана, и тот, переступив через себя, организовал большой концерт, все вырученные деньги от которого затем передал Еве и её дочери. *** Солнце клонилось к горизонту, смягчая яркий свет и удлиняя тени на земле. Негромко чирикали птицы, ветерок шевелил зелёные листочки деревьев. Уставшая Ева плелась с очередного концерта, ведя под руку трёхлетнюю дочку. Казалось, она предусмотрела всё, кроме одного, – во время выступлений и гастролей ей часто было не с кем оставить свою кровиночку. Ева любила Анечку – девочка с золотисто-русыми волосами, чуть раскосыми глазами и заострёнными ушками была продолжением единственного человека, для которого она, Нева, что-то значила. Правда, была ещё Ксения; но, как потом выяснилось, та не особо переживала после ухода любовницы. Но сердце молодой мамы разрывалось каждый раз, когда её дочь засыпала на матрасах захламлённых помещений, тёрла закрывающиеся глазки крохотными ручками или лепетала: «Мам, я хочу кушать». Певица понимала, что постоянные разъезды, отсутствие режима дня и несбалансированное питание вредны для ребёнка, но у неё не просто не оставалось выбора. Не будет выступлений – значит, не будет денег, и им останется только протянуть ноги от голода и отсутствия крыши над головой. – Простите! – вдруг нарушил тишину чужой голос. Ева обернулась. На старенькой скамейке сидела женщина, которую она за всю свою жизнь видела лишь дважды: когда та кидала в неё вещи Эльфа, и когда прогоняла её, озябшую, обездоленную и беременную, с порога своего дома. – Здравствуйте. Вас Ева зовут, я правильно помню? – Вы? Ну, здравствуйте, коль не шутите. Воцарилась непродолжительная тишина, какая обычно бывает перед грозой. – Наверное, это прозвучит глупо, – скулы немолодой женщины вяло задвигались. – Но я хочу с Вами поговорить. Просить прощения никогда не поздно… – Просить прощения? – с усмешкой переспросила Нева. – А зачем Вам это? Всё произошедшее – дела давно минувших дней. – Я очень виновата перед Вами. И наказана за свои грехи. Ева закатила глаза. Надо же, наказана! Прямо великомученица! Ей всего-то нужно было принять выбор своего сына и на непродолжительное время дать молодой семье крышу над головой. А теперь… Эльфа уже не было, а Аня росла без отца. – Я говорила с Вашими друзьями. Они очень хорошо о Вас отзывались… Певица задумалась. С друзьями? С какими? Неужели Кристиан и его припевалы в кои-то веки выставили её в хорошем свете? – А ещё они сказали, что до моего сына Вы ни с кем не встречались. Нева вдруг всё поняла и едва сдержалась, чтобы не рассмеяться в лицо «великомученице». – Понимаете, после случившегося с Валентином… Ваша дочь – моя единственная кровиночка. Взгляд заплаканных глаз женщины вклинился в девочку, испуганно прижимающуюся к подолу платья матери. – Напомнить, как Вы прогоняли меня с порога, крича, что мой будущий ребёнок не имеет никакого отношения к Валентину? А может, рассказать, как я жила во время беременности? И как выживаю сейчас? – Послушайте, меня жизнь уже наказала… – Жизнь здесь наказала одного человека – меня. А в Ваших несчастьях виноваты Вы; только Вы и никто больше. Живите с этим как хотите. Анна действительно дочь Валентина, но к Вам она не имеет никакого отношения. Вы отказались от внучки ещё до её рождения. – Умоляю! – женщина готова была опуститься на колени. – Разрешите мне помогать вам! – Никогда больше не выслеживайте нас, – хладнокровно бросила девушка. – У меня нет ни времени, ни желания впредь выслушивать Ваши стенания. И помощь нам ни к чему. Проживём как-нибудь. *** – Вот так и получается… Ева плеснула мутноватую жидкость в пыльный стакан. Вторая её рука сжимала веточку для отпугивания комаров. Глаза девушки смотрели на закат; в египетской мифологии это явление описывалось как регулярная гибель Осириса, который затем возрождался. – Маму твою сегодня видела. Она хотела со мной поговорить, но я не пошла ей навстречу. Хотя ты, наверное, знаешь. Ведь говорят, что оттуда, – певица подняла палец к небу, – всё видно. Но я уверена, что ты меня не осуждаешь. На неприметном могильном холмике лежал букет опрысканных водой цветов. Лучи уходящего солнца дребезжали на надгробной табличке. Смотреть на даты, разделённые коротким дефисом, было невозможно: Валентин прожил слишком мало. – Не могу поверить, что всё так сложилось. Постоянно думаю, был ли у нас шанс что-либо изменить… Если бы твои родители нас поддержали, – Ева изо всех сил старалась не плакать, помня, что Эльф не одобрял слёз. – Ведь мы могли быть счастливы! Но виноваты все, как ни крути. Все, кроме тебя, мой хороший, – она снова приложилась к стакану. – Анечке помогать хотела… За внучку её признала. Такое благородство, я прямо не могу, – пилось легко – спирт быстро скатывался в голодный желудок. – Но нам ничего не надо. Я и сама дочь подниму. Скоро опять на гастроли поеду. Устала, сил нет! Наряды, косметика, улыбочки, бабы какие-то бесполезные… Тошно всё, Эльф. Только Анечка и спасает. И почему я раньше не догадалась? До последнего отказывалась верить, что беременна! Ты бы сразу пришёл в себя. Ты ведь любил детей. Но чтобы вот так… Чтобы дочь появилась уже после твоей смерти. Чтобы одно горе… Валюшик… Я любила тебя… *** – Среди людей нашего круга очень мало личностей. Они все пустые, у них нет истории. Возьми любого аристократа в округе. Что о нём можно сказать? С детства был напичкан манерами, иностранными языками, естественными науками. Много читал, но сейчас, по истечению нескольких лет, уже не сможет вспомнить ничего из прочитанного. Нет, так не пойдёт! – капля персиковой краски упала на пол, а Белла упёрла руки в бока. – Пап, встань, пожалуйста, у окна. Там свет удачнее падает. – Пощади старого человека! Я уже второй час перескакиваю с места на место, – Владислав шутливо закатил глаза, но своё местоположение изменил. – А про иностранные языки и науки – неужто камень в мой огород? – Нет, пап. Ты – исключение, подтверждающее правило. У тебя внутри океан, а у тех, о ком я говорю, – лужицы. Они не запомнили ничего из прочитанного в юности, потому что читали лишь навязанные кем-то трактаты. Вот так и получается: человек образован, с безупречными манерами, вроде много всего знает, но поговорить с ним не о чем… – Интересно рассуждаешь, – одобрил Оболенский, искоса взглянув в окно. Сырое осеннее утро навевало на него сильную тоску. – Такие люди, не меняя интонации своего голоса, говорят и о творчестве, и о математике… А глаза не загораются, потому что им всё равно. У них нет занятия для души. – Да! Они с детства ничего из себя не представляют. Просто хранилища манер, моральных устоев и бесполезных знаний. Такие фальшивые! У них даже своего мнения нет; за них его давно сформировали родители и учителя. Потом эти несчастливцы подрастают и члены их семей тут же находят им якобы отличных кандидатов для браков в лицах таких же серых горожан. Тьфу, думать противно! Папа! Не шевелись, всё испортишь! – Ой, какая ты суровая, – Владислав вернул руки в прежнее положение. – Нос почесать нельзя! – У тебя такое интересное лицо; особенно в профиль. Но передать его точные черты, наверное, сможет лишь опытный художник, а я пока только учусь. Надеюсь, ты не обидишься, если портрет получится неудачным. На чём я остановилась? – на мгновение Изабелла задумалась, а затем продолжила свою работу. – А простые люди – живые, настоящие, яркие. Они говорят то, что думают, и делают то, что хотят. И у каждого из них есть какая-нибудь история… – В твоём возрасте я тоже любил общаться с челядью. Возможно, дело в том, что нам с тобой интересны чужие страдания. Так уж повелось, что на долю простых людей часто выпадает много лишений: от бедности до запретов на любовь. Примечательно, что почти всё из перечисленного Владислав испытал на себе, будучи чистокровным дворянином. Впрочем, как сказала дочь, он – исключение, подтверждающее правило. – Я знал одну хорошую девушку с очень трагичной судьбой. Когда мы познакомились, она была совсем юной, но уже пережила рукоприкладства, грязные домогательства, смерть любимого человека и… да много чего, – замялся рассказчик, пока не желая раскрывать все карты. Белочка, измазав пальцы баритоновыми белилами, тем временем рисовала рубашку. Она давно хотела начать работу над портретом отца и наконец-то добилась своего. И пусть кисти его рук у неё пока получались слишком острыми, рубашка – неаккуратной, а черты лица – не такими уж правильными, художница всё равно была очень довольна. – О, как всё это страшно! А она не рассказывала тебе, что именно случилось с её избранником? От чего он умер, если был молод? – Его убили, – сказав это, Владислав ощутил сухость во рту. – Ту девушку звали необычно – Линдой. Она была похожа на тебя… Такая же искренняя, а в душе совсем ребёнок. Но ушла очень рано, потому что устала от жизни. Изначально Белла хотела подколоть отца: вот, мол, «а я всё маме расскажу!», но теперь ей стало не до смеха. – Так вот, к чему я это рассказал… Я, к сожалению, не смог стать для неё опорой и поддержкой. Но я уверен, что если бы рядом с ней оказалась такая подруга, как ты, она бы до сих пор была жива. Белла отвела взгляд от холста. Она посчитала слова папы неприкрытой лестью. Если она такая хорошая подруга и интересная девушка, почему от неё все сбегали? Даже Настя рядом не задержалась. Первые пару недель после ухода возлюбленной юная дворянка только и делала, что валялась на кровати и плакала. Её терзали обида, несправедливость и отвращение к самой себе. Что скрывать, она давно хотела влюбиться. Смотрела на счастливый союз родителей и мечтала, что когда-нибудь у неё будет своя история: такая же безрассудная, трогательная, романтичная. А что в итоге? Ей сразу пришлось похоронить вспыхнувшие чувства! А затем начало отпускать. На уроках Белла стремилась как можно чаще разговаривать с учителями. Когда сидишь на одном месте, тщетно стараясь на чём-то сосредоточиться, можно и рассудком подвинуться. А когда ёрзаешь на стуле, прохаживаешься по комнате, цитируя строки из разных поэм, и спрашиваешь преподавателей об их отношении к разным историческим деятелям – что тебе сделается? Конечно, Изабелла могла бы снова поехать к Настасье. Но зачем? На свете существовало негласное правило: если человек не готов тебя принять, оставь его в покое. Когда Белла сказала Насте, что сбежала от родителей, та отправила её обратно. Уходить от мужа она не захотела или побоялась, объясниться не посчитала нужным. Наверное, и о поцелуе жалела. Поняв это, Изабелла олицетворяла собой тоску вплоть до следующего месяца. Даже заявила, что ни за что на свете не желает дальше учить французский язык и выкинула свои тетради, а вместе с ними – чёрный карандаш для глаз, румяна, бигуди и духи. Мужчины Белле не нравились, она их не понимала. Они были для неё существами из другого мира, которые неправильно смеялись, неправильно вели беседы, неправильно одевались, и даже пахли, чёрт возьми, неправильно! А вот девушки – настоящие ангелочки. Без их тонких запястий, лебединых шей, вкусно пахнущих волос, шуршащих платьев и таинственных улыбок мир был бы холодным и неинтересным. Подобные освежающему бризу, но своенравные, как морские волны, скрывающие в себе целые галактики, непредсказуемые, как погода в апреле. Они прекрасны. И… недосягаемы. Большинству из них и в голову бы не пришла мысль об отношениях с себе подобной. К тому же, Белла была разборчива и знала, не свяжет свою судьбу с дурочкой, которую интересуют лишь платья и светские приёмы. Или с ветреной девицей. Или с той, которая не уважает чужой труд и творчество. Вот Настенька была умной, душевной и приятной во всех отношениях, но, увы, не оценила чувств своей ученицы. Белла ещё не догадывалась, что эта история – только начало целого водоворота событий. *** Скандал с дочерью сильно подорвал и без того слабое здоровье Дарьи. Слыханное ли дело – сначала тётку похоронила, а потом сразу узнала, что Белочка выросла эгоистичным монстром! Убедившись в собственной никчёмности, Дарья оградилась от всех людей. Вдобавок ко всему, её одолела тяжёлая простуда. Владислав воспринял болезнь жены столь жутко, что все жители усадьбы на полном серьёзе решили, что у него случилось помутнение рассудка. Первое время он вовсе отказывался разговаривать с дочерью, считая, что в случившемся виновата исключительно она. И только когда Белла заявила, что хочет наложить на себя руки, пришёл в себя. – Вот объясни мне, пожалуйста, – однажды попросил Владислав, вглядевшись в бледное личико своей кровиночки. – Откуда в тебе столько желчи и саркастичности? Ты ведь была такой милой в детстве! – Вот ты, пап, даёшь! В зеркало-то давно смотрел? Как говорится, что посеешь, то и пожнёшь. – Всё-таки с мамой намного проще договориться. Но ты… – А я такая же, как ты, – на лице дочери появилась блуждающая ухмылка. – Что поделать с нашими непростыми характерами? Я очень тебя люблю, пап. – И я тебя люблю. Ехидна маленькая. Разговор закончился на добрых нотах. Владислав не умел подолгу злиться на свою Белочку. В конце концов, она была права, сейчас он пожинал плоды своего воспитания. Больше месяца Дарья кашляла, мёрзла и пила травяные отвары. Доктор всегда приезжал в поместье лишь после длительных уговоров и пререканий. Владислав считал, что жене необходима медицинская помощь, а Дарью же мутило от одного вида и запаха лекарств. И каждый визит служителя панацеи был похож на маленький спектакль. – Почему окна не открыты? В помещении очень душно! Нужен свежий воздух! – командовал доктор, громко стуча ботинками. Владислав тут же бросался к вентиляциям и на его благородном лице отражался неподдельный ужас. Молодой дворянин давно потерял покой и сон. Когда он подавал жене лекарства, то беспокоился о том, что не мог в это время обнимать её. А когда прижимал её к себе, путаясь губами в смоляных волосах, боялся, что не услышит, если она о чём-то попросит. Дарья наотрез отказывалась раздеваться, когда речь заходила о тщательном осмотре, поэтому доктору приходилось стучать молоточком по хилой грудной клетке, затянутой в платье. – Прошу Вас, – Оболенский тем временем поднимал на визитёра свои иконописные глаза, которые теперь казались ещё больше за счёт отощавших щёк. – Спасите её! – «И чего переживает так? – думал служитель панацеи. – Можно подумать, у него единственного жена болеет!» Успокойтесь, – уже вслух советовал он. – Всё будет в порядке. Вскоре доктор уходил, а Владислав осматривал оставленные оным лекарства, словно огромную ценность. Когда Дарья открывала рот, дабы высказать недовольства, муж жестом просил её помолчать, а затем опускал руки на её хрупкую спину с выступающим позвоночником. – Девочка моя… Что ж ты разболелась так? – Да какая я тебе девочка? – улыбалась барыня сквозь проступившие слёзы. – Я – мать двоих детей. И мне тридцать с лишним лет; ибо все годы после тридцати – лишние. В конце октября доктор пришёл в последний раз. Он одобрил соблюдение пациенткой данных им ранее рекомендаций, посоветовал получше отапливать комнаты и сказал, что Дарья полностью выздоровела. В тот же вечер измотанный бессонницей и переживаниями Владислав уснул прямо в коридоре, не дойдя до спальни пары шагов, а уже утром долго кружил супругу по комнате под её крики: «Да перестань, я тяжёлая!» Он был уверен, что теперь у них всё будет замечательно. *** В ноябре выпал первый снег. Ослепительная белизна неба смягчилась матовым отблеском, который синел по мере приближения к горизонту, воздух был на редкость свежим. В тот день Владислав, накинув на свои плечи утеплённое пальто, стоял у забора и пытался прикурить трубку. Вообще, он был против вредных привычек и называл табак уделом мещан, но пару раз в месяц курение становилось для него единственным способом успокоить нервы. – Простите… – вдруг нарушил тишину размеренного дня робкий мальчишеский голосок. Оболенский взглянул на стоящего в нескольких шагах от него юношу. Каре-зелёные глаза незнакомца смотрели в бок, на овальном лице выделялись тёмные брови, а на коротко-стриженных волосах виднелся иней. На вид парню было около семнадцати лет. – «Ты ещё кто такой?» – чуть не вырвалось из уст Оболенского. Внебрачных детей у него быть не могло, с горожанами он не общался, а что было нужно этому пострелу – один чёрт знал. – Как хорошо, что я Вас застал, – парень старался говорить как можно спокойнее. – Бог ты мой! – Оболенский убрал подальше руку с трубкой. – И зачем я Вам понадобился? – Простите, я не представился. Сергей Владимирович Аверьянов, можно просто Сергей. – Владислав Константинович. Юноша немного сконфузился, но решил, что правильнее будет сказать всё и сразу: – Понимаете, недавно я увидел Вашу дочь, и она произвела на меня огромное впечатление… – «Ну вот, началось!» – пронеслось в голове у Владислава. Он со страхом ждал момента, когда красота Белочки начнёт сводить с ума всех окрестных балбесов; и пожалуйста – стоило ей появиться в городе в выходной день, как после случайный юноша уже сидел под их забором! – Стало быть, свататься пришли? Добродушный тон Владислава развеселил Сергея. Как просто всё получилось! Он репетировал этот разговор несколько дней, а всё выпалил за долю секунды. – О сватовстве говорить ещё рано. Не подумайте, я не из тех, кто заглядывается на каждую встречную красавицу. Со мной такое впервые. Никогда бы не подумал, что осмелюсь подойти и заговорить со столь знатным господином. Но Ваша дочь… необыкновенная. Владислав смотрел на парнишку и видел в нём себя шестнадцать лет назад. Тогда он, такой же молодой, глупый и влюблённый, ночи напролёт наворачивал круги по комнате и не понимал, что с ним происходило. – «Чуть не умер от любовной горячки!» – сказал потом Тимофей. В глазах у молодого мужчины промелькнуло сострадание. Он-то знал, что Белла и на километр не подпустит к себе этого домощенного романтика. – Через неделю в Москву приедет известная в узких кругах музыкальная группа, – продолжил Аверьянов. – Может, Ваша дочь захочет сходить со мной на концерт? Если что, я очень приличный человек. Моя репутация чиста, точно белый лист, можете спросить у кого угодно! Владислав почесал переносицу. Концерт? А почему бы и нет? Белла ведь давно не выходила никуда дальше столовой. Пусть хоть на новых людей посмотрит. – Концерт – это интересно. Но, будьте уверены, если Вы позволите себе хоть малейшую вольность в отношении Изабеллы, я обо всём узнаю. – Да что Вы! – испуганно замахал руками юноша. – Мы можем сколько угодно разговаривать на данную тему, но последнее слово всё равно останется за Беллой. А ещё нужно узнать мнение моей жены. Я всегда считаюсь с ней. – Да, конечно. Очень надеюсь, что мне дадут добро. *** – Пап, а у тебя есть секрет счастливых отношений? Допустим я, молодая и глупая, обратилась к тебе за советом. О чём ты расскажешь мне в первую очередь? Бледная рука Изабеллы удерживала бокал, доверху наполненный красным вином. Она припала к нему носом и только потом сделала несмелый глоток. Прекрасные серые глаза выжидающе уставились на молодого отца семейства, который сидел в кресле в «кошачьей» позе и боролся с желанием схватить гитару и начать во всю глотку орать дворовые песни. – У тебя что ни вопрос, то пища для размышлений, – ответил Владислав. – Во-первых, существует распространённое мнение, что над отношениями нужно работать. Я же считаю, что это бред. У многих людей уже есть работа. Так зачем им ещё одна, неоплачиваемая? Отношениями нужно просто наслаждаться. – Это слишком беззаботно, пап. В семейной жизни всякое бывает. За окном стоял тот самый приятный вечер, когда тянуло прогуляться, а потом присесть на скамейку и наблюдать, как угасал день, падали листья с деревьев и улетали вдаль одинокие птицы. Но отец и дочь решили всё же не покидать усадьбу и устроить уютные посиделки. Как истинная аристократка, пусть и совсем юная, Белла уже умела изящно держать фужеры. Она совсем не испытывала тяги к спиртным напиткам, но решила составить компанию отцу, который сегодня как раз отмечал завершение очередной картины. – Да, но если для поддержания уюта в семейной жизни тебе постоянно приходится изворачиваться наизнанку, очевидно, что ты выбрал не того человека. И тут мы подошли ко второму пункту, – Оболенский сладко потянулся и удобнее устроился в кресле. – В любых отношениях есть весы. – Весы? – удивилась дочь. – Да. На одной их чаше – достоинства партнёра: то, чем ты будешь услаждаться. На второй – недостатки: то, с чем будешь смиряться. – Наверное, я бы лучше поняла, если бы ты написал это на бумаге, – Белочка задумчиво потёрла кончик носа. – Или если бы привёл конкретный пример. – Хорошо. Твоя мама… – Владислав тут же запнулся, не зная, как выразить гамму переполняющих его чувств. Ему стоило больших трудов искать в Дашеньке изъяны и преимущества. Он никогда об этом не задумывался, а просто восхищался ею, – делает мой мир светлее, поддерживает меня, заботится обо мне, иногда даже слишком, даёт мне возможность чувствовать себя любимым и необходимым. Сегодня утром, проснувшись, я увидел, что она надевает платье очень аккуратно, придерживая юбку одной рукой и забившись в угол кровати, чтобы шелест ткани не разбудил меня. Казалось бы, это такая мелочь, но у меня сердце съёжилось. Белла улыбнулась уголками губ и подумала, что обязательно включит этот крохотный фрагмент в одну из своих повестей. – С чем я смиряюсь? – продолжил папа. – С её странностями. С тем, что никогда точно не знаю, чего от неё ожидать. Надеюсь, разговор останется между нами. Первое время я смущался, но потом привык и заметил в этом свою прелесть. У всех жёны, как жёны, а у меня – чарующая ведьма, которую нужно оберегать от сожжения на костре. – Я поняла твою мысль, – просияла девушка. – Главное – чтобы вторая чаша не перевешивала первую? – Именно, – улыбнулся отец. – Но так же стоит понимать, что вторая чаша никогда не будет пустой, потому что идеальных партнёров не бывает. Да и не нужны они. Мы влюбляемся в живых людей, а не в кукол. Если получается эти чаши уровнять – хорошо. Если первая чаша перевешивает вторую – ещё лучше. А если нет – то не стоит продолжать такие отношения. – А как ты думаешь, с чем в первую очередь пришлось смириться маме? Глаза Беллы привыкли к полутьме. Двор за окном словно замер. Как прелестна была эта умиротворяющая сонная тишина! – С личной и явно лишней информацией. В юности у меня было много историй, которые я никогда никому не рассказывал. А теперь это моё личное стало и маминым личным. И выбора у неё не было. Она неоднократно слушала, как я в шестнадцать лет танцевал на столе или как однажды чуть не покрасил волосы в чёрный. – Да ладно? – Изабелла широко улыбнулась, а потом откинулась на подушку, хохоча. – Честное слово! Я в юности и не такое творил. И на всё у меня была отговорка: «Я, когда трезвый, очень скромный и добрый: и старшим помогаю, и бездомных животных подкармливаю, и дамам руки целую. Но стоит мне выпить, как я сразу становлюсь дураком. Проклятущий алкоголь! Каким славным молодым человеком я бы мог быть, если бы его не существовало!» – Ой, пап, а расскажи ещё что-нибудь! – Попозже. Мне нужно вспомнить и выбрать более-менее щадящие истории. Так вот, по поводу лишней информации: я иногда бываю ужасным балагуром. Маме нужно знать, как называлась моя первая картина в жанре импрессионизма – и неважно, что эта картина давно выброшена на чердак, и вряд ли мы её ещё когда-либо увидим; как зовут прислужников моего отца, на которых ей плевать с высокой колокольни; множественные названия красок, время и даты театральных премьер, на которые мы всё равно не попадём. И если мама не сохранит в голове весь этот информационный мусор, я могу затаить на неё обиду. – Но ведь это мелочи, – пролепетала Белочка, наблюдая за задорными искорками в глазах папы. – Только на первый взгляд. Господи, я совсем забыл! Тебя хочет пригласить на концерт малоизвестной, но хорошей группы один юноша. Сегодня утром он подошёл ко мне и оставил о себе очень хорошее впечатление. – Пап, ну зачем? Решил сбагрить меня первому встречному? Чтобы поскорее замуж вышла, да из дома ушла? В душе у Беллы колыхнулись горечь и обида. Вот сидела в своей комнате, никого не трогала, смешивала ультрамарин со свинцовыми белилами, грустила о несбывшейся любви, и тут вдруг «радость» привалила! Юноша, о существовании которого она даже не знала, пригласил её на концерт группы, о которой она тоже была ни сном ни духом! – Ну что за язык у тебя? – с досадой уточнил Владислав. – Запомни раз и навсегда: я не выдам тебя замуж, пока ты сама не попросишь об этом. А судя по твоим… предпочтениям, этого не случится никогда. – Кажется, мы с мамой ещё больше отдалились друг от друга. Она даже приближаться ко мне близко не хочет. Будто я чумная какая-то! – Не выдумывай, пожалуйста, – Владислав, растерявшись, протянул дочери конфету. – Кушай, от сладкого добреют. Просто ей нужно со многим свыкнуться. А это, опять же, работа над собой. – Я всегда думала, что ты меня понимаешь, а тут… концерт какой-то! Пап, от меня любимый человек отказался, – Белла всё же не решилась сказать «возлюбленная». – Мне не до веселья. – Я вижу, как тебе тяжело, – серьёзно ответил родитель. – Но я так же понимаю, что чем дольше ты сидишь в четырёх стенах, тем сильнее становится твоя тоска. Настя продолжает жить полной жизнью: проводит уроки французского, обхаживает мужа, строит планы. А ты уже готова на себе крест поставить. Нужно быть сильнее этого, Белочка. Нужно всем доказать, что ты девушка с величием в душе, способная признать свои ошибки, отпустить прошлое и двигаться дальше. – Красиво говоришь. Твои бы слова – да богу в уши. Не знаю, – лоб Белочки обессиленно коснулся спинки кровати. – Всё так запутанно! Я схожу на концерт. Но только чтобы не расстраивать тебя. Ты в последнее время и так грустный. За маму переживаешь? Она ведь выздоровела. – Сдавать начал, – Оболенский частенько использовал смех, как защитную реакцию от сложных вопросов. – Годы берут своё, дочка. – Что ты говоришь! Ты очень молод и красив. Я бы тебе и тридцати лет не дала. Так, – Изабелла вдруг повеселела и прошлась по комнате. – Раз уж я пойду культурно обогащаться, может, подскажешь, что мне надеть? *** – Очень странное место для проведения мероприятий, не находите? Сегодня Белла превзошла саму себя. Чего стоило только её нежно-розовое платье в викторианском стиле, спускающееся на пол длинным шлейфом, напоминающим закатное марево. Она придерживала подол наряда правой рукой, а в левой держала перчатки. В отличие от своей равнодушной к вычурности мамы, с наступлением юношеского возраста Белочка полюбила наряжаться броско и со вкусом, подчёркивая свои природные достоинства. Но терпеть не могла чулки и перчатки, которые непонятно зачем приписывались в нормы одежды. Копна её белых, словно метель, волос разметалась по спине и плечам. Стрельчатые реснички на подкрашенных жемчужных глазах отбрасывали тень на острые скулы с едва заметным румянцем. Неудивительно, что всё внимание присутствующих было обращено на эту грациозную барышню. На лицах девушек читалась нескрываемая зависть, мужчины сворачивали головы, а спутник Изабеллы просто сходил с ума. Сначала он заказал целый графин воды, а после пожелал самому себе провалиться сквозь землю, подумав, что дочь Владислава Константиновича посчитает его странным. Но стоило Изабелле поправить причёску, откинув на спину несколько локонов, как парень похвалил себя за предусмотрительность: его бросило в такой жар, что вся вода была выпита за пять минут. – Что Вы сказали? – Сергей посмотрел вокруг. Они сидели в маленьком, но чистом кабаке, где нельзя было курить и пахло корицей. – Исполнители не самые известные. Полагаю, у них ещё нет денег на выступления в пышных залах. К столику вдруг подошёл старичок с корзиной цветов: – Не угодно ли? Для прекрасной дамы! – Что? Цветы? Да, да, конечно! – заполошно закивал Аверьянов и полез в карман за деньгами, но тут же рассыпал их на пол. – Не волнуйтесь так, – усмехнулась Белла, подняв купюры. – Простите, пожалуйста. Я сегодня рассеянный, – юноша бросил всю сумму на стол, буквально вырвал корзину из рук старика и поставил её перед Белочкой. – Спасибо, – только и могла ответить красавица. Сергей смотрел на неё и мысленно слагал поэмы. Со свойственной молодым людям наивностью, он уже представлял, как и когда у них состоится знакомство с его родителями, где они будут жить после свадьбы, и как назовут своих будущих детей. Удивительно, но совсем как добрая и не по годам умная Настасья Леонидовна, парень подумал, что ради таких дам, как Белла, раньше развязывались войны, рушились города, совершались подвиги и завязывались петли на шеях. А между тем, Изабеллу даже ухоженной нельзя было назвать, – у юной дворянки были спутанные волосы, испачканные краской ногти и круги под глазами. Но её это совсем не портило. – Говорят, у одной из певиц уникальный голос! – сказал молодой человек, стремясь заполнить неловкую паузу. – Самородок! И псевдоним у неё приятный. – «Лучше бы я осталась дома, – пронеслось в голове у Беллы. – Сижу тут, лицом торгую. Зачем мне это нужно? Надеюсь, родители довольны моей покорностью». Вдруг по рядам прошёл сдержанный шёпот. За кулисами послышалась возня. Мужчина, лица которого светловолосая красавица не увидела, так как в этот момент разглядывала подол своего платья, объявил о выходе «молодого дарования» по имени Нева. – Ударение он, что ли, неправильно поставил? – у самой себя спросила Изабелла. – Даже переодеться не успела! – послышалось из-за кулис. – Лёшка, забери реквизит! Как прирождённый художник, Белочка всегда любила рассматривать чужие лица: формы губ, скул, челюстей, бровей. Фантастическое соединение генов, в котором можно было увидеть родителей, бабушек, дедушек, даже дальних родственников… И что самое главное – ни одной подделки! Каждое лицо уникально. Изабелла редко встречала новых людей, поэтому сегодня, наконец-то выйдя в свет, старалась насмотреться на них вдоволь. Например, в физиономии её спутника не было ничего выдающегося, но она успела заметить, что когда он волновался, его глаза из каре-зеленоватых становились ярко-зелёными. А потом на сцену вышла она, и Белла почувствовала жуткий холод; будто ей пришлось выбежать на улицу среди зимы в лёгком платье. Губы затряслись, плечи свело судорогой, а глаза часто-часто заморгали, словно стараясь избавиться от навязчивого видения. – Изабелла Владиславовна, Вы замёрзли? – обеспокоенно спросил Сергей. – Да подождите! – юная аристократка ненавидела, когда кто-то так бесцеремонно врывался в её мысли. Будто застали в ванной голой! – Не отвлекайте. Во взгляде певицы бушевал задор, через который тем не менее можно было разглядеть усталость и скованность. Молодая женщина старалась казаться весёлой, но чувствовала себя не в своей тарелке. У неё были чуть раскосые глаза орехового цвета, чистый лоб, старательно приподнятые брови, крупноватый нос, тонкая шея и карамельные волосы, убранные в хвост сзади. Изабелла не обратила внимание на голос вокалистки. Да, девушка что-то пела, причём громко и красиво, но юная особа дворянских кровей была сосредоточена только на её глазах и движениях рук. Обычно в обществе не принято смотреть на человека дольше нескольких секунд; если кто-то увидит, что ты на него «пялишься», то посчитает тебя странным. Поэтому наблюдательница молилась, чтобы незнакомка не перехватила её неотрывный взгляд. Но Нева заметила её. Да и как можно было не заметить столь своеобразную малышку? Остальные зрители разговаривали между собой, осматривали зал и хихикали над девочками из подтанцовки, а светловолосая красавица смотрела только на неё. Но почему? Может, с её образом не всё в порядке? Ева, не прерывая песни, поправила свои волосы и провела пальцами по уголкам губ. Вдруг помада размазалась? Белочка в ответ едва заметно помотала головой. Будто сказала: «Дурочка, с тобой всё в порядке. Я просто любуюсь». И Нева улыбнулась. Улыбнулась не всем в зале, а ей одной! В следующую секунду перчатки выпали из дрожащих пальцев дворянки. – Каково! – зашептал Сергей. – Вот это голос! Я такого никогда не слышал! – Да что Вы зациклились на голосе? – уточнила Белла и впервые прислушалась к песне. Сладкозвучная мелодия лилась из самого сердца. Когда наступило время припева, исполнительница заголосила во всю мощь связок, и дворянка подумала, что от тембра оной могло бы треснуть стекло. По рядам прошёл гул, а барышня едва сдержалась, чтобы не стукнуть кулаком по столу. Неужели зрители не понимали, что могли испугать Неву своими воплями?! Но тут певица соскочила со сцены и устремилась в зал. Это было небезопасно. Поклонники не всегда могли себя контролировать и иной раз молодая женщина чувствовала себя среди них, как бабочка в муравейнике: они то пытались схватить её за волосы, то похлопать по спине, а один раз кто-то даже стащил с её руки кольцо. – Боже, что она делает? – всполошилась Белла. Толпа была в экстазе. Здание взрывалось от топота ног и рукоплесканий. – Я люблю тебя! – завопил какой-то парень. – А я люблю вас ещё больше! – откликнулась Нева, обращаясь ко всему залу. – Господи, ну и дикари! – поёжился Сергей. Он уже пожалел, что привёл столь нежное создание в это сомнительное заведение. – Изабелла Владиславовна, Вы в порядке? Может, хотите домой? Какая-то девица около входа упала в обморок, и это отрезвило собравшихся. Пока организаторы пытались привести её в чувства, Нева закончила песню. – Вы – замечательная публика! – еле выдохнула она, остановившись у первого столика. – Я недавно выступала в Казани. Честное слово, там не было такой атмосферы! Изабелла забыла, как думать, дышать и разговаривать, когда певица оказалась совсем рядом, а потом положила два пальца на стол, переместив на них вес тела. – Вы в порядке? Кому-то нужна вода? Маленькая аристократка осознавала, что Нева встала около их столика только потому, что тот был расположен близко к сцене, но на её лице всё равно созрела глуповатая улыбка. Она посмотрела на чужие пальцы с миндалевидными ногтями и заметила небольшие мозоли, которые, наверное, появились от игры на гитаре. Белочка на долю секунды, словно невзначай, задела руку певицы кончиками своих пальцев. Нева дёрнулась; всё-таки, когда находишься в распалённой толпе, любое прикосновение или звук могли спровоцировать выплеск страха. Но расслабилась, столкнувшись со взглядом уже знакомых серых глаз. Незнакомая блондинка вновь смотрела на неё слиш-ком трепетно. – Я надеюсь, никто из вас не пропустит следующий концерт? – Нет! – многоголосо раздалось по залу. – Сергей, – обратилась Белла к своему спутнику, как только Ева ушла из зала. – Вы не знаете, можно ли будет задать вопросы певице после окончания концерта? Она общается со своими поклонниками? А может, подкараулить её возле гримёрной? – Зачем караулить? В конце вечера она выйдет в коридор, и можно будет подарить ей цветы, или о чём-нибудь спросить. На миг юноша загордился собой. Это ведь благодаря ему Изабелла узнала о существовании девушки с уникальным голосом! Теперь-то он точно не выйдет у неё из головы! Так угодил! Взгляд Изабеллы заметался по залу. Цветы… Можно подарить цветы. И почему Сергею приспичило купить у того старичка всю корзину? Не могла же она передарить Неве свой букет! – Мне нужно отлучиться, – сказала красавица и встала из-за стола. – Куда? Я Вас провожу! – Нет. Я ненадолго. Пожалуйста, не досаждайте мне, иначе это будет наша последняя встреча. После Белочка побежала к двери и чуть не споткнулась о платье. В этот момент на неё смотрели все, включая ведущих. Сергей почувствовал себя втоптанным в грязь идиотом. А вдруг все они подумали, что он обидел свою прекрасную даму?! Стараясь делать вид, что ничего не произошло, парень посмотрел на сцену. Оставалось надеяться, что у Беллы появилась действительно серьёзная причина для столь безобразного поведения. *** Через час Изабелла подбежала к кабаку с огромным букетом белых гардений. Её локоны растрепались, подол платья изорвался, подводка потекла по щекам. И пытаться привести себя в порядок было бесполезно, ибо под рукой у неё не было ни расчёски, ни румян, ни салфеток. Но она всё равно осталась довольна собой. Ещё бы! Добыла такие редкие и красивые цветы среди этой мерзлоты! Неважно, что они дорого обошлись. Деньги приходят и уходят. Тем временем Сергей не находил себе места, подбегая к каждому встречному с вопросом: «Вы не видели здесь невысокую светловолосую девушку в длинном розовом платье?» Он даже не думал о праведном гневе Владислава Константиновича, так как знал, что если с Беллой что-нибудь случится, он умрёт от горя раньше, чем старший Оболенский успеет сравнять его с землёй. Увидев хрупкий силуэт своей сердечной зазнобы, юноша чуть не расплакался от радости, но та не удостоила его вниманием, бросила: «Перестаньте, со мной всё в порядке!» и встала около гримёрной. Нева уже видела её во всей красе, значит, наряжалась она не зря. А что сейчас предстанет в неприглядном виде – ничего страшного. – Я не ожидал такой реакции, – развел руками Сергей. Ни один мужчина так не рвался к певице, как Изабелла. – Может, пойдём отсюда? Ваш отец, наверное, волнуется. – Оставьте меня в покое! Что Вы себе позволяете? Хотите уйти – пожалуйста. Но без меня. Отцу я всё объясню, не беспокойтесь. – Нет, без Вас я никуда не пойду. Ещё не хватало на первых порах подорвать доверие Ваших родителей! Мы пришли вместе и уйдём вместе. – На каких ещё первых порах? – начала Белочка, но замолкла, когда артисты стали выходить из гримёрной. Благодарные зрители тут же бросились к ним, сбивая друг друга с ног. Нева появилась последней. Кто-то кинул в её сторону яркую астру, отовсюду посыпались восклицания, вопросы и предложения. Певица забилась в угол, втянула голову в плечи, всем улыбалась, но выглядела, как попавший в западню лисёнок. Сердце Изабеллы сжалось от сочувствия. Она попыталась пробраться сквозь сборище, но Еву уже обступили плотным кольцом. Конечно, можно было завизжать и растолкать всех локтями, но это шло вразрез с её воспитанием. – Вот видите, – подытожил Сергей. – Поговорить не получилось. Пойдёмте? Чего здесь ловить? – Как же я уйду? Я даже цветы не подарила. – Расступитесь, – вдруг прозвучал мягкий голос. – Я бы хотела кое с кем поговорить. Белла стояла, уткнувшись лбом в стену, роняя слёзы на гардении и проклиная сегодняшний вечер и свой характер. Отец таких, как она, всегда называл влюбчивыми воронами. Дожилась! – Девушка, Вам плохо? Белла обернулась и столкнулась с изучающим взглядом ореховых глаз. Оставив позади шумную толпу, Нева смотрела только на неё; а на её черешневых губах снова играла смутная улыбка. – Это Вы? Изабелла растерянно посмотрела на Сергея: может, он подскажет, что делать дальше? Но тот лишь кивнул: вот, мол, получите и распишитесь. – Я увидела, как Вы плачете, и решила подойти, – спокойно продолжила певунья. – Из Ваших прекрасных глаз не должны литься слёзы! Пунцовая краска разлилась по шее, лицу и плечам юной аристократки. С ней творилось что-то невообразимое. Даже горло заболело! – Думаю, Изабелла Владиславовна переволновалась, – встрял в разговор Аверьянов. – Она боится больших скоплений людей. Будет лучше, если я выведу её на свежий воздух. Белочка захотела треснуть его по затылку. Ещё не хватало, чтобы Нева подумала, что она какая-то болезная! Однажды, когда она попросила отца рассказать историю его знакомства с мамой, тот поведал, что при первом взгляде на свою будущую жену ему тоже сделалось дурно: голова закружилась, под ложечкой засосало, перед глазами замелькали разноцветные пятна. Благо, он сумел в взять себя в руки: вдохнул побольше воздуха, зажмурил глаза, и отпустило. И Белочка решила последовать его примеру. Она перевела дыхание, зажмурилась, а затем без особых церемоний протянула исполнительнице букет: – Восхищена Вашим выступлением. Примите этот скромный подарок. – Скромный? – переспросила Нева и уткнулась носом в белые цветы. – Ничего подобного! Спасибо огромное, я польщена. Кстати, лично мы так и не познакомились. Тайлова Ева Андреевна, – и протянула художнице кисть руки в ажурной перчатке. – Изабелла Владиславовна. Можно просто Белла. – Какое у Вас прекрасное имя! Прямо как и его обладательница. – Да куда уж там. Это от Вашего имени веет библейскими мотивами, книжными страницами, сандаловым маслом и сладкими яблоками. В голове у Белочки всплыл неизвестно когда и где услышанный детский стишок: «Всюду быть привыкла первой, утренник рождественский… Ева, Ева, королева – как поёт божественно! Вот горят огни, средь зала ёлка возвышается. Ева – королева бала! Евочка – красавица». – Какие интересные ассоциации! А позвольте узнать, чем Вы занимаетесь? – Моя подруга – художница, – вмешался Сергей. Белла снова вспылила. Вот как ему намекнуть, что он здесь лишний? – Я не художница... Это слишком громко сказано. Я просто наблюдаю за жизнью, пишу об этом в дневник и иногда делаю зарисовки. Она ненавидела называться художницей в присутствии малознакомых людей, ибо сразу начинались однотипные и бесконечные вопросы и просьбы: «А в каком жанре работаете?», «а как давно?», «а где можно посмотреть Ваши картины?», «ой, а нарисуйте меня!» К тому же, это звание нужно было заслужить. Назвать свои каракули творчеством мог любой бездарь. Но без признания и любви извне это – пустой звук. – Я так и думала, что Вы – творческая личность! У Белочки появилась возможность получше рассмотреть свою новую знакомую. Та была уже взрослой девушкой, явно старше двадцати лет. Лицо у неё было красивое, но уставшее, привыкшее к неприятностям и заботам. Наверное, Ева – семейный человек. Такие талантливые красавицы в девках не засиживаются. Изабелла шмыгнула носом. Нет, Неве точно не нужна малолетняя дурёха с поплывшей сексуальной ориентацией! Ей-богу, вот вернётся домой, с головой уйдёт в книги и живопись, и больше никогда не выползет из своей комнаты! Там безопаснее: там никто не смотрит исподлобья, не шумит и не норовит влюбить её в себя и разбить сердце. – У Вас такой непростой вид деятельности. Гастроли… Наверное, Ваш муж постоянно волнуется? – Я вдова. А вот дочка волнуется. – Ох, простите. – Всё в порядке. Вы же не знали. Белле всё больше нравилась эта девушка. Настю приходилось постоянно подначивать к действиям, задавать вопросы, намекать на свою симпатию, а Ева сама к ней подошла, познакомилась и завела разговор. – Давайте пообщаемся в другом месте. Здесь очень шумно, – предложила Нева, заметив странные взгляды в сторону их компании. – Конечно! – согласилась юная аристократка. – Можно выйти на крыльцо. – Изабелла Владиславовна, – вновь вмешался Сергей. – Вы уверены? Уже поздно. – Отстаньте! – бросила Белочка и проскользнула к выходу. Редкий снег скрипел под ногами. Дышалось свободно и углублённо. В дальних домах зажигались огоньки свечей и масляных ламп. – Как я понимаю, раньше Вы не бывали на моих концертах? – спросила певица, выйдя следом за своей новой знакомой и сразу поймав языком снежинку. – Я нигде не бывала, – пролепетала Белочка, которую одновременно бросало в жар и окунало в холод. – Меня Сергей в кои-то веки из дома вытянул. Сказал, что в кабаке состоится концерт, и у одной из вокалисток уникальный голос… – И как? Он действительно уникальный? – Да, – кивнула барышня, несказанно радуясь сумеркам, в которых не был заметен её растерянный вид. В детстве она очень хотела обрести себе кумира; причём, обязательно женщину: художницу, писательницу или певицу. Она бы посещала все мероприятия с её участием, помогала бы её проектам финансово, и, возможно, однажды они бы подружились. Но время шло, а Белла так и не встретила ни одну по-настоящему интересную творческую личность. Все её любимые книги, картины и музыкальные композиции были написаны людьми прошлых столетий. – Обычно я стараюсь не оставаться с поклонниками один на один, – сказала Ева. – Я никогда не знаю, чего от них ожидать. Вдруг они на меня набросятся и растерзают на сувениры? Но Вы… Почему-то я сразу поняла, что Вы не такая, как остальные. Может, перейдём на «ты»? А то я чувствую себя старой. – Да, конечно! – Белочка чуть не подпрыгнула от воодушевления. – Ты выглядишь такой юной. Позволь узнать, сколько тебе лет? – Восемнадцать. В первый раз Белла прибегла к столь странной лжи. Она никогда ранее не смущалась своего возраста, а на подтрунивая более взрослых знакомых отвечала: «Подумаешь! Зато я позже умру». Но если Ева узнает, что ей пятнадцать, то и разговаривать с ней не захочет! – А я думала, около шестнадцати. Ева поймала себя на мысли, что осматривает свою новую подругу, будто жених – невесту на выданье. Миниатюрная блондинка (интересно, какой у неё рост? Метр пятьдесят? Меньше?) была объективно очень красива. На таких всегда находилась уйма сварливых завистниц и истекающих слюнями мужланов. – А ты замужем? – решилась спросить певица. – Нет, что ты! Не замужем, и даже ни с кем не встречаюсь. Сергей – просто мой знакомый. Я живу с родителями и братом. – Значит, и на следующий концерт сможешь прийти! Отпрашиваться-то не у кого, и домашними делами не обременена. – А когда он состоится? – Если мы говорим о Москве, то не раньше, чем через полгода. В голове у Изабеллы тотчас всё смешалось. Она едва удержалась, чтобы не рухнуть на колени перед Евой с криком: «Не уезжай!» – Ох, как жаль! Что ж, второй раз на те же грабли. Вопрос в другом – почему это происходило именно с ней? Что она такого сделала? Чёрт возьми, ей просто нужна девушка, которая сможет ответить на её пылкие чувства и не станет убегать после первого поцелуя или непродолжительного диалога! – С гастрольными артистами всегда одна и та же история, – голос Невы стал тише и печальнее. – Одноразовые гримёрные, одноразовые слушатели, одноразовые знакомства. Я бы оставила тебе свой адрес, но у меня нет постоянного места жительства. Что ты так побледнела? Смотри, сейчас покажу одну штуку. Не успела дворянка опомниться, как чужие ладони, теплота которых была ощутима даже через перчатки, приблизились к её щекам: – Вот такой массаж делай по утрам… Шершавые подушечки чужих пальцев стали ощупывать её лицо; гладили брови, касались уголков губ и полузакрытых век, постукивали по скулам. Сердце юной особы забилось так сильно, что, казалось, его звуки были слышны не только Еве, но и оставшемуся в кабаке Сергею, остальным зрителям концерта и самому Господу. – Это улучшит твой кровоток, – не прерывая своего занятия, сказала Ева. – Будут розовые щёчки, кожа станет сиять изнутри. Белла мысленно унеслась в ту реальность, где она – домашняя кошечка, трущаяся об эти ладони днями напролёт. – Удивительно, что ты оказалась в этом кабаке. Тебе не место в подобных заведениях. Ну ладно, мне пора идти. Поглаживания прекратились, прохладные губы коснулись скул немногословной мышки. Эта зрительница с первого взгляда очаровала Еву. Своими блондинистыми волосами и хрупкой фигуркой она напомнила ей Снежную королеву, а воздушным платьем и выразительными глазами – фею. Сначала певица подумала, что брови и ресницы барышни накрашены, но потом присмотрелась и поняла, что ошиблась. Вот это природа наградила! Нева даже руку для знакомства протянуть не сразу решилась – будто боялась испачкать чистого ангела. Потом осмелела. И теперь воспоминания останутся на подушечках её пальцев. А дивные гардении она обязательно засушит в своей любимой книге. – Не грусти. Я бы ещё с тобой поговорила, но дел много. Нужно решить, где я смогу переночевать. – А тебе негде ночевать? – Белла чуть с ног не свалилась. Вот так шанс! – Не то, чтобы негде… У меня здесь есть парочка знакомых, но с ними нужно было связаться заранее, а я этого не сделала. Наверное, теперь придётся сваливаться как снег на голову, без предупреждения. – Пойдём ко мне! У нас такие хоромы! Родители не будут против, не беспокойся. Сказав это, Белочка поняла, что пути назад нет. Она никогда не отказывалась от своих слов. Но действительно, как отреагируют родители? Ведь отец обычно добр только к членам своей семьи. А от мамы зачастую вообще не знаешь, чего ожидать! – Это неудобно, – запротестовала Ева. – К тому же, со мной дочь… – Ты никому не помешаешь! – Я даже не знаю, – девушка продолжила мяться, но уже для вида. За последние недели она настолько устала от разъездов, отдыха на матрасах и холодной еды, что сейчас ей было всё равно, куда идти, лишь бы появилась возможность отогреться и поспать. – Пойдём, – мягко настояла Изабелла. – Я, правда, хочу тебе помочь. *** Дарья неотрывно смотрела в окно. На улице главенствовала темнота, в небе уже появились первые звёзды. Мир будто покрылся серебристой коркой. Молодую барыню переполняло негодование, смешанное с обидой. И немудрено, потому что пару часов назад Белочка притащила в усадьбу какую-то кабацкую лярву, да ещё с маленькой девочкой! После недавнего грандиозного скандала Дарья ожидала от дочери почти чего угодно: очередной влюблённости, бунта, необоснованных обвинений… Но это – даже для Беллы слишком! А ведь во всём был виноват Владислав! Рядом с ней, матерью, Изабелла росла кроткой и совсем не избалованной девочкой, но стоило появиться любящему папочке – и посмотрите, сразу отбилась от рук! – Дашенька, что с тобой? – послышался мягкий голос сзади. – Да иди к чёрту! – не выдержала Дарья. – Я тебе чай заварил. Успокойся. Ничего страшного не произошло. – В нашем доме ночует какая-то… Я даже слов подобрать не могу! А ты говоришь, что ничего не произошло?! Серьёзно?! – Зачем так сразу? На меня наша гостья произвела впечатление девушки, которой нужна помощь. Полтора часа назад, когда Дарья, спустившись в столовую, столкнулась с растерянным взглядом дрожащей от холода незнакомки, Оболенский понятия не имел, что сказать. Чуть не брякнул: «Это моя любовница!» Очень уж ему не хотелось, чтобы Дашенька затаила новую обиду на дочь. Мужчина не мог выпроводить незваную гостью из дома, потому что та была так измотана, что едва держалась на ногах. Под благодарности Белочки он приказал подать для Евы и её дочери ужин, набрать ванную и расстелить постель в дальней комнате. Дарья наблюдала за этой суматохой с неприкрытым презрением, а уже наверху устроила мужу разнос, чуть не перешедший в новый скандал. – А если она воровка? – В отведённой ей спальне и красть-то нечего, – хмыкнул хозяин дома. – Вряд ли она сможет унести под платьем шторы или заграничный паркет. – Кража – меньшее из зол, – Дарья опустилась в кресло. Её супруг всегда был умным человеком, но иногда просто поражал своей непробиваемостью! – Ты хоть осознаёшь, куда катится наша дочь? Да этой девке лет тридцать! У неё уже ребёнок есть! Интересно, она не боится прослыть растлительницей малолетних? – Ну, про тридцать лет ты загнула. Думаю, ей около двадцати пяти. И потом, если Белле нравятся девушки, это вовсе не значит, что она будет вспыхивать страстью к каждой своей новой знакомой. Большая разница в возрасте не является помехой для дружбы. – Сам-то себе веришь? Думаешь, они будут только на концерты ходить да о нарядах болтать? – Ну да. Мы с тобой задыхались от поцелуев уже через несколько дней после знакомства, – улыбнулся светловолосый красавец. – Но вдруг дочь не пойдёт по нашим стопам? – Я не смогла устоять перед твоим напором! В тебя невозможно не влюбиться! – Да ладно? Я просто подошёл к тебе. А дальше всё само собой получилось. Но это уже неважно. Про Белочку… – Испортил ребёнка, вот и всё, – подытожила Дарья, не дослушав фразу мужа. – Идиот! – Да я никогда и не отрицал. Но ведь и ты не очень умна, раз дважды вышла замуж за идиота. Дарья хотела напомнить, что на тот момент была очень молода, но поняла, что по такой логике, и Беллу обвинять не в чем – та тоже юна и глупа. – Да я с тобой разведусь! Думаешь, не смогу? – Нас никто не разведёт, – серьёзность Владислава вновь сменилась смехом. – Увы, тебе придётся встречать старость с идиотом. Дарья уже поняла, что сболтнула лишнего. И почему она никогда не могла вовремя остановиться?! Куда она от него денется-то? У них давно одна жизнь на двоих; да, непростая, неправильная, временами тоскливая, но другой нет и не будет. Барышня прикрыла глаза. В темноте начали пульсировать красные и темно-зелёные пятна. – Ну вот, опять переволновалась, – укоризненно вздохнул муж. – Тебе что доктор недавно сказал? – Что я глупышка, которая себя не бережёт? – Это я тебе сказал! А доктор посоветовал исключить любые волнения. Приляг, родная. Тебе что-нибудь принести? – Не надо. Я посплю. А ты лучше проследи за Беллой. – Ну, врываться в спальню к дочери я не буду. Меня по-другому воспитывали, – Владислав зевнул и вдруг беззвучно рассмеялся. – Ничего, зато она в подоле в пятнадцать лет не принесёт. Как я уже говорил, во всём есть свои плюсы. *** – Я первый раз оказалась в обители художницы! – воскликнула Ева. Её глазам предстала просторная, но мрачноватая комната с большим окном, закрытым бордовыми шторами. В центре стоял письменный стол со стопками книг, исписанными бисерным почерком листами и набросками рисунков. У противоположной стены расположилась двуспальная кровать, кокетливо заправленная мягким пледом. А в углу, неподалёку от туалетного столика, занял своё место святая святых – мольберт с незаконченным пейзажем. Новизна, мятеж и творческий порыв чувствовались в каждой мелочи. Певица пришла в восторг от разбросанных по ковру баночек с красками, кистей, заставленных книгами полок, но главное – от множественных картин. – Ты преувеличиваешь, – смутилась Белочка. – Это просто увлечение для души. – Кстати, твой отец – эталонный пример аристократа. Всё у него лаконично, чистенько и очень дорого! Никакой вычурности и мишуры. – Знаешь, я иногда радуюсь, что стала первым ребёнком в семье. Если бы я родилась позже, у меня бы не было возможности так хорошо узнать своих родителей. Они очень глубокие люди. Вот брату повезло меньше. Он не увидел, какими молодыми и безрассудными они были раньше. – Ты так интересно мыслишь. У меня был период, когда… – Нева посмотрела на посапывающую на кровати дочь – не услышит ли? – я жалела, что родила. Всё-таки, я тогда была очень молодой, ещё ничего не видела в жизни. А позже поняла, что Анечка – самое дорогое, что у меня есть. Конечно, я понимаю, что дети не должны воспитываться в подобном ритме жизни. Но что поделать, если у меня такая работа? Чем могу, тем и зарабатываю. Зато не краду и телом не торгую. – Ты что, собралась здесь курить? – вытаращила глаза Белла, увидев, как собеседница достаёт курительную трубку из своей сумочки. – А нельзя? – Прости, но у нас никто не курит в доме. – Ну ладно, – пожала плечами Ева. – Потерплю до утра. – А дочка у тебя замечательная. Прямо как я в детстве! Папа говорил, что я была на редкость милым ребёнком. Я ещё обратила внимание на её ушки: такие заострённые, как у эльфийки! В ответ на эти слова гостья обратила на неё взор, полный тоски. – Я что-то не то сказала? – Всё в порядке. Я просто… Да неважно. Ева давно научилась быстро справляться с эмоциями. Напарники по сцене крутили пальцами у висков, когда она, сидя у зеркала, вдруг начинала всхлипывать и биться лбом о стекло, а через минуту утирала лицо рукавом и продолжала красить губы, будто ничего и не было. – Это связано с отцом Ани? Обычно Ева ни с кем не делилась историей своей жизни. Она знала, что людям интересно слушать рассказы достойных личностей: героев, учёных, известных писателей. А судьба певички, вылезшей на сцену за счёт своей первой любовницы и старого друга, едва ли была достойна чужого внимания. Но почему-то сейчас ей очень хотелось поговорить. Возможно, дело было в гипнотическом взгляде Изабеллы: жемчужно-серые глаза светловолосой красавицы смотрели прямо в душу и словно говорили: «Не беспокойся, я не стану тебя осуждать». – Мне тогда было шестнадцать лет. Я давно мечтала о славе певицы, и вот решилась, подошла к основателю одного дворового коллектива и попросила оценить мои вокальные данные, – Ева села на кровать и заговорила тихо и вкрадчиво, будто вернувшись во времена своей юности. – Думаю, если начнёт критиковать – я пропала. Зачем мне жить, если не ради мечты? Он привёл меня в подвал, где они репетировали. А там вместе с остальными участниками сидел будущий отец Анечки. Как музыкант… Да чего уж там! Если решилась всё тебе рассказать, как на исповеди, признаюсь: способности к музыке у него были слабенькие. Но личико красивое, и сам вежливый, доброжелательный. Поцеловал мне руку, представился Валентином, или по псевдониму – Эльфом. Взгляд Беллы сместился в бок. Ей стало горько от мысли о том, что сейчас чувствовала Евочка. – Знаешь, что я давно заметила? У тех людей, которых действительно тянет друг к другу, отношения развиваются очень быстро. Буквально одна встреча, и между ними всё решено. Чаще всего такая любовь очень пылкая, немного нездоровая и короткая. Так и у нас получилось. В тот же день я познакомила Валентина со своей бабушкой. На следующую репетицию мы пришли вместе, и после не расставались около трёх лет. Изабелле было неловко слушать такие откровения, но она поддерживала позицию своей собеседницы. Папа, например, не любил рассказывать, как развивались их отношения с мамой до свадьбы. Постоянно ссылался на то, что «в молодости они натворили много нехороших дел, о которых он не хочет вспоминать». Но иногда дочь всё-таки добивалась своего, и он начинал рассказ о «девушке, которая свела его с ума, как только их взгляды впервые пересеклись». – Мы не встраивались в быт, у нас не получалось иметь свой дом и постоянный источник дохода, – продолжила Нева. – Валентин очень переживал по этому поводу. Он хотел тихой семейной жизни, но не мог прервать чёртов замкнутый круг. Ещё и родственники с обеих сторон были против нашего союза, – переволновавшись, девушка начала грызть ногти. – Я устала от поездок, перекусов и ночёвок в подвалах. Эльф винил себя в моём состоянии и на этой почве стал употреблять наркотики. Я хотела ему помочь! Как сейчас помню – заглянула ему в лицо, а у него взгляд мутный, и зрачки, будто булавочная головка. Я, естественно, в слёзы, а он смеётся. Прибежала к нашим общим друзьям, прямо сказала, что Эльф подсел на какую-то дрянь, а они лишь пожали плечами: «И что ты от нас хочешь? Это его дело». В творческой среде наркомания никогда не являлась чем-то из ряда вон выходящим. Вскоре я не выдержала и ушла восвояси. Валентин клялся, что исправится, но я ему уже не верила, – плечи певицы затряслись. Неужели ей придётся вечно носить с собой эту боль?! – После моего ухода Эльф не протянул и месяца. Его наркотическая зависимость усугубилась, сознание поплыло. Знакомые говорили, что перед тем, как его забрали в больницу, он постоянно блевал и плакал. Я прибежала туда, но было поздно. Он умер у меня на руках; так быстро и легко, с улыбкой на губах… Будто ждал, когда я вернусь. Не хотел уходить, не попрощавшись. Сказал, что не держит на меня зла, пожелал всего хорошего и… замолчал. Ева обхватила подушку и тихо заплакала. Анечка заворочалась, но не проснулась. Белла хотела помочь, но понимала, что слова здесь бессильны. – Появись я хотя бы на неделю раньше, Валентин сейчас был бы жив! Белочка в очередной раз убедилась в несправедливости этого мира. На долю лучших людей выпадают огромные страдания, сильная любовь, как правило, коротка и терпит множество запретов, приличных девушек обвиняют в распутстве, а до настоящих грешниц никому дела нет… – Евочка, – юная дворянка накрыла руки подруги своими прохладными ладонями. – Ты прекраснейшая девушка! Живая, сильная, мудрая. О таких раньше слагали поэмы! Хорошо, что ты со мной поделилась. Знаешь, моя мама считает, что жить и умирать нужно при одном кольце на пальце. Мол, если человек, который был для тебя всем, уходит слишком рано, тебе остаётся лишь до конца своих дней носить по нему траур. А я думаю, что это очень жестоко. Ушедшего избранника нужно помнить и уважать, но при этом дальше строить свою собственную жизнь. Иначе ты уйдёшь вслед за ним. Молодец, что не сдаёшься, зарабатываешь деньги, заводишь новые знакомства, воспитываешь дочь… Я горжусь тобой. Нева приобняла съеденные полутьмой чужие плечи. Она никогда не думала о своей судьбе с такой точки зрения. Получается, она не такая уж бедовая, даже наоборот… – Послушай, – Белла взглянула на спящую девочку. – Ты говорила, что Анечку не с кем оставить. А как же родные Валентина? Они далеко живут? – А мне всё равно, где они живут. После его смерти я сообщила им о своей беременности. Даже не знаю, на что я тогда рассчитывала! Может, хотела получить хоть какую-то помощь, а может, просто подумала, что они имеют право знать. Но эти деспоты вытолкали меня из дома с криками. Через несколько лет несостоявшаяся свекровь однажды подкараулила меня после концерта. Попросила прощения, назвала Анечку внучкой. Но я так скажу – бог её простит. А я – нет. – Не забывай меня, хорошо? – попросила барышня. – Если ещё окажешься в Москве, можешь прийти ко мне в любое время. – Я приеду, – улыбнулась певица. – Через полгода или раньше, но мы обязательно увидимся. – У тебя так много поклонников, – пролепетала Белочка. – Стоило тебе выйти из гримёрной, как они слетелись на тебя, словно мухи на варенье. – Я их очень люблю, – серьёзно заметила Ева. – Но, знаешь, я бы с удовольствием променяла свою известность на простое человеческое счастье. Я не могу назвать себя закрытым человеком, я нравлюсь людям, да и они мне интересны. Но, в целом, я одинока, и это временами расстраивает. Взаимопонимание со мной возможно лишь до определённого барьера, который ещё никому не удавалось преодолеть. – «А может, мне удастся?» – промелькнула надежда в голове у Изабеллы. – А по поводу моей деятельности… Дело даже не в таланте. Я просто следовала за своей детской мечтой. Я не могла не петь. И считаю, что так должны работать все творческие люди. Например, если ты берёшь перерыв в написании книги, он затягивается, а ты понимаешь, что и без писательства живёшь очень даже неплохо, то не стоит продолжать. Если ты с нетерпением ждёшь окончания урока рисования, держись подальше от кисточек и холстов. Главная отличительная черта творческих личностей – они живут искусством, которое создают; временами теряются, срываются, хотят всё бросить, но в итоге продолжают, потому что не могут иначе. – Как же верно… – прошептала восхищённая Белла. Теперь Нева казалась ей мессией, чья задача – помогать таким, как она, разобраться в жизни. – Уверена, ты понимаешь, о чём я говорю. Изабелла посмотрела на силуэт своей подруги. При свете свечей он был овеян ореолом романтичности. А потом её взгляд переместился на чужие руки. Узкие запястья, расслабленные пальцы, мягкие ладони… Эти руки нельзя было назвать холёными – сказывалось пренебрежение Евы косметическими средствами. Но до чего же прекрасно они выглядели! – Прости за странный вопрос, но какие у тебя параметры? Я случайно взглянула на твои ступни. Они совсем миниатюрные, – вдруг улыбнулась Ева. На самом деле, она обратила внимание на ножки Изабеллы в ту самую минуту, как они вошли в комнату. И какие прелестные носочки у этой маленькой принцессы! Почти прозрачные, с нежнейшей вышивкой ромашек. – Тридцать второй размер, – улыбнулась Белочка, показав белые зубки. – Ненамного меньше, чем у мамы. Мне сложно найти подходящую обувь, поэтому её делают на заказ. А мой рост меньше ста пятидесяти сантиметров. – Божечки, – у Евы на глазах едва не выступили слёзы умиления. – Да ты совсем крошка! И как ты не боишься потеряться в таком огромном доме? Знаешь, я, наверное, пойду, – вдруг спохватилась она. – И так в твоей комнате засиделась. Не хочу наглеть. Сейчас разбужу Анюту. – Какая разница, в какой комнате спать? Остались бы здесь, – насупилась юная особа. – Не куксись. Лучше завтра встань пораньше, чтобы меня проводить. Черешневые губы певицы коснулись чужих острых скул. Подобные поцелуи никогда не считались неприличными. Так обычно приветствовали друг друга подруги и родственницы. Но Изабелле захотелось продолжения. Она вплотную подвинулась к Неве и приподняла голову. Однако, певунья отстранилась. Она всегда знала, когда нужно остановиться. И вот так привязать к себе совсем молоденькую девушку, а потом пропасть на полгода – настоящее свинство. *** Увы, Белочка не нашла в себе силы попрощаться со своей новой подругой. Она собрала свои детские платья для Анюты – ей они уже не понадобятся, а девочка будет очень довольна, – а когда сборы были закончены, ушла в дальнюю комнату и залезла под стол. Девушка понимала, что поступала некрасиво и глупо, но разве можно спокойно наблюдать, как у тебя отнимают кого-то очень важного? Наверное, родители бы посмеялись над её мыслями. Они прожили вместе много лет, но до сих пор не любили выносить свои чувства на обозрение. А она была знакома с Евой вторые сутки, но уже сходила с ума! Белочка слышала, как певица ворчала на дочь, как смеялся вышедший в коридор отец, и как переговаривались крепостные. А потом рядом вдруг раздался стук каблуков. – Вот ты где! – хмыкнула Ева, заглянув под стол. – Что ты тут сидишь? – Прости, – попросила уличённая аристократка. – Я просто испугалась. – Чего испугалась? – Нева трогательно, почти по-сестрински, поправила её локоны. – Не могу смотреть, как ты уезжаешь! Понимаю, мы мало знакомы, но я ещё ни к кому не испытывала таких чувств. Изабелле даже не пришлось врать. Чувства к Настасье были спокойнее и пошли на спад, как только Белла поняла, что милая, но запуганная учительница французского отказалась от неё. Она готова была вручить ей своё сердце, а эта дурочка предпочла стабильность и деспотичного мужа! У Насти до сих пор была возможность прийти к ней, но она этого не делала. Значит, ей было всё равно, что дистанция между ними росла с каждой минутой. А вот Ева… Белла была почти на сто процентов уверена, что от истории с певицей она так просто не отделается. – Ты такая милая! Будто котёнок! Не переживай. Я ведь обещала, что ещё приеду. И не на день, как в этот раз, а надолго. Ты покажешь мне московские достопримечательности, а я спою для тебя со сцены. Не веришь? Клянусь, спою! – Я буду ждать, – кивнула барышня. Пятнадцатилетние дочери её знакомых господ грызли гранит науки, потупляли глазки при виде мужчин, болтали о нарядах и ходили на светские приёмы. Душевные пожары и эмоциональные всплески обходили их стороной. Они и влюблялись-то лишь в тех, с кем их сводили родители, если вообще влюблялись. Где же она свернула не туда? Почему вместо учёбы, которая долгие годы занимала все её мысли, она то бежала под проливным дождём к Настасье, то умоляла Еву, с которой была знакома два дня, не оставлять её? И что из неё вырастет? *** На следующий день Дарья, терзаемая беспокойством за дальнейшую судьбу дочери, вновь почувствовала себя плохо. Проснувшись среди ночи от нестерпимого жара, она долго не могла понять, где находится, а потом с отвращением отбросила от себя влажную простыню и разбудила мужа со словами: «Влад, я вся горю!» Фраза прозвучала двусмысленно. Но сон слетел с Владислава, как только он прижался к дрожащему девичьему телу. – Да ты вся вспотела! У тебя лихорадка? Дышать не тяжело? Дарья не понимала своего состояния; пот застилал глаза, но знобило, точно от холода. – Где у нас лекарства? – спросил Оболенский и стал наспех одеваться. – Ещё примочки на лоб нужны. И травяной отвар. – Не надо, – прошептала Дарья. Она всё ещё злилась на своего супруга. Привечать в доме кабацких певичек и потакать капризам безрассудной дочери – верх идиотизма! Оболенский открыл рот, чтобы высказать всё, что он думал по поводу обид Ведьмочки, но его отвлекли шаги в коридоре и последовавший за ним голос сына. – Я сейчас вернусь, – бросил мужчина и вышел. В коридоре он нос к носу столкнулся с Модестом. – Сынок, ты почему не спишь? – Пап, тебя Белла зовёт, – сказал мальчик. – Белла? Зачем я ей понадобился? – Пап! – раздался крик из спальни дочери. – Подойди, пожалуйста. Мне плохо! – Иди спать, сынок. Белочка, я сейчас! Дойдя до комнаты дочери и открыв двери, Владислав столкнулся с непроглядной темнотой; шторы были плотно задёрнуты, свечи не горели. – Белочка? – Я здесь, пап, – хрипловато откликнулась Изабелла. – Мне нехорошо. – Конечно, нехорошо! В такой темноте сидишь! Чёрт ногу сломит. Где свечи-то? Отцу семейства потребовалось пять минут, чтобы отыскать восковую свечу и превратить её в источник слабого освещения. Настенные часы с маятником показывали третий час ночи. – Что случилось? У тебя что-нибудь болит? – Я не знаю, – Белла выглядела очень виноватой. – Вечером всё было хорошо, а сейчас, кажется, температура поднялась. И голова какая-то тяжёлая. Прости, что разбудила. – Я не спал, – отмахнулся папа. – Всё в порядке. И где ты умудрилась простудиться? Тебе сейчас нужно много пить. Подожди минуту, я прикажу принести ягодный морс. Изабелла сидела неподвижно, подняв на родителя большие глаза, которые казались темнее из-за таившейся в них печали. Её мучило не сколько плохое самочувствие, сколько нежелание мириться с отъездом Евы. Она провела с этой девушкой чуть ли не самый прекрасный день в своей жизни, а теперь была вынуждена притворяться, что ничего не было, жить как прежде! Бедняжка упала лицом в подушку и заплакала. Владислав замер. Во вздохах дочери можно было расслышать лишь «почему?» и «Евочка!» И как он сразу не догадался? Сев на кровать, мужчина обнял свою кровиночку: – Что ты так расклеилась, Бельчонок? Чёртов Сергей! Ведь если бы не этот юноша, Изабелла бы вообще не попала на концерт! – Пап, мне так плохо, – теперь девушке было совестно не только за потревоженный сон отца, но и за свои слёзы. – Видимо, судьба у меня такая: плакать и коротать годы в одиночестве. – Дурочка. У тебя жизнь только начинается, а ты уже говоришь о несчастной судьбе. Всё у тебя будет, Бельчонок. Просто нужно быть посильнее. Современный мир напоминает Спарту: в нём выживают лишь сильные и гордые. – Не хочу быть ни сильной, ни гордой. Я просто хочу быть счастливой. – «Просто» ничего не бывает. Я тебе уже говорил, что за счастье нужно бороться. – Влад, иди сюда! – вдруг послышался окрик Дарьи. – Тебе чего-нибудь принести? – напоследок спросил Владислав у дочери. – Мама тоже захворала. Я посмотрю, как она там, а попозже снова зайду к тебе. – Не уходи! – от страха Белла даже подскочила на кровати. – Я тут одна с ума сойду! – Хочешь, я позову к тебе какую-нибудь девку? – Я с тобой хочу, – захныкала юная барышня, содрогнувшись от отвращения к самой себе. Там маме плохо, а она капризничала, как маленький ребёнок! – У меня сильный жар. Я умру здесь! – Я бы растёр тебя гусиным жиром, но ты сама не захочешь. – Влад, подойди быстрее! – не унималась Дарья. – Мне что, разорваться? Сейчас, Дашенька! – крикнул Владислав и вновь обратился к дочери: – Всё в порядке, Белочка. Попробуй заснуть. Изабелла обречённо кивнула. Она и сама боялась болезней мамы. Нужно было утихнуть. Ева уехала, а значит, что ей не оставалось ничего, кроме как учиться и не огорчать родителей. Оболенский быстрым шагом пошёл в супружескую спальню. Дарья уже дремала, распластавшись поперёк кровати. – Дашенька, не лежи так, упадёшь. Сейчас я дам тебе лекарства. – Не нужно, – слабо пролепетала дворянка. – Мне уже лучше. Просто посиди со мной. – Какие вы у меня всё-таки болезные! – «Вы?» С Белочкой тоже что-то случилось? – Ничего страшного, – поспешил замять разговор Владислав. Если бы он сказал, что у Беллы все симптомы так называемой любовной горячки, Дарье бы стало ещё хуже. – Лёгкая простуда. Что же ты так дрожишь? Я тебя согрею. Его самого трясло не то от возбуждения, не то от волнения. Как перед первым свиданием; и неважно, что оно осталось далеко позади, в периоде юности, когда он только-только понял, откуда появлялись дети. Владислав быстро снял с себя одежду, прислонил ладони к щекам, тем самым убедившись, что они не прохладные, а затем прижался к жене. – Теплее? Дарья поняла суть сего увлекательного действа. – Теплее, – кивнула она. Нежный голос задрожал в предвкушении. Владислав залюбовался. До чего же прекрасная у него дама! Даже её волосы – словно настоящее ночное небо. Он всегда целовался до замирающего дыхания, когда только инстинкт самосохранения позволял прерваться, чтобы сделать глоток воздуха. Но на этот раз прелюдия к поцелую была дольше. У её губ по-прежнему был вкус мёда: настоящего, только что собранного с сот, хранящего в себе невыносимую сладость. Много лет назад именно он нарушил их целомудрие, искупав её в нежной страсти и навсегда приучив к себе. Дарья приоткрыла рот, но Владислав тут же накрыл его ладонью. Её тело отреагировало на него по всем правилам – вздрогнув, а затем вытянувшись в тугую струну. Наклонившись, он поцеловал её крепко, но в то же время трепетно, желая освободиться от неприятного осадка ссор. Его пальцы заскользили по девичьей шее, ключицам, вздымающейся груди и плоскому животу, спускаясь всё ниже. – Какой ты нежный… Нежность… Пожалуй, именно её так не хватало в этом поломанном и паскудном мире. И именно её всегда стыдились и прятали в самый дальний угол. Оболенский сам себе завидовал. Тысячи мужчин смотрели на его жену, открыв рты, мечтали хотя бы поговорить с ней или поцеловать её руку, но в итоге отплёвывались с досадой: «почему не я?!» Но она принадлежала и доверяла только ему. Её тело для него – словно открытая книга. Он знал каждый участок, куда нужно прикоснуться или поцеловать, чтобы возбудить сильнее, но всякий раз находил что-то новое, ещё более чувствительное. На смену пальцам, которыми он ещё минуту назад водил по бархатным участкам чужой кожи, пришли губы. И этот запах… Едва уловимый, сладкий – он действовал, как наркотик. Владислав услышал всхлип и, подняв взгляд, заметил как по цветущей щеке Дашеньки катилась слеза: тихий плач удовольствия. Стоило ему ненароком дотронуться до её плавно согнутого запястья, как тонкие пальцы вцепились в его спину. – Что ты… Боже мой… Пожалуйста… Реплики были запутаны, а голос полон мольбы. К чёрту! Она была слишком чудесна, чтобы продолжать сдерживаться рядом с этой хрупкостью и наготой. *** – Я эту вещь играл очень долго. Путался в клавишах и нажимал на другие, прямо как ты сейчас. А учила меня пахнущая нафталином старушка. Помню, наклонится ко мне и начинает кричать: «Пятый, четвёртый, третий, первый! Опять путаетесь!» А я сижу, безнадёжно красный, и думаю: «Да что тебе нужно, язва ты такая? Вот ведь Марина Ивановна!» Почему-то постоянно хотел назвать её Марьей Ивановной – как в том старом анекдоте. – Пап, а расскажи ещё что-нибудь, – Белла распласталась на клавесине, так, что её локоны почти касались пола. – Только весёлое. – Так, – Владислав задумался, а затем щёлкнул пальцами. – Если мама это услышит, начнёт ворчать, что я учу ребёнка всякой чепухе, ну да ладно. Одна из моих первых учительниц однажды ужинала с нами за столом. Мой отец, как положено вежливому человеку, пожелал ей приятного аппетита, а я брякнул: «Да какой там аппетит, всё и так пролетит!» И после отец не разговаривал со мной неделю. Белочка засмеялась. Сейчас её спасали только творческие занятия и непринуждённые беседы с домочадцами. Но внутри ещё пульсировал комочек, не дающий спокойно дышать. – Вот ещё что вспомнил: в семнадцать лет я пришёл на свадьбу одного своего старого знакомого. Перед торжественной частью остальные гости завели разговор, в процессе которого какая-то дама заявила, что хорошая жена всегда занимается любовью по требованию. А я бесцеремонно спросил: «А если муж не будет соответствовать её требованиям, что ей делать?» И больше меня на свадьбы не приглашали. Изабелла даже не покраснела. Цитата была столь меткой, что перекрыла впечатление от пошлого словосочетания, о котором детям обычно не говорили. – Да, посмотришь мой последний набросок? У меня были на него большие планы, но пока ничего не получается. Я, конечно, попытаюсь исправить… – Знаешь, в чём особенность удачливых людей? В их лексиконе нет слова «попытаюсь». Я часто высказываю недовольства поведением твоего дедушки, но я всегда уважал его за то, что он не наматывает сопли на кулак. Он не «пытается». Если ему нужно, он берёт и делает. – Ну я так не могу, папа. – Белочка, я уже пятнадцать лет папа. Не можешь – не надо. Значит, убирай краски и кисти, и начинай заниматься чем-нибудь другим. А что ты думала? Что я буду уговаривать тебя не зарывать свой талант в землю? Нет, если ты в этом не заинтересована, то я – и подавно, – Владислав знал, что дочь нуждалась в добрых словах. Но также знал, что никакая светлая поддержка и рядом не стояла с таким отрезвляющим методом. – Или всё-таки не хочешь менять свой род деятельности? – спросил он, когда пауза затянулась. – Но я ведь потратила на это столько сил и времени! Всё забросить, конечно, проще простого... – Замечательно, что ты это понимаешь! Значит, прекращай кукситься. Ты идёшь маленькими шагами к большой цели, и у тебя всё получится. Знаешь, я хочу прогуляться, – вдруг заявил отец. Он очень любил времяпровождение в кругу семьи, но иногда даже у него возникала потребность подышать свежим воздухом и посмотреть, что делалось вокруг. – Ты со мной? – А куда? – Например, можем дойти до дома творчества. Там недавно организовывали выставку поделок из природных материалов детей до десяти лет. – Кому интересно смотреть на эти загогулины? – усмехнулась дочь. – Мне творений Модеста хватает. Кстати, вчера он чуть не свёл с ума своего учителя естествознания, когда спросил, правда ли, что русалки эволюционировали в дельфинов. – Хорошо. Я скоро вернусь. Оболенский словил себя на мысли, что скучал по временам, когда он устраивался у камина и делал с детьми человечков из шишек, а потом придумывал оным целые биографии – имена, возраст, семью. Белочка норовила всюду засунуть свой острый носик, а Модест смеялся и прятал ножницы. Сейчас же почти взрослая барышня была занята творчеством, учёбой и построением личной жизни, а подвижный мальчуган планировал заработать много денег и купить настоящий корабль. Владислав вышел на улицу. Там большими хлопьями падал снег, оседал на дорогу и мерцал голубоватым отливом. Было только семь часов вечера, но уже сгущались сумерки. Дома, в окнах которых светлячками загорались огоньки свечей, поражали своим однообразием. Напевая песню на иностранном языке, дворянин двинулся к набережной. Иногда было очень полезно побыть наедине с собой и природой; очень интересные мысли в голову приходили. – Любой труд должен быть оплачен, – вдруг послышалось сзади. Владислав обернулся. Он и не заметил двух молодых людей, которые уже десять минут семенили за ним интеллигентным аллюром. – Труд – может быть, а увлечение для души – необязательно, – сказал второй парень. – Зачем мне увлечение, которое нельзя монетизировать? – Какой ты жадный, Миш! Я в театре получал копейки, но часто ради репетиций пропускал свою основную работу. Это же искусство! Им нужно дышать и жить. А деньги… Да что деньги? Иди разгружать вагоны или продавать тряпки, вот и будут тебе честно заработанные купюры. – Думаешь, в том, что ты пишешь, много смысла? Длинноволосый юноша в классическом пальто достал трубку из кармана-клапана. – Я не знаю, – его голос балансировал на грани непогрешимости и растерянности. Он завертел головой по сторонам и, заметив силуэт мужчины в плаще, немало воодушевился: – Вот Вы как думаете? Есть ли смысл в повести о становлении студентов, как личностей? – Я? – отозвался Владислав. – Понятия не имею. Я только детские книжки с сыном читаю; о пиратах и золотоискателях. – Ну, а для себя? Простите, если отвлекаю. Просто здесь, кроме Вас, никого нет. А у нас с другом получился какой-то… странный разговор. – Я тоже считаю, что творчество необязательно монетизировать. Можно петь, не попадая в ноты, криво рисовать, слабо писать… Почему бы и нет, если это приносит тебе удовольствие? – Ух ты! Я от случайного прохожего получил поддержки больше, чем от друга! Оболенский криво ухмыльнулся. Когда-то он тоже любил философствовать на разные темы с незнакомцами. – А Вы куда-то направлялись? – А что? – уточнил дворянин, готовясь услышать язвительное: «не смею Вас задерживать». – Мы идём играть в карты. Не хотите с нами? – С вами? Вы же совсем дети. – Почему это? – оживился второй молодой человек. – Нам тридцать. – Тридцать на двоих? Возможно. – Да я серьёзно! Ну, почти. Мне двадцать восемь. Кстати, меня зовут Михаилом. А его, – парень небрежно указал на своего спутника. – Андреем. – Владислав Константинович, – представился аристократ. – Так что, пойдёте с нами? Я бы не настаивал, но нам не хватает людей для большой компании. – А давайте! – с неожиданной для себя лёгкостью согласился Оболенский. Небо между тем заволокло тучами, но каждая падающая снежинка казалась произведением искусства. – Надеюсь, я ещё не потерял сноровку, и не проиграю половину своего состояния. *** – Белла, а где отец? Дарья посмотрела на разместившуюся на мольберте зарисовку будущего портрета. Она мало что понимала в живописи, но не могла не отметить, как изящно Белочка прорисовала линии, и как ловко сделала штриховку простым карандашом; заострённым, как палец старой ведьмы. – Я заснула на пару часов. Проснулась, а его нет ни в спальне, ни в столовой. Ну я и подумала, что он с тобой. Это портрет твоей новой музы? – Почему сразу музы? – усмехнулась дочь. – Мне просто понравился её вокал. – Что же ты сразу раскраснелась? Щёки, словно полымя. – Мама! – всё-таки подобные разговоры имели место быть только в присутствии отца. Оставшись один на один с матерью, Изабелла чувствовала себя не в своей тарелке. И не на своём подносе. И в чужой столовой. Дарья улыбнулась уголками губ. Настроение у неё было прекрасное, даже Белочка заметила масляный блеск её серо-зелёных глаз. Ей хотелось то смеяться, то плакать, то кричать во весь голос. Но она держалась. Нельзя себя распускать! Ведь она уже взрослая, состоявшаяся в жизни женщина. И скоро станет матерью третьего ребёнка. От осознания этого у Дарьи немного щипало в носу и першило в горле. – Ты на меня обижаешься? – спросила она у дочери. – За что? – В последнее время между нами было много разногласий. Дарья опустилась на диван, чёрная обивка которого слилась с её локонами. Белла залюбовалась: в этот момент мама была открытой и безумно красивой. – В большинстве наших ссор была виновата я. Что скрывать, я несдержанная и иногда глуповатая. Наверное, мы никогда друг друга не поймём, но это и необязательно. Я просто хочу, чтобы ты знала, что мне ни разу в жизни не хотелось ранить твоё сердце. После каждой перебранки я осознавала, как тебе больно, раскаивалась и надеялась, что мои грубые слова быстро улетят из твоей головы. – Ты очень хорошая, но немного безрассудная. Наверное, в этом есть и наша с папой вина. Мы не смогли дать тебе правильного воспитания. Белла приобняла чужие плечи. У мамы был очень приятный парфюм: горчащий, но не едкий. – Кстати, мы сегодня вечером хотели вместе выпить чаю с пирожными, а ты заснула, – укоризненно напомнила юная особа. – Я прождала тебя в столовой целых двадцать минут! – Это мелочи. А я тебя рожала несколько часов. – Ты сегодня какая-то… не такая. Я упустила хорошую новость? – спросила девушка, вернувшись к своей зарисовке. Нужно было исправить недостатки, пока её не начало клонить в сон. – Ну… вообще-то да, – ответила молодая женщина. Удивить дочь прямо сейчас? Или подождать мужа и сообщить детям о скором прибавлении в семье в торжественной обстановке? – Рассказывай, мам. Я же вижу, что ты хочешь чем-то поделиться. – Я беременна, – выпалила Дарья. В конце концов, какая разница, когда Белочка узнает об этом? Она уже взрослая и занята устройством своей личной жизни. Год – два, и у неё могли бы быть свои дети. Вряд ли рождение брата или сестры станет для неё чем-то судьбоносным. – Надо же… – ответила Белла. Мыслями она была далеко отсюда. – Подожди, что?! – Да, скоро нас всех ожидает встреча с новым членом семьи. – Поздравляю! – широко улыбнулась девушка. – Отец ещё не знает, да? – Пока не знает. Он обязательно спросит, с чего я это взяла, а я… я просто чувствую и всё. Наверное, это случается с каждой женщиной, родившей двух и более детей. Белла отвела взгляд. Мама всегда была очень специфичным человеком. Она постоянно страдала от перепадов настроения, её тошнило то от голода, то от еды, и основные признаки беременности можно было считать её привычным состоянием. Но если она так уверена… – Так здорово, когда по-настоящему красивые, умные и, что немаловажно, обеспеченные люди не боятся рожать как можно больше детей! – Изабелла горделиво взглянула на своё отражение в зеркале. Ещё в её детстве редкие гости поместья шутливо спрашивали у мамы: «Подскажите, что делать, чтобы у нас получались такие же прелестные наследники?» – Надоели эти штуки, – вдруг произнесла Дарья, кивнув на ковёр на стене. – В каждой комнате одно и то же. – Да? Не знаю, я давно не обращаю на них внимания. – Хочется перемен, дочка, – молодая женщина подумала полминуты, а затем тряхнула головой. – Всё, решено! На днях я примусь за грандиозный ремонт. На мгновение Белочка испугалась. При слове «ремонт» в её сознании тотчас возникли картины голых стен, мусора на полу, разбросанной по углам одежды и разместившейся чёрт знает где мебели. Здесь будет невозможно творить! Но потом она посмотрела на сияющее лицо мамы и мысленно обругала себя эгоистичной свиньёй. – Одну комнату обустроим под детскую. Там будет много игрушек, небольшой книжный шкафчик и цветы в горшочках. Я прикажу девкам сшить узорчатые шторы зелёного цвета. А в коридоре нужно будет стены перекрасить... – Мам, я так за вас рада, – искренне улыбнулась Изабелла. – А кого ты больше хочешь, мальчика или девочку? А с ремонтом я помогу. Конечно, можно поручить работу крепостным, но это… совсем другое. Не будет командного духа и удовлетворённости результатом. – Девочку, – прошептала Дарья. – Назову её в честь мамы, твоей бабушки, – Калерией. Будет здорово, если она вырастет похожей на неё. Хотя это маловероятно. У меня все дети светловолосые и сероглазые. *** Владислав вернулся домой к двум часам ночи. Наверное, затевать азартную игру стоило хотя бы ради её до неприличия эпичного завершения: один из собравшихся картёжников укорил своих приятелей в легкомыслии – притащили, мол, в компанию кого попало, мало ли, что у него на уме. Лицо услышавшего это Оболенского в один момент стало напоминать гротескную маску смерти. Через минуту он приказал присутствующим доставать деньги из кошельков и класть ладони на стол. Молодые люди даже не до конца поняли, почему повиновались; может, дело было в прожигающем насквозь взоре, а может, в устрашающей фигуре блондина. – Шевелитесь, если жить хотите, – поторапливал дворянин, пока парни потрошили свои кошельки и внутренние карманы. – Пожалуйста, не надо, – пискнуло несмышлёное создание лет двадцати. – Я всё проиграл. Мне нечего отдать. – Неужели? Вздумал меня перехитрить? В душной полутьме блеснула сталь холодного оружия. Послышались вздохи и слова молитв. – Ладно, расслабьтесь, – вдруг примирительно бросил Владислав. – Именно поэтому из нынешнего поколения не получится ничего достойного. – Что? – дрожащим голосом уточнил один из парней. – Чуть поднапряг, а вы уже пали духом. Нехорошо! Уберите деньги, у меня всё своё. К картёжникам наконец пришло понимание происходящего. – Зачем Вы так? – промямлил Андрей. – За испуг, – изрёк Оболенский, а затем приблизился и щёлкнул его по подбородку. – Откуда у Вас нож? – спросил рослый молодой человек лет двадцати пяти. – Это всего лишь кисть для рисования; со стальным, но совсем не острым наконечником. – Вы так замечательно сыграли, – Михаил хотел сказать «подонка», но сдержался, – отрицательного персонажа! У меня от одного Вашего взгляда у нас кровь в жилах застыла! Не хотите прийти к нам на репетицию и попробовать роль Гамлета? Через пять минут Владислав вышел на улицу и двинулся вдоль заснеженной набережной. Настроение у него уже не было таким приподнятым, как в начале вечера, но он знал, что совсем скоро увидит любимую жену, и всё наладится. Молодой мужчина зашёл в дом, стараясь не скрипеть половицами, миновал коридор, и замер около распахнутых дверей столовой. Там, за столом, рядом с чашкой остывшего чая, спала Дарья. – Ведьмочка, – позвал Владислав, склонившись над поникшей девичьей фигурой. – Проснись. Твой любимый муж пришёл. – Боже мой, – потянулась Дарья. – Ты где был-то? По законам жанра, она должна была разбудить в себе следователя: проверить наличие чужих волос на плаще супруга, принюхаться к его парфюму, устроить допрос. Но ничего этого не случилось. Дарья очень хорошо знала Влада и беспокоилась только о его безопасности; ведь в тёмное время суток на улице можно было встретить очень опасных проходимцев. – У меня две новости, – улыбнулся Владислав. – Хорошая и плохая. – Начинай с какой угодно. – Плохая: я проиграл в карты двухмесячную зарплату учителя гимназии. А ведь сначала всё шло хорошо! Ох уж эта кипучая натура! Вечно не могу вовремя остановиться! – Ну и дурак, – подытожила Дарья. В последний раз Влад так опростоволосился полгода назад, в день последнего приезда Константина Борисовича. Правда, тогда дело зашло ещё дальше, и Влад проиграл несколько сотен рублей собственному отцу. Дарье это показалось чем-то из ряда вон выходящим. Она надеялась, что они, родные люди, смогут договориться, но Владислав сразу озвучил свою позицию: «В любой игре есть выигравшие и проигравшие. Оплошал – плати. И кровное родство тут ни при чём». – И это всё? – Ну, а что теперь? Не со свету же тебя сживать! Правда, я запланировала ремонт: обновить мебель в коридоре и спальне, покрасить стены, замазать щель на потолке. Но, к счастью, нам и так на всё хватает. – Ничего себе! А ты уверена, что хочешь заниматься ремонтом именно зимой? Это очень неприветливое время года: всем холодно, все спят, время замирает. А вот весной – другое дело: солнце светит, птички поют, работается и дышится легче. – Нет, я не могу откладывать. И у меня тоже есть для тебя ещё одна важная новость… – Подожди, Дашенька. Я не сказал главного. Владиславу хотелось спать, но мысли были удивительно ясны. Встав посередине столовой, он раскинул руки и придал своему голосу торжественности: – Ты знаешь, что в юности я очень хотел сыграть на театральной сцене положительного персонажа, но мне доверяли лишь роли злодеев и мерзавцев. К сожалению, я родился с красивым, но преступным лицом. Я даже плакал, когда мне не доверили роль Ромео в пьесе Шекспира. – Тоже мне, потеря, – мягко перебила мужа темноволосая красавица. – Роль семнадцатилетнего глупца, соблазнившего тринадцатилетнюю девочку! – Сегодня я играл в карты с актёрами местного театра, и они пригласили меня на пробу роли Принца Датского. – Но ты же не актёр, – напомнила Дарья. – Ох, прости. Я что-то не то сказала! Но ведь и Принц Датский – не особо положительный персонаж. Вокруг него вершится коварство, ненависть и кровавая месть. – Да, это тоже не совсем то, о чём я мечтал, но такой опыт пойдёт мне на пользу. А что у тебя за новость? – Знаешь, мне хочется начать издалека. Мы с тобой очень давно вместе… – Такое интересное чувство, – на полуслове оборвал супругу Владислав. – Я с каждым днём всё сильнее влюбляюсь в свою собственную жену. Он оказался рядом в тот же миг и притянул её к себе так неожиданно, что она охнула. – Влад, право слово, дай мне сказать! Его руки поднялись к бретелькам чужого платья – это был редкий случай, когда Дарья надела одежду, не скрывающую шрамов на её руках. Лёгкие поцелуи быстро перешли в страстные, и волна эмоций начала отключать посторонние звуки и образы. Первые ласки впитались легко – как сухая губка, впитывающая капли воды. Владислав опустился на одно колено. Его губы коснулись кожи в области чужих рёбер, по телу Дарьи пробежали мурашки. – Я хотела сообщить об этом как-нибудь красиво, – выдохнула молодая женщина. – Но чего уж теперь… В общем, у нас будет третий ребёнок. Несколько секунд Оболенский молчал, не двигаясь с места, а затем потом поднял глаза на жену: – Почему ты так решила? Да, Дашенька уже два месяца не жаловалась на спазмы внизу живота, не отстирывала кровавые пятна с простыней, не просила «не сжимать её в объятиях слишком крепко» и не закатывала глаза со словами: «Да когда закончится эта неделя?!» Владислав подозревал неладное. Но избранница уверяла, что всё в порядке, что такое уже случалось раньше, и вообще «не вмешивайся, мужчины в этом ничего не понимают». – Я чувствую. – Ну да. Мы в этом уже лучше докторов разбираемся. – Ты не рад? Владислав мог безупречно изобразить любую эмоцию – от ужаса до радости, – но не хотел лицемерить. Он любил детей. Но в первую очередь – он безумно обожал жену; и бесконечно переживал за её здоровье, которое и без того было подорвано частыми простудами. К тому же, Ведьмочка уже не так молода и сильна. Владислав испугался. Как бы из этой беременности не получилось чего дурного! – Дашенька… Ты знаешь, как я люблю наших детей. Но самое главное – как я люблю тебя, – он не смог сказать «больше, чем…» Эти чувства было нельзя сравнивать. Они – ни больше, ни меньше, а просто другие. – У тебя всегда было слабенькое здоровье. В последнее время его подорвали наши ссоры, сильное волнение о дочери и простуда. Давай посмотрим правде в глаза: беременность будет протекать очень тяжело; не говоря уже о родах. Чёрт, если бы Дарья не была такой упрямой и не противилась медицинскому вмешательству, всё было бы гораздо проще! Но Оболенский знал, что жена и слышать не захочет о докторе. Помогать ребёнку появляться на свет, скорее всего, будет он, любимый муж. А что взять с человека без медицинского образования? – Мы вырастили двух замечательных детей. Но на этом, я считаю, нужно остановиться. Не потому, что я не хочу ещё одного ребёнка. Будь моя воля, я бы собрал возле себя целый ребяческий батальон! А потому, что я очень переживаю за тебя. Владислав понимал, что прерывать беременность тоже небезопасно. Но всё же быстрее и легче, чем родить. – Я тебя услышала, – кивнула Дарья. – Не продолжай. В последние месяцы я действительно неважно себя чувствовала. И я осознаю, что роды грозят мне осложнениями. Но давай посмотрим глубже. Я совершенно не состоялась в жизни. Да, я живу в любви и заботе, за что безразмерно тебе благодарна. Но… Я пробовала себя в писательстве, но всё забросила, хотела разводить редкие растения, но и это стремление угасло. Я ничего из себя не представляю; дурна, истерична, морально истощена. Мой единственный плюс, пожалуй, в том, что я это признаю. – Ты говоришь чертовщину! Чтобы быть достойным человеком, совсем необязательно реализовываться в творчестве. Ты – на редкость душевная подруга и собеседница, замечательная мать и, не побоюсь так выразиться, идеальная жена. К писательству ты можешь вернуться в любой момент, стоит только поймать вдохновение. А растения… Да я хоть на этой неделе смогу достать для тебя саженцы любых цветов! – Ты не лицемеришь, – покачала головой Дарья, заглянув в честные глаза мужа. – Ты вправду так думаешь; но лишь потому, что очень любишь меня и не обращаешь внимания на кучу моих недостатков, перекрывающих достоинства. Я – далеко не лучшая мать, да и жена из меня так себе. Но я хотела сказать не об этом. У нас получаются замечательные дети: сообразительные, талантливые и очень красивые. И я не могу отказаться от ещё одного прекраснейшего человека, у которого будут твои черты лица. – На мне свет клином не сошёлся, – прошептал Оболенский, но быстро понял, что от него эти слова прозвучали нелепо. – Рожать достойнейших людей – единственное, в чём я хороша; и я продолжу это делать, пока у меня есть возможность и силы. – В том-то и дело, что сил у тебя нет. Дарья понимала, что возлюбленный прав. Её подводили здоровье и возраст. И ссылаться на дам, которые и ближе к пятидесяти годам рожали, тоже глупо; Владислав говорил, что «они здоровы, как кони, и могут наплодить целый квартет, а она – «дохлая, как мышка в обмороке». Но и последовать совету мужа Дарья не могла, ибо потом не простила бы себе этого. Всё, что имело связь с её первой и последней любовью, – это настоящая святыня. Будь то хоть ребёнок, хоть набросок картины. И она не вправе этому вредить и, тем более, уничтожать. – Ну что ты так разнервничался? Ты же будешь рядом, да? – улыбнулась барышня. – А с тобой мне и море по колено. – Конечно. Ты ведь доктора к себе и на километр не подпустишь. – Я не против доктора, но только в случае, если что-то пойдёт не так. – Когда у нас появилась Белочка, мы были очень юными, – одними губами произнёс Владислав. – Мало что понимали в жизни и людях. Поэтому к её появлению отнеслись несколько беззаботно. Сейчас нам уже больше тридцати… Кто знает, может, третьего ребёнка мы воспитаем по-другому? – Помнишь, какой крохотной была Белочка сразу после рождения? Барахталась, что-то мяукала. А я первое время даже дышать на неё боялась. – Да… Я никогда ранее не видел младенцев так близко. Дарья засмеялась. Как давно это было. Как недавно это было. – А давай детям как-нибудь торжественно сообщим? Правда, Белла уже знает. Я проболталась. – Конечно, – Владислав поцеловал изгиб изящной женской руки. – Только я не уверен, что они обрадуются. Они сейчас очень восприимчивы к любым переменам. – Если родится девочка, я бы хотела назвать её Калерией, в честь своей мамы. Я её совсем не помню, но знаю, что она была очень хорошей. А мальчика можно назвать в честь твоего отца; всё-таки, он много для нас сделал. – Да, ему это очень польстит. *** Дети были оповещены о скором пополнении в семье в полдень того же дня. Модест размазывал по лицу пыль, оставшуюся на руках после игр во дворе, и сопел, выражая обиду на родителей, отвлекших его от столь важного занятия, а Белла накручивала на палец прядь своих волос и внимательно смотрела на собравшихся. Она уже знала главную новость, но решила не выскакивать вперёд. – Ребята, у вас скоро будет брат или сестра, – на одном дыхании выпалил отец. – «И это всё?» – отразилось на лице Альберта, который, как и многие парни, был скуп на церемониальные эмоции. – Здорово! – вслух сказал он. – Но лучше брат. С сёстрами скучно. – Вот негодник! – пригрозила ему пальцем Белочка. – Мама, папа, поздравляю! Большая семья – это чудесно. Говоря это, девушка немного лукавила. Её внимание в этот момент было сосредоточено на взволнованном и даже грустном лице отца. Дарья распростёрла руки для объятий, и Модест сразу повис у неё на шее. Владислав вышел в коридор, а Белла, немного подумав, последовала за ним. – Пап, – позвала дочь, найдя отца стоящим у окна и смотрящим на заснеженный пейзаж. – Ты в порядке? – Всё хорошо. Я просто задумался. – Мне-то хоть не ври. О маме переживаешь? – Я хочу, чтобы ты правильно меня поняла! – спохватился Владислав. – Я очень люблю маму. Но она в последнее время такая слабенькая! Ей требуется покой… – Да что ты! Она только на первый взгляд хрупкая. А на самом деле – кремень! Модеста, вон, сама родила. Вы уже придумали, как назовёте ребёнка? – Девочку назовём в честь бабушки, Калерией. А мальчика – либо Константином, либо Эриком. *** Опасения Владислава не подтвердились. Беременность Дарьи нельзя было назвать ни тяжёлой, ни протекающей без последствий. Большую часть своего свободного времени молодая женщина спала; причём, могла уснуть в любом месте и положении. Она не усваивала тяжёлую пищу и просила лишь молоко и пюре. Её глаза быстро утомлялись от чтения, ходила она тише и часто присаживалась. – В землю врастаю, – изредка шутила Дарья, виновато глядя на мужа. – Что ты ерунду болтаешь? – отвечал тот. – Тебе что-нибудь принести? Владислав изо всех сил настраивал себя на лучшее. На то, что после рождения ребёнка с Дашенькой всё будет по-прежнему; что она перестанет спать на ходу и уставать от любой мелочи, что снова начнёт смеяться над его шутками и ворчать на Беллу и Модеста, что с новыми силами примется за так и не начавшийся ремонт… В январе Дарья разгребла хлам в дальней комнате, повесила там французские шторы из лёгкой ткани, принесла большую подушку, сшитую в виде медвежьей мордочки, и решила, что здесь будет детская. А потом можно будет заняться и интерьером коридора. Но в дальнейшем Владислав категорически запретил жене дышать пылью и краской, и поднимать что-либо тяжелее подушки или книги. Временами в душе у Оболенского шевелилась отвратительная в своей безысходности мысль: «Моя любимая… Она угасает». – Понимаешь, есть такой типаж… Женщина, несущая смерть, – однажды сказал ему отец. – Вот появляется она – и всё, пиши пропало. Либо ты изведёшь её, либо сам погибнешь. Но не стоит воспринимать мои слова буквально. Убить – это не всегда столкнуть с лестницы или подсыпать яд в напиток. Уничтожить можно и душевно. А Дарья была для Владислава сродни жизни. Он боялся её болезни так сильно, что даже ночами просыпался, чтобы осведомиться, не стало ли ей хуже. Дарья в ответ на вопросы мужа ворочалась и покашливала. Она уже привыкла к пробуждениям от прикосновений и близкого шёпота. А Владислав просто сидел рядом с ней и подолгу вглядывался в самое родное лицо на свете. Не покрыт ли лоб Дашеньки испариной? Не пересохли ли у неё губы? Не затекла ли шея? Не слишком ли жёсткая подушка? – Мне приснился плохой сон, – однажды призналась Дарья, подскочив на кровати. – Что такое? – сразу же встрепенулся Оболенский. – Тебе плохо? Что-нибудь болит? Замёрзла? – Нет, – она впервые за долгое время улыбнулась. – Всё в порядке, родной. Прости, что разбудила. К седьмой неделе беременности Дарья даже не появлялась в столовой и на кухне, потому что не выносила запахов некоторой еды. – Мам, что ты всё дома сидишь? – как-то спросил Модест, усевшись рядом со скучающей родительницей. – Тебе полезно гулять. Погода хорошая, давай в сад выйдем. – Не хочется, сынок. Я лучше почитаю, – но вскоре открытая книга покоилась на худых коленях, а сама Дарья спала, свесив руки с подлокотников. Владислав приказывал девкам ходить на цыпочках и сам готовил для жены пюре. Белла, поначалу рисовавшая в гостиной, быстро перебралась к нему в столовую. Разговаривать с отцом семейства стало затруднительно. Когда дети о чём-то его спрашивали, он машинально кивал головой и отвечал: «да, конечно», если не слышал в их фразах слов: «спички», «нож» и «свидание». Помимо прочего, старшему Оболенскому частенько приходилось пререкаться с крепостными. Ему постоянно казалось, что в помещении слишком холодно, хотя все остальные маялись от духоты. – Ни в коем случае нельзя допускать сквозняков, – шептал мужчина, натягивая плед на плечи возлюбленной. – Я прочитал, что на твоём сроке иногда хочется выпить чаю с солью или погрызть мел. Солёный чай на тумбочке, мел я пока убрал, если понадобится, скажи. Но Дарья даже не хотела подниматься с кровати. Умение мужа чувствовать надвигающуюся беду передалось и ей. Чёрт знает, где она свернула не туда, и почему так стремительно угасала. Возможно, дело было только в подорванном здоровье, но не исключено, что пришла расплата за грехи юности: за душегубство, грубость и ссоры. В сожительстве и плотской любви с Владиславом до брака Дарья не видела ничего неправильного, потому что знала, что их история – самое красивое, пылкое и искреннее, что могло произойти в этом мире. – Какое счастье, что мне довелось знать тебя! – часто вздыхала она, целуя избранника в раскрытую ладонь. – Ты – уникальный человек. – Я дурак, – Владислав ловил её запястья, вплотную приближал к своему лицу и проводил по коже длинными ресницами. Ласка редкая, немного коварная, почти невесомая. В первых числах марта залежавшийся снег и лёд сдали свои позиции. Природа наполнилась завораживающими звуками пробуждения. Оболенский немного успокоился. Теперь не было необходимости ежечасно приказывать девкам «запихивать побольше дров в чёртов камин» и следить за сквозняками. В его душе вспыхнула надежда; зиму пережили, а дальше будет легче. Дарья по-прежнему мало ела, много спала и полюбила нюхать сладости. От шоколада её воротило, но запах какао-бобов кружил ей голову. К тринадцатой неделе матери семейства захотелось понюхать прибитую дождём траву. Узнав об этом, Белла дождалась, когда пойдёт первый весенний дождь, нарвала целое лукошко травы и, промокшая, но безразмерно счастливая, принесла его маме со словами: «Вот, можешь нюхать!» В эти месяцы к поместью неоднократно приходил Сергей Аверьянов. Юноша наивно предполагал, что после того, как он поразил Беллу своей щедростью и музыкальным вкусом, та не сможет выкинуть его из головы. Но юная дворянка сразу после концерта убежала домой вместе с Невой, на прощание бросив: «Спасибо, я хорошо провела время». С тех пор она не искала с ним встреч, а Владислав Константинович лишь посмеивался, будто знал что-то важное, но не хотел говорить. Но однажды Аверьянову всё же удалось побеседовать со своей сердечной зазнобой. Он перехватил её, когда она вышла за пределы поместья. – Изабелла Владиславовна, что происходит? – напрямую спросил юный романтик. – Я Вас чем-то обидел? Если это так, пожалуйста, скажите. Мы всё обсудим, и я принесу извинения. – Вы можете думать что угодно, – наглость Серея вывела Изабеллу из себя. – Что я обижена на Вас, что намеренно Вас игнорирую, не замечаю… Но, пожалуйста, не нужно меня впредь вот так подлавливать около моего же дома. – Простите! – гладкие щёки Сергея залила алая краска. – Я не хотел Вам досаждать, клянусь. Но, поймите, с момента нашей последней встречи я чувствую себя прескверно. Вспыхнув, Белла решила во всём признаться: – Давайте откровенно. Вам нужны не дружеские, а именно романтические отношения со мной. Ваши чувства заметны невооружённым глазом. А я не хочу давать Вам мнимых надежд. Мы не сможем быть вместе, но дело, как бы банально это ни прозвучало, не в Вас. На том концерте я встретила другого человека, к которому прониклась глубокой симпатией. – Что? Но когда? Ведь Вы всё время были либо со мной, либо с той певицей. Неужели успели познакомиться с кем-то ещё? И сразу влюбились? – Да, влюбилась. Сергею и в голову не могло прийти, что Ева и была тем самым человеком. Он решил, что когда Изабелла убежала за цветами, её внимание привлёк какой-нибудь более проворный мужчина. – Хорошо, – парень не захотел всерьёз воспринимать симпатию Белочки к неизвестному горожанину. Он знал, что барышни её возраста очень восприимчивы. Скорее всего, через неделю-другую, Белла уже выбросит своего «возлюбленного» из головы. – Но Вы не против того, чтобы я изредка заходил к Вам? – Только в качестве приятеля. Приходите, и если я буду в добром расположении духа, то покажу Вам свои картины и старинные книги отца. *** К началу лета природа проснулась, и любой желающий мог наблюдать за её ростом и укреплением. В полях колосилась рожь, в садах набирали вес яблоки и груши, всё вокруг наполнялось зеленью, солнце поднялось высоко над горизонтом. В небе парили кучевые облака, изредка землю орошал дождь. Дни стали длиннее, а ночи – короче. Белла по-прежнему помнила Еву, но после четвёртого месяца сильная боль уступила место шлейфу тоски. Девушка загружала себя учёбой, но страдала от невозможности выговориться; её лучший собеседник в лице отца был слишком погружён в заботы о маме. Она узнавала последние новости о событиях в городе и всякий раз надеялась встретить объявление о концерте «надежды русской сцены», но этого не случалось. По истечению полугода, Белочка убедила себя, что всё происходящее – глупо и смешно. Ева давно жила своей жизнью, в которой её окружали множество друзей и поклонников, заботилась о дочери а, может, уже нашла для оной названного отца. Наверное, даже если они встретятся, певица лишь кивнёт ей со словами: «О, где-то я тебя видела». Но однажды, прогуливаясь по городу, Белла наткнулась на двух подвижных парней в смокингах. Они о чём-то переговаривались и тащили кипу газет. Бросив свою ношу возле здания гимназии, молодые люди ненадолго отошли. Пресса никогда особо не интересовала Белочку. Она бы прошла мимо, но её взгляд зацепился за один из заголовков, заставивших её наклониться и разорвать верёвки. Буквы с причудливым наклоном сплетались воедино и гласили о приезде в Москву молодого дарования с очаровательным сценическим именем. Белла втянула ртом воздух и закашлялась. – Девушка, что Вы делаете? – прозвучало за её спиной. – Это нельзя трогать! Отскочив от вороха вмиг ставших ненужными газет, Белла извинилась и побежала прочь. Её душу обдал приятный холодок предвкушения. – Папа! – завопила девушка, переступив порог родной усадьбы. – Иди скорее сюда! Никто не отзывался. Белла вспомнила, что с недавних пор крики в доме были под запретом, и прикусила язык. – Пап! – уже тише позвала она и пошла по коридору. – Где ты? – Чего ты кричишь? – вместо отца в дверном проёме столовой возник лохматый Модест. Недавно он нашёл в библиотеке пособие по ботанике и теперь мучил комнатные растения, надеясь вырастить из них что-то грандиозное. – Братик, ты отца не видел? – Он полчаса назад здесь был, – пожал плечами мальчик, а затем заорал во весь голос: – Папа! – Ты с ума сошёл?! – ужаснулась сестра. – Зачем голосишь, как на пожар?! – Кто тут орёт? – вопросил спускающийся по лестнице Владислав. – В этом доме только я могу орать. Модест, ты где так измазался? – Пап, мне надо с тобой поговорить! – выпалила Белочка. – Хорошо, давай. – Папа, подожди, – попросил Модест и вцепился в рукав отцовской рубашки. – Помнишь, ты говорил, что драгоценности в нашем дворе закапывают сбежавшие разбойники? Другим детям рассказывали о феях и зайчиках, но разбойники приходили только ко мне, и я искренне верил во всю эту историю. Ты делал это не просто так, да? Ты хотел, чтобы в будущем я стал археологом? Нашёл что-то великое? – Когда вырастешь, ты можешь быть кем угодно, – с улыбкой ответил Оболенский. – Я не стремлюсь заложить в вас фундамент будущей деятельности. Я лишь поддерживаю ваши нынешние интересы и стремления. – Папочка, мне, правда, очень нужно с тобой поговорить! – снова взмолилась Белла. – Пойдём в столовую, неугомонная. Девушка была заранее настроена на неблагоприятный исход беседы. Но попытаться стоило. – О чём ты хотела поговорить? – спросил отец семейства, сев за стол. – Через неделю в Москву приедет Ева. – Та девушка, что была у тебя в гостях около полугода назад? Но почему ты сообщила об этом с такой печальной интонацией? Я не собирался препятствовать вашему общению. – Ты не мог бы сходить со мной на концерт? – Зачем? Ты снова можешь пойти с Сергеем, он будет только рад. – Не хочу! Он мне совсем не интересен. Но и одна я пойти не могу, мне слишком боязно. – Если ты пойдёшь со мной, тебя просто не поймут, – Владиславу вдруг стало смешно. – На такие мероприятия обычно ходят в сопровождении друзей или кавалеров, но не родителей. – Да какое их собачье дело?! Если что, скажем, что ты мой жених. – Староват я для этой роли. Да и очень уж мы с тобой похожи внешне. – Папа, пожалуйста! – Изабелла готова была расплакаться. – Белочка, но как я оставлю маму? Ей в любой момент может стать плохо. Я из-за её болезни даже от большой роли в театре отказался. – Ох, папа, – дочь подняла на родителя щенячьи глаза. – С мамой останутся прислужники и Модест. – Давай договоримся так, – сдался Оболенский, – я схожу с тобой, но ненадолго. И только если ты заранее пообещаешь вернуться домой ровно в одиннадцать вечера. Не нужно расстраивать маму. Каждая твоя выходка – это седой волос на её голове. – Да куда там! Она ещё очень молода! – засмеялась Белла, и благодарный поцелуй обжёг впалую щёку отца. – Спасибо огромное! Ты не представляешь, что для меня сделал. *** Неделя показалась Белле бесконечной. Она рисовала, ела, спала, но ни на минуту не переставала ждать дня, когда вновь окажется в кабаке, в котором пахнет корицей и нельзя курить. В первый раз то заведение показалось юной барышне сомнительным, но сейчас она знала, что там – лучшее место на свете. Совсем скоро она вновь увидит Еву. Всё её прошлые опасения и невесёлые догадки улетучились как по мановению волшебной палочки. Да, мама говорила, что друзей нужно выбирать по себе, и если ты – пятнадцатилетняя пигалица благородного происхождения, то у тебя не может быть ничего общего со взрослой женщиной, гастролирующей по стране с ребёнком на руках. Но Белочка всегда считала возраст – простыми цифрами, а положение в обществе – ерундой, которой остальные придавали слишком большое значение. И вот настал заветный день. С самого утра юная барыня сидела как на иголках и постоянно поглядывала на отца, стараясь понять, не передумал ли тот сопровождать её. Владислав вёл себя как обычно, а к семи часам облачился в парадный смокинг, надушился и до блеска начистил свои серебряные цепи. – Как я выгляжу? – спросил он у дочери. – Ой, пап, как настоящий принц! В этот раз Белла решила одеться поскромнее, в тон наряда родителя. Ей порядком поднадоело, что на неё пялились все, кому не лень. Ещё не хватало, чтобы Ева подумала, что она какая-то бедовая девица, готовая строить глазки каждому встречному! Красавица надела чёрное платье ниже колен и аккуратные туфельки, а в качестве подарка своей сердечной зазнобе прихватила маленькое, но очень дорогое колечко. Дарья на новость о приезде подозрительной знакомой дочери отреагировала нейтрально. Скандалить у неё не было ни сил, ни желания. – Слабенькая совсем, – сказал Оболенский перед уходом, со щемящим сердцем погладив волосы женщины, в которой заключалось его прошлое, настоящее и будущее. – Тебе бы климат сменить, чистым воздухом подышать. Давай поедем в Южную Францию? Или хотя бы на Кавказ? Дарья сощурилась от близости его ладоней и замотала головой. Каждый их разговор о путешествиях заканчивался спором. Владислав говорил, что они так «ничего в жизни не увидят», и что «при их достатке глупо постоянно сидеть в четырёх стенах», но у молодой барыни каждая мысль о возможных поездках вызывала нервный тик. Она никогда особо не любила выходить из дома. Но после ссылки супруга такие слова, как «переезд», «путешествие», «отбытие», наипаче, стали заставлять её сжиматься в комок. Мир казался Дарье безопасным и уютным, только когда она сидела в знакомой комнате под одеялом, пила топлёное молоко и слушала рассказы Влада о детстве. А кто знал, что происходило за пределами забора и, тем более, за пределами империи? Дворянка не могла отделаться от мыслей, что с ней или Владом там что-то случится. Даже сейчас она в глубине души переживала за мужа и Белочку. Мало ли, что придёт в голову завсегдатаям кабака? Что уж говорить о поездках! – Что с нами может случиться? – недоумевал Владислав. – Я буду всё контролировать. Зато твоё здоровье подправим. Но жена упорно стояла на своём, а запихнуть её в купе первого класса, невзирая на слёзы и протесты, ему не позволяла совесть. – Вернусь через час, – заверил избранницу Оболенский. – Если что-то понадобится, сразу зови девок. И вентиляции не открывай, а то простудишься. *** И вот Оболенский, в компании дочери, на которую все присутствующие смотрели как на восьмое чудо света, сидел за первым столиком. По правде говоря, он уже сто лет никуда не выбирался. И ещё бы столько ни выбирался! – Чего-нибудь закажешь? – спросил мужчина у своей кровиночки, лениво листая меню. – Спасибо, пап, мне ничего не хочется, – Белла дрожала от нетерпения и не сводила глаз со сцены. – Да не волнуйся так. Нева всё равно не выйдет до момента, пока её не объявят. А я, пожалуй, выпью этот ярко-синий коктейль. – Нева, папа, – Белочка интонационно выделила первый слог. – Ты ударение не туда поставил! – Простите великодушно, – жеманно отозвался отец. Кабаки навевали на него неприятные воспоминания о своей юности и пьяных дебошах. Запах корицы кружил голову. – Вот сейчас объявят её, – зашептала Белла. – Да что такое, опять не то! – Почему же «не то»? Это очень даже интересно. – Да это дешёвый балаган! Ерунда! – напряжённо засопела девушка. Должно быть, отец не разбирался в искусстве, раз ему была интересна такая дрянь! – А вот Ева… – Простите, можно пригласить Вашу спутницу на танец? – вдруг спросил у Владислава подошедший к столику молодой человек приятной наружности. – Белла, пойдёшь? – улыбнулся дочери Оболенский. – Никуда я не пойду! – вспылила та. – Отец, скажите, чтобы он ушёл! – Изабелла, я тебя сегодня не узнаю! – Зачем они ко мне лезут! – продолжила бушевать барышня, едва юноша ушёл. – Псины сутулые! – Белочка! – Владислав укоризненно взглянул на свою кровиночку, но через секунду беззвучно рассмеялся. Вот вся в него, даже ругалась так же метко! – Спасибо, что пошёл со мной. – Я даже не жалею, – Владислав приподнял свой бокал. – Ну, за твою личную жизнь! – Пока моя личная жизнь настолько личная, что в ней присутствую только я, – засмеялась светловолосая красавица и взяла фужер с игристым вином. – Дожился! Пью какую-то дрянь в компании дочери. – Я уже ненавижу этого ведущего! – жемчужные глаза Изабеллы с ненавистью посмотрели на рослого мужчину в жакете. – Он объявляет кого угодно, но не её! Но в следующую секунду она подпрыгнула на стуле, словно ей в спину ткнули чем-то острым. По рядам прошёлся взволнованный шёпот. Крупные губы ведущего открылись, чтобы произнести самое прекрасное сценическое имя на всём белом свете. Белла вцепилась в руку отца. Если бы не разделяющая их поверхность стола, она бы вовсе повисла у него на шее. – Откуда у тебя такая хватка? – сдавленно спросил тот. – Папа, тише! Она сейчас выйдет. Нева долго не появлялась. Из-за кулис донеслись отрывистые реплики: «быстрее», «но она в таком состоянии» и «мы не можем отменить». А затем раздался звонкий смешок. «Молодое дарование» не вышло, а скорее выползло на сцену, попутно повалив декорации. Сегодня в Еве едва узнавалась та самая цветущая девушка с мелодичным голосом. Её одеяние было похоже на балахон бродяжки, каблук на одной туфельке был сломан, на хилых щеках виднелись разводы румян, а под глазами блестел толстый слой подводки. – Вот это твоя красавица захмелела, – присвистнул Владислав. – Как же она будет выступать? – Да как же это? Евочка! – ужаснулась Белла. – Добрейшего вечера! – проскандировала Ева. – Сейчас я попробую спеть вам песню «Лучи любви»; может, у меня получится. А может, и нет. – Пап, ей плохо! – Изабелла едва сдерживала слёзы. – Что же мы сидим? Мы должны помочь! – она уже хотела побежать на сцену, но отец удержал её за руку: – Не лезь, неугомонная. Я сам разберусь. – Что вы на меня так смотрите? – тем временем разорялась надежда русской сцены. – Осуждаете? А я напилась не просто так! Оболенский двинулся в гущу событий, наступая на ноги другим зрителям, расталкивая их локтями и бормоча: «я не хотел» и «простите». Он сам не до конца понимал, что и зачем делал. Ему не хотелось вмешиваться в дела кабацких певичек, наживать себе проблемы и тратить своё личное время. Но уж очень трогательно Белочка смотрела на Еву. Когда исполнительница начала заплетающимся языком объяснять, что она «личность широких взглядов», её вдруг схватил за руку отдалённо знакомый ей человек. – Прошу прощения за этот конфуз, – отрапортовал Оболенский. – Моя племянница немного перебрала с алкоголем, – говоря это, он понимал, что пути назад не будет; и, возможно, его заставят выплатить компенсацию за те затраты, что не окупились. Но ничего другого он попросту не успел придумать. – Я должен её забрать, пока она не наделала глупостей. – Позвольте! – возмутился выпрыгнувший из-за кулис ведущий. – Вы срываете программу! Люди, между прочим, деньги заплатили! – Денежные вопросы обговорим позже, – не меняясь в лице, кивнул Владислав. – Что Вы меня хватаете! – запротестовала Ева. – Уже родного дядю не узнала! – отплюнулся Оболенский и увлёк девушку со сцены. – Был бы у меня такой дядя, я бы не сидела в своей дыре… Нева беспорядочно смеялась. Происходящее её мало заботило. – Евочка! – выдохнула Белла, не зная, кого обнять в первую очередь: подругу или отца. – Выведи её на воздух, – скомандовал Владислав. – А ты куда? – Я обещал ведущему решить денежные вопросы. – Пап! – Изабелла схватила удаляющего родителя за рукав. Обернувшись через плечо, тот столкнулся с преисполненным благодарности взглядом. – Спасибо. Я для тебя всё сделаю. – Чтобы в одиннадцать дома была! Иначе в ближайшее время никуда не выйдешь. *** Белла потащила Еву к выходу, представляя себя героиней остросюжетного романа. Вокруг началось что-то невообразимое: люди топали, выкрикивали недовольства, несколько впечатлительных особ плакали, видимо, поняв, что вечер безнадёжно испорчен. Пробирающийся в гримёрную Владислав словил приступ болезненной ностальгии; когда-то именно такой гул поднялся в многоликой толпе после его слов у позорного столпа. – Ева, ты меня помнишь? – спросила Изабеллы у певицы, как только они оказались на улице. – Мы познакомились во время твоих прошлых гастролей. Ты была у меня дома, вместе с дочкой. – Помню, – на лице Невы появилась виноватая улыбка. – Ты ещё подарила мне гардении. – А я тебе и в этот раз цветы принесла! Но они остались в кабаке. – Тебе отвратительно моё поведение? – задала вопрос Ева, у которой из-за свежего воздуха начали понемногу проясниваться мысли. – Ты только не подумай, что я пьянчужка! – Я не думаю. Я так долго тебя ждала, – юная барыня прижала к своим разгорячённым щекам чужие прохладные пальчики. – И очень боялась, что ты больше не приедешь… – Здесь интересная публика. Только орут, как черти, – Ева спрятала голову в ладони, но затем вновь посмотрела на склонившуюся над ней подругу. – Я вернулась из-за тебя. – Из-за меня? – Я знала, что ты придёшь. Чужие очерченные губы вплотную приблизились к Белле, и та чуть не свалилась на землю, потому что настроилась на что угодно: на неловкие паузы, разговоры о жизни, глупые ужимки… Но никак не на столь активные действия! Впрочем, химия между ними была заметна ещё во время первой встречи. Но в этот момент совсем близко послышались крики каких-то парней: – Ева! Куда ты запропастилась, стерва? Думаешь, притащила сюда богатых родственничков и тебе всё с рук сойдёт? – Вернись, сучка! Ты подвела коллектив! – Бежим! – выпалила Ева и стиснула руку Белочки. – Но там мой отец! Они побежали, не разбирая дороги. Белла пару раз открывала рот, чтобы сказать, что уже не чувствует ног, но певица её не щадила. Перед глазами у обеих мелькали деревья, дома и люди. Юная дворянка была уверена, что с минуту на минуту выплюнет свои лёгкие, но Ева вдруг остановилась у цветочной лавки. – Мы оторвались… – прохрипела художница. – Пожалуйста… Я больше не могу… – Смотри, что придумала! – Ева пьяно захихикала и вдруг кинула в витрину увесистый булыжник, который ранее нашла на дороге. По окрестностям разнёсся звон битого стекла. Белочка машинально прикрыла голову. Господи, и что стало с её Евочкой?! Ведь она прониклась симпатией к совсем другой девушке – к своеобразной, немного надломленной, но вменяемой. А сейчас перед ней стояла та, от кого родители ей всегда советовали держаться подальше: пьющая дебоширка в дурацком наряде. Возможно, Ева всегда была такой. Чего ещё ожидать от девицы, которая с юношеского возраста была предоставлена самой себе, репетировала в подвалах и сожительствовала с наркоманом? А может, случилось что-то, что заставило её так вести себя? Тем временем исполнительница просунула руку в разбитую витрину и, наугад схватив один из букетов, протянула его своей спутнице. – Скорее сюда! – раздался окрик сзади. – Там что-то разбили! – Воры! – А ну, стоять! Голоса наскакивали друг на друга и единственное, что отпечаталось в памяти у Беллы, – скромные ромашки, едва различимые в свете полной луны. Она до последнего сжимала их в руке, как настоящее сокровище, пока как её вторая ладонь была стиснута пальцами возлюбленной. Бесконечный бег возобновился. Чтобы не останавливаться, Белочка представляла, что за ними гнались монстры, о которых ей в детстве читал отец: громадные, волосатые, с тремя руками и четырьмя ногами. А на самом деле, за ними гнались всего-навсего припозднившиеся крестьяне. Дворянка не заметила, как оказалась на крыше большого здания нового образца. Таких высоких домов в городе было совсем немного. Поняв, что можно отдохнуть, бедняжка свалилась на жёсткую поверхность. – Ох, несчастная… – голос спутницы донёсся до неё будто издалека. – Совсем я тебя загоняла. В следующий миг Белла начала удушливо кашлять; горло чесалось изнутри, хотелось пить. – Смотри, Белла! – позвала Ева. – Не хочу, – из последних сил промямлила юная барышня. – Ева, мне нужно домой. Ох, и достанется же ей от отца! Мало того, что вовремя не пришла домой, так ещё и ввязалась в отвратительную историю. – Конечно. Но сначала… Посмотри сюда, – певица указала пальцем на небо. Светловолосая красавица подняла голову. Да, там было на что посмотреть! Ночное полотно мерцало миллиардом жёлтых крупинок, заставляющих обывателей осознавать незначительность всего, что происходило в этом сумасшедшем мире. Чёрный бархат с потусторонним притяжением останавливал мысли. – Отец говорил, что самое красивое небо в сибирской глуши; что сначала оно кажется таким глубоким и бездонным, что становится страшно, но потом приходит понимание, что оно очень дружелюбное и мягкое. Зачем ты украла цветы? – Хотела сделать тебе подарок. Белла посмотрела на освещённые луной ромашки; такие же чистые и белые, как её волосы. Ранее она получала букеты только от Сергея и отца; непременно пышные и дорогие. Но именно этот букетик, скромный, украденный из цветочной лавки посреди звёздной ночи, был ей так мил, что щемило сердце. – Ты сумасшедшая! И в кого ты меня превратила? – Да, я совершенно сбрендила, – ничуть не смутилась Ева. – Рядом с тобой довольно трудно сохранять рассудок. Ты ведь пришла туда только за тем, чтобы посмотреть на меня? Во взгляде певицы не было насмешки или осуждения, чего так боялась Белочка. Молодая женщина просто была заинтересована и игрива. – Так получилось, что с момента твоего отъезда я жила лишь мыслями о нашей предстоящей встрече. Меня не интересовали прогулки, учёба и даже картины. Только ты… Если бы Нева услышала эти слова от любой другой девицы, то лишь в очередной раз убедилась бы в своём умении очаровывать обывательниц с первого взгляда. Надо же, ещё одна рыбка попалась в сети её карамельных волос и сладковатых духов! Но сейчас на лице певицы промелькнуло нечто похожее на сострадание. Белла даже смотрела на неё иначе – не с бешеным блеском в глазах, какой встречался у других поклонниц, а трепетно и обречённо. Ева поняла, что это – не просто симпатия и желание попробовать что-то новое. Это – искреннее и надолго. Она сняла со своих плеч бесформенный пиджак и укрыла им подрагивающую от ветра Белочку. И что ей делать с этой глупышкой? – Скажи, в какой момент ты поняла, что тебя привлекают девушки? – Я не знаю, – ответила Белочка, когда осознала, что отпираться бессмысленно. – У меня не случалось какого-то прозрения; чтобы я сидела-сидела и вдруг подумала: «Чёрт, хочу завести отношения с женщиной!» Наверное, я такой родилась. В детстве я ничем не отличалась от других девчушек. Разве что была очень замкнутой, и когда мои ровесницы переглядывались с мальчиками, оставалась в стороне. Родители были даже рады, что я со всем этим не торопилась. Несколько раз к нам в гости приходила женщина со своей дочкой тринадцати лет. И мне очень нравилось прикасаться к этой девочке: то руку ей на плечо положу, то по спине поглажу. Но опять же, я не чувствовала подвоха. Ведь другие девочки часто и в щёки друг друга целуют, и крепко обнимаются при встрече. Ева улыбнулась. Как раз с теми, кто не стеснялся объятий, долгих взглядов и поцелуйчиков в щёку, всё было «в порядке». Ибо они даже не думали о том, что в этом мог быть какой-то подтекст, помимо дружеского. – А потом… – Изабелла решила не уточнять, когда именно это было, потому что помнила, что наврала Еве о своём возрасте, – отец нашёл мне новую учительницу французского, молодую и симпатичную. Надеялся, что мы подружимся… А я в неё влюбилась; или подумала, что влюбилась. Всё закончилось, так и не начавшись. Мы поцеловались, а потом она заявила, что больше не придёт, потому что замужем, да и вообще, всё это – неправильно. Я пыталась с ней объясниться, но бесполезно. Оставалось смириться. Наклонившись к Белле, Ева достала из кармана пиджака трубку и закурила. – А сейчас ты её любишь? – Нет. Точно нет. – Хм… – Может, споёшь? – Спеть? – дым со смехом пошёл изо рта девушки. – Кажется, я своё уже отпела. – Глупости. Подумаешь, единственный раз не смогла выступить! Мы все – живые люди со своими слабостями. А что ты думаешь по поводу однополой любви? – Людям по природе не чуждо разнообразие, – Нева затягивалась, рассматривая свою собеседницу. – Открою тебе секрет, почти все девушки хотя бы раз целовались со своими лучшими подругами. – Правда? – расслабленно улыбнулась дворянка. – Конечно; чаще всего, по пьяни или ради интереса. А если мы говорим о глубоких чувствах, то тут всё сложнее. Люди почему-то уверены, что такие «необычные» союзы и рядом не могут стоять с тысячелетней моделью семьи, в которой присутствуют только мужчина и женщина. И знаешь… Часто всё так и есть. У меня было много любовниц, но ни одного серьёзного романа. Развлеклись на время моих гастролей, и всего доброго. Белла почувствовала боль в районе грудной клетки, которая затем переросла в безнадёжность. В ней словно погибла вера во что-то светлое. – А как родители относятся к твоим… предпочтениям? – последовал новый вопрос. – Или они не знают? – Знают. Отец для меня больше друг, чем воспитатель. Он меня во всём поддерживает и понимает. С мамой – противоположная история. Она не одобряет многого из того, что я люблю и делаю. Например, ей долгое время не нравились мои корсеты и яркий макияж. А потом она просто стала делать вид, что не замечает этого. И с моей любовью к девушкам, наверное, смирилась. А что по этому поводу думают твои напарники по сцене? – Да они сами не без грешка! – засмеялась Ева. – Например, у моего хорошего приятеля Алексея в юности была связь с соседом по комнате. Они даже обменивались какими-то драгоценностями, как символами своей любви. – А где Анечка? – вдруг осенило Беллу. – А с ним же и оставила. Он уже неоднократно за ней присматривал. Один из немногих, на кого можно положиться. – Можно положиться… – эхом отозвалась дворянка. Ева сдержала ухмылку. Тонкий палец стряхнул пепел с трубки. Ей никто не устраивал сцен ревности со времён смерти Эльфа. – У меня с ним ничего не было, – певица опустилась рядом и обняла маленькую аристократку. Какие у неё глаза! Так и хотелось утонуть в них! – Ты очень красивая. – Да ладно тебе, – Белочка залилась краской, но не отстранилась. – Не спорь. Я так и вижу тебя балериной или оперной дивой, – певица стремительно втянула в себя дым, сложив губы бантиком. – Слушай, а кто были те парни? Которые тебя искали? – Ерунда! После длительного перерыва собрала новую группу. На свою голову… Они протрезвеют и всё забудут. – Точно? – Не переживай, все парни – идиоты, – сказав это, Нева мысленно попросила прощения у покойного Валентина. – У меня столько врагов. Если на каждого внимание обращать, голова взорвётся. Белла содрогнулась. Очевидно, что её возлюбленная являлась костью в горле для всех бездарностей и организаторов концертов с дурной репутацией. – Даже если бы они попытались нам навредить, у них бы ничего не вышло, – Нева засунула руку во второй карман пиджака и извлекла оттуда что-то блестящее. Изабелла не сразу поняла, что это – небольшой складной нож. – Ты носишь эту штуку с собой? – Да. А как иначе? Иногда только нож, пистолет или булыжник могут спасти женщину, – заметив расширенные от страха глаза юной барышни, Ева поспешила спрятать опасную вещицу обратно. – А ведь мой отец когда-то сказал то же самое… – У нас дурное общество, в котором принято считать, что спасаться бегством – правильнее, чем давать отпор. Я, например, достаточно подкован и умею драться. Но в некоторых случаях даже мне не помешает иметь под рукой что-нибудь острое. – Но ведь не все такие смелые, – бормочет четырнадцатилетняя Белочка, обдумывая услышанное. – И не все хотят причинять боль другому человеку, пусть и в ответ. – А у нас мир такой: либо ты, либо тебя. И потом, отчаявшийся человек способен на многое. Загони крысу в угол, и она от безысходности набросится на тебя, – папа останавливается у подоконника. – Никогда не появляйся в малознакомых компаниях без острого или тяжёлого предмета. – И что бы ты сделала? – пересохшими от ветра губами прошептала художница. – Ну, если бы они нас догнали? Убила бы? – Нет, конечно! Но припугнула бы. – А вообще, хотелось кого-нибудь убить? – Всем когда-то хотелось, – уклончиво ответила певица. – Мне не хотелось. У меня нет врагов… – Мне даже жаль тебя, – ореховые глаза напротив вдруг грустно качнулись. – Мужчинам никогда не даст покоя твоя красота. Постоянно будут за тобой увиваться. – Да пошли они к чёртовой матери, – Белла попыталась дёрнуться, но Ева слишком крепко обнимала её за плечи. – Не ругайся, – пальцы Евы на миг коснулись чужих припухлых губ, а затем отпрянули, словно обжегшись. – Перед тобой очень сложно устоять. Ты ведь совсем принцесса – маленькая, нежная, светловолосая, капризная! Ты даже мне нравишься. – Правда? – Не веришь? Поцелуй меня. – Что? – Белла отползла назад, царапая ноги о шероховатую поверхность крыши. – Зачем? Ведь ты потом уйдёшь. Знаешь, я очень хочу настоящей любви; дарить себя до конца, доверять, поддерживать. Знать, что меня никому не отдадут, защитят от всего на свете. Хоть за тысячи километров хочу ждать и чувствовать, что меня ждут тоже. Но… Чужие пальцы с чуть огрубевшими подушечками прошлись по её щиколоткам, коленям и почти достигли бёдер. – А ты так уверена, что я уйду? – прямо в ухо ей зашептала Ева. Певица вдохнула запах чужих белокурых волос, и он оказался сродни весне с её душистыми цветами и распускающимися почками на деревьях. Изабелла уже ни в чём не была уверена. Через миг пахнущие табаком пальцы нежились в её ладони. Бегающие по венам ручейки крови рассыпали по рукам бисерные мурашки. – Моё сердце уже четвёртый год никто не мог растопить, – произнесла Ева, и Белочка заметила, какие удивительные у неё губы: когда певунья проводила по ним языком, они словно наливались нектаром. – А ты… наверное, смогла. – Да брось. – А я докажу! Честное слово! В следующую секунду Нева двинулась к краю крыши. Белочка вскочила на ноги, нож выпал из кармана пиджака, и этот звук и блеснувшая в темноте сталь вселили в неё нечеловеческий ужас. – Что ты делаешь?! И зачем они поднялись на такую высоту? Ведь Ева была пьяна и не отдавала отчёт своим действиям! Белла бросилась за ней. Она не видела, как певица остановилась у края, не переставая смеяться; не помнила, как сама достигла конца и чуть не рухнула, но вовремя вцепилась в руку своей спутницы; не осознавала, как плакала, повиснув на остром плече, пока Ева растирала её озябшие ладони и гладила напряжённую спину. – Прости меня, солнышко. Я просто пошутила, слышишь? Ты так испугалась, боже! – Да, испугалась, – кивнула Изабелла, в сознании которой они уже летели вниз, взявшись за руки и прощаясь со своими жизнями. – Но не за себя, а за тебя. Красавица-луна доминировала на чёрном бархате неба, проливая свет на макушки деревьев, крыши домов и двух влюблённых девушек, для которых во всей Вселенной не существовало никого, кроме друг друга. Вокруг было потрясающе тихо: ни разговоров, ни шума повозок, ни пения птиц. Но даже эта тишина была красноречивой. Ева попыталась поцелуями собрать бусинки слёз с юных щёк, а Белла вновь посмотрела в ореховые глаза напротив и провалилась в их глубину. Краски радуги растеклись по её лицу, разум больше не желал противиться неизбежному. Очерченные губы певицы коснулись хрупкой шеи. Юная особа ещё не до конца поняла, что произошло, но уже знала, что не могла думать ни о ком и ни о чём, кроме неё. Нева… Невушка… Нега. Такой чудесный псевдоним. Евочка – Еленочка… Прекраснейшая из женщин, к которой приезжали свататься цари и войны со всей Эллады; которую Аполлон вознёс на Олимп; чьё святилище, согласно легендам, находилось в Спарте, рядом с могилой Алкмана. Менелай выронил меч, увидев её обнажённой. Люди хотели побить её камнями, но увидели её лицо и побросали камни на землю. Незачем лукавить – Белла ждала этого момента. И вот Ева была совсем рядом. Её губы были удивительно нежными, а дыхание – обжигающим. Рука певицы легла на плечо юной барыни. В следующее мгновение их губы встретились. Изабелла широко распахнула глаза. Чужой язык требовательно коснулся её языка и исследовал полость рта. Всё-таки, поцелуи на крыше, когда вы полностью свободны и отрешены от мира, наполнены средневековой романтикой. Прямые пальцы заскользили по юному телу и проникли под платье. Ева давно не была новичком в этом деле – она всё делала с должной сноровкой, искусно и тягуче-медленно. Когда её ладонь добралась до самого низа, убрав в сторону бельё, изо рта Беллы впервые вырвался стон. Нева и подумать не могла, что её неожиданная возлюбленная носила такие незамысловатые комбинации! Она ожидала наткнуться на утончённый комплект белья и чулки на подвязках, но Беллу воротило от одного вида подобной пошлости. Глупенькая! Термобельё непонятного цвета и размера было создано для старых дев, а не для таких кошечек, как она. – Что мы делаем? – спросила Изабелла, когда одна из лямок платья уже скользила по её плечу. – Тсс. Тебе ведь нравится. Красавица не могла и не хотела давать отпор. Она таяла от осторожных прикосновений, предоставив своей возлюбленной полную свободу. Это было так изумительно, как лежать на берегу моря, ожидая, когда тела коснутся волны прибоя. Ева постелила на холодную поверхность пиджак и опустилась на колени, увлекая за собой партнёршу. Белокурая прелестница доверяла ей полностью: растерзать оную в клочья, или вознести до вершин удовольствия – решать только ей. Губы Евы стали спускаться ниже. Мраморное тело Изабеллы вытянулось в тугую струну, разрешая ласкать себя всеми запретными способами, на которые только хватит фантазии. Ночь была свежая, страстная, полная чего-то нового и потому прекрасного. В памяти у Евы навсегда отпечатались чужие капризные губы, пальцы с мягкими подушечками, сдерживаемые вздохи, серые глаза, просящие не прекращать начатое, усталый шёпот, шорох крон деревьев и полная луна, ставшая невольной свидетельницей потери непорочности нежной малышки. *** Она знала, что с этой чёртовой квартирой было что-то не так! А вернее, с её жильцами. Кудрявый паренёк с добродушной, на первый взгляд, улыбкой постоянно ходил в окровавленном халате. Иногда его лицо искажалось гримасой, от которой у Беллы тошнота подступала к горлу. Однажды она поделилась своими опасениями с дамой, живущей по соседству, но та лишь посмеялась ей в лицо и сказала, что Белла всё надумала, а этот жилец – очень милый молодой человек. Изабелла полдня металась по комнате, теряясь в догадках. Да что с ней не так?! И только увидев, что соседка нюхает подозрительный белый порошок, она всё поняла. На всякий случай барышня попробовала эту снежную пыль – на вкус та была приторной и воняла сыростью. Через пару минут у Изабеллы закружилась голова и зарябило в глазах. Она хотела попросить о помощи, но вокруг были лишь уроды, искусственно созданные тем самым «милым пареньком». Несколько лет назад от него, тогда ещё начинающего учёного, ушла любимая девушка. Обозлившись на весь белый свет, парень начал мстить. Он отлавливал припозднившихся горожан и превращал их в жутких, но безобидных монстров. Среди тех, кого запомнила Белочка, были женщина-слон, мальчик-утка и девушка с пятью руками. Целыми днями они выли, скрипели и плакали, жалуясь на свою судьбу. В итоге, Белле удалось добиться справедливости. Парня, которого, как оказалось, звали Алексеем, судили по всей строгости. На допросе он смеялся и произнёс фразу, от которой у всех присутствующих кровь застыла в жилах: – Я ещё вернусь. Изабелла сидела в дальнем углу, боясь попасться на глаза извергу, но тот всё равно её заметил. Он не стал на неё кричать, угрожать и обвинять. Лишь сказал: «Я люблю тебя». Звуки сдавленного кашля заставили юную барыню разлепить глаза. Она лежала на крыше, укрытая пиджаком и собственным платьем. Тьма вокруг синела, но ещё цеплялась за небосклон. Присмотревшись, можно было заметить тонкие лучи солнца. Белла приподнялась на локте. Внизу живота шевельнулась лёгкая боль. Ева сидела поодаль и курила так много, что её стройный силуэт был с трудом различим в дыме. Белочка потёрла веки и сладко потянулась. Певица повернулась к ней, замахала руками и рассеяла табачное облако. – Проснулась, Снежинка? – Евочка… – прошептала маленькая аристократка. – Мне холодно. Это было самое странное и прекрасное утро в её жизни. В круговерти начинающегося дня она обнимала себя за продрогшие плечи, наблюдала за рассеивающимся туманом и почему-то очень боялась, что он сотрёт или унесёт с собой их чувства. Нева плотнее укрыла её пиджаком; плохая замена пуховыми одеялу, но хоть что-то. Лёгкий поцелуй обжёг запёкшиеся розовые губы. Только сейчас Белла заметила, что пальцы её любовницы измазаны кровью. – Это что? – дрогнувшим голоском спросила она. Певица усмехнулась, не переставая любоваться чужим благородным лицом. По законам жанра, она, коварная соблазнительница, должна была терзаться муками совести, но нет, ничего подобного она не испытывала. Конечно, если бы у неё была возможность вернуться на полдня вперёд, она бы всё устроила по-другому: в тёплом доме, на большой кровати, в окружении роз и свечей. Но что сделано, то сделано. Возможно, сейчас Изабелла жалеет о случившемся, но чуть позже поймёт, что случайная любовница ей только помогла. Маленькая Снежинка – совсем кукольная девочка, красота которой сведёт с ума ещё ни одного молодого человека. Но уж лучше потерять невинность с Евой – странноватой, но опытной, чем с юнцом, который бы слюняво впивался в её губы, а после извинился бы за быстрое окончание. – Что ж ты мне сразу не сказала? – спросила Ева, вновь закурив. – Не сказала о чём? – Изабелла стала быстро надевать платье. Происходящее шло вразрез с её девичьими представлениями о событиях после первой «брачной» ночи. – Я думала, ты опытнее, – облако мутного дыма поднялось вверх. – А тебе нужно было, чтобы у меня до тебя была куча мужчин и женщин? – Нет, просто… Ведь это очень серьёзный шаг. И если тебе восемнадцать, то ты… Ты долго себя хранила. Ох, извини, Снежинка. Я что-то не то говорю. – Мне срочно нужно домой. Меня мама убьёт! – Ну, мама не убьёт. Она тебя любит. Хороша ночка-то была? – Ева хотела добавить «твоя первая, взрослая», но замолчала, увидев румянец на щеках любовницы. Белочка едва сдерживала слёзы: сказались переизбыток эмоций, страх перед предстоящим разговором с родителями, абсурдность происходящего и обида на предпоследний вопрос возлюбленной. Но врать она попросту не умела. – Да… Но я даже не думала, что ты решишься. – А ведь хотела? – Хотела… – Знаешь, я даже рада, что ранее у тебя никого не было. От одной мысли, что тебя мог кто-то коснуться, у меня сводит скулы. – Моя невинность должна была принадлежать только тебе. Ева до последнего гнала от себя мысли о влюблённости; насмехалась, игнорировала, душила; верила, что по-настоящему любила лишь отца своей дочери. А признаться самой себе в чувствах к первой встречной крохотной мышке означало бы конец разума. Но теперь она понимала, что без неё сломается; будет совсем не такой; превратится в бродячую собаку, с надеждой заглядывающую в глаза прохожим. – Ты – воплощение женственности и изящества. Просто сводишь меня с ума. – Евочка, – перехватив ладони певицы, художница накрыла их своими. – Я теперь себя как-то по-другому чувствую. И к тебе… что-то большее чувствую. Ещё не отойдя от шока, она рассматривала высокий подбородок, лоб с россыпью веснушек, глаза с необычным разрезом, втянутые щёки. Всё, чем она любовалась, впервые увидев исполнительницу на сцене, теперь было рядом. Всё можно было потрогать, погладить, поцеловать… – Ты, скорее всего, сейчас убежишь. Но я тебя люблю. Ни одна из прошлых любовниц ещё не признавалась Еве в любви настолько красиво – сидя на крыше и наблюдая за рассветом, пока волосы трепал проказник-ветер, а руки дрогли от прохлады. Взгляд певицы в считанные секунды успел насладиться миниатюрными ступнями, которые Белла быстро поджала под себя, и следами поцелуев на лебяжьей шее. Нева понимала, что эта её связь гораздо прочнее предыдущих. Но и куда недозволительней. Она – «кабацкая лярва» с лучшим вокалом, но не лучшей репутацией. Мещанка без роду и племени. Прожжённая жизнью дамочка, гастролирующая по стране с ребёнком на руках. А Белла – чистокровная аристократка. Очень молодая, порядочная и открытая, как белый лист. Даже если их отношения возможны, им придётся постоянно скрываться и сталкиваться со множеством проблем. Но что делать, если любовь, настигшая её, оказалась именно такой? Она достаточно настрадалась и ни за что не откажется от Снежинки. – Почему я должна убегать? Ты нужна мне. Ева вправду хотела постоянно слышать рокочущий голос, любоваться мягкими чертами лицами, наслаждаться ароматом ассирийских локонов, ощущать её каждой клеточкой тела и души, чувствовать на своей коже неумелые поглаживания, улетать от трепетных поцелуев куда-то, куда без неё попасть невозможно, делить с ней радости и горести, и знать, что даже если мир рухнет, она прижмётся губами к её шее, и всё будет в порядке. Нервные руки Евы сомкнулись на осиной талии Изабеллы. Водопад белокурых волос посыпался на грудь певицы. Припухлые губы ткнулись в шумно дышащий рот. – Ты вправду не собираешься оставлять меня? – Куда я денусь от своей маленькой женщины? – не переставая улыбаться, Ева рассматривала идеально скульптурированное, словно выбитое из мрамора, лицо возлюбленной. – Пойдём ко мне домой. Выпьем чаю, выспимся. Я покажу тебе свои новые картины. – Не сейчас. Мне нужно проверить, как там Анечка. Накормить её, искупать. Не беспокойся насчёт своих родителей, я придумаю, как прикрыть тебя перед ними. Изабелла усмехнулась. Какая наивность! Она сама не знала, как будет объяснять маме и папе своё ночное отсутствие. Вспомнив кое-что важное, барышня нащупала в кармане своего платья бархатную коробочку: – Евочка, закрой глаза. – Что ты задумала? – засмеялась певица. – Ну закрой! А вот теперь можешь открывать. Медные реснички Евы колыхнулись, ореховые глаза с изумлением посмотрели на камешек изумруда на изящном кольце. Белла подпёрла голову кулачком, ожидая реакции. – Ой, прелесть какая, – пролепетала Нева. – Я даже не знаю, что сказать. Ведь это очень дорого. Не стоило… – Да пустяки. Носи на здоровье. *** Ещё никогда Изабелле не было так неловко возвращаться в собственный дом. Она вновь чувствовала себя преступницей, которую с секунды на секунды должен был разразить гром. Наверное, совесть терзала бы её гораздо меньше, если бы всё не было настолько прекрасно. Но произошедшее на крыше разделило её жизнь на «до» и «после», открыв в ней женщину в самом лучшем смысле этого слова. Белла даже не осмелилась поднять глаз на Тимофея, который открыл перед ней двери. На часах было около шести утра. Она знала, что нужно быть тихой, как мышка. Сейчас она прошмыгнёт в свою комнату, а когда проснутся родители, скажет им, что вернулась ночью и сразу легла спать. Да, врать своим самым близким людям – отвратительно, но это ложь во благо. А может, наоборот, сказать всё как есть? Да, встретила прекрасную девушку. Влюбилась по уши и провела с ней лучшую ночь в своей жизни. И пусть родители потом делают с ней что угодно; хоть на костре сжигают! – Боже мой, какие люди! – вдруг раздался насмешливый голос, заставивший Белочку подпрыгнуть на месте. – И без охраны! А что же Вы не предупредили, что почтите нас своим присутствуем? Барышня увидела, как к ней приближается отец. – Чего ты так подкрадываешься? – спросила она. – Здравствуй, Изабелла, – прохладным тоном ответил глава семьи. – Да вот, спустился напомнить о себе. Я – твой папа: тот человек, который всё твоё детство носил тебя на руках, обучал письменности, счёту и манерам, которые, как мы видим, тебе не пригодились, пропускал через себя все твои болезни и стал для тебя лучшим другом. Помнишь такого? – Пап… – Белла расслабленно улыбнулась. Если родитель язвил, значит, всё было не так плохо. – А ещё у тебя есть мама: та женщина, что вынашивала тебя девять месяцев, несколько часов рожала в муках, кормила, не спускала с тебя глаз, а всю прошедшую ночь не спала из-за твоего отсутствия. Помнишь её? – Папа, я… Владислав сделал останавливающий жест ладонью, а потом прошёлся по коридору, рассматривая картины. Изабелла стояла ни живая ни мёртвая. Лучше бы папа на неё накричал или даже отвесил пощёчину! Но именно его спокойствие заставляло её покрываться мурашками. Не человек, а кремень! Но один чёрт знал, что у него на уме. Возможно, через минуту он крикнет: «Я тебя породил, я тебя и убью!» и пустит в неё пулю. Владислав тем временем остановился у репродукции одной из картин: – Расскажи-ка мне, Изабелла, какую тайну хранит в себе улыбка известной на весь мир Джоконды? Юная леди приоткрыла рот от неожиданности. – Что молчишь? Не знаешь? Белочка хорошо разбиралась в живописи и в любой другой день ответила бы на вопрос родителя. Но сейчас мысли в её голове отказывались собираться в кучу. – Джоконда менялась, словно настоящая женщина. Известно, что выражение её лица изначально было другим… – Папа, хватит! – Раз твои познания в области шедевров живописи потерпели крах, расскажи, где ты провела прошлую ночь? Мне будет очень интересно послушать. – Я гуляла. – А если честно ответить? Оболенский понимал, что их беседа будет олицетворением пословицы «нашла коса на камень». Его кровиночка не так проста, как казалось, и вряд ли отступит. Но и он не лыком шит. Дворянин решился на крайние меры и посмотрел на дочь зарекомендовавшим себя «гипнотическим» взглядом. Изабелла обессиленно опустилась в стоящее поблизости кресло. – Пап, да ничего такого… – Смотри мне в глаза, – не меняясь в лице, потребовал Владислав. – Я встретила свою любовь. – Любовь? В который раз? – Эта девушка… Она невероятная. Мы гуляли, разговаривали. Ничего не было, если ты об этом… – Да-да. Именно когда «ничего не было» приходят домой под утро с глуповатой улыбкой. – Я знаю всё, что ты хочешь мне сказать! – Белле вдруг стало обидно. – Что я бестолковая, неблагодарная… – А ещё язва, – кивнул отец. – Я понимаю, что моё поведение отвратительно, и готова понести заслуженное наказание: не выходить из дома на протяжении длительного времени, взвалить на себя дополнительные уроки… Это уже ты сам решишь. Да хоть за волосы меня оттаскай! – Изабелла, ты действительно думаешь, что я – деспот, способный на такие зверства в отношении родной дочери? Или ханжа, не понимающий прелестей юношеской влюблённости? Ты знаешь, что наши отношения всегда были своеобразными: больше дружескими, чем родственными. Не так давно я понял, что неправильно поставил себя перед тобой и Модестом. Но уже ничего не изменишь. Твою выходку я воспринял не как подростковый протест, а как предательство очень близкого мне человека. Мы договаривались. Ты пообещала вернуться домой в одиннадцать… Владислав отчасти завидовал отцам, которым наплевать: мол, ребёнок дома – хорошо. Ребёнок припозднился – тоже ничего страшного. Но в нём постоянно говорили ответственность и любовь. – Прости, папа. Я больше никогда так не поступлю, – всхлипнула Белочка. Ей хотелось закричать во весь голос, но на втором этаже спала мама. – Только не держи на меня зла. – Что ты плачешь, дурёха? – глава семьи не желал затевать скандал только потому, что с Дарьей всё обошлось. Его любимая жена не получила очередной нервный срыв. – Я прощаю тебя. Но в последний раз. Ещё одна такая выходка – и мы будем разговаривать иначе. *** – Влад, родной, подойди сюда, пожалуйста. Владислав остановился в дверном проёме, вопросительно посмотрев на жену. Его насторожила её взволнованная интонация. Сегодня Дашенька проснулась раньше, чем обычно; позавтракала оладьями с вареньем, а не, как всегда, кефиром и яблоком, а потом случилось то, отчего на лице у Оболенского появилась улыбка до ушей – она сообщила, что хочет продолжить ремонт, ведь «иначе дело с мёртвой точки никогда не сдвинется, а ей рожать через пару месяцев». – Ты куда-то убрал деньги, отложенные на покупку мебели в детскую? – Я? – наморщил лоб молодой мужчина. – О каких деньгах ты говоришь? Где они лежали? – Здесь, – Дарья указала на резную шкатулку, которую затем перевернула вверх дном, продемонстрировав, что та пуста. – Речь идёт о двух тысячах. Владислав, во-первых, впервые видел эту шкатулку, а, во-вторых, и подумать не мог, что его жена, обычно не имеющая привычки копить, вдруг сделала неприкосновенный запас. – Но если ты не брал, тогда кто? Дарья попыталась вспомнить, кто, кроме них, в последние дни появлялся в спальне. Дети сюда не заходили без особой необходимости, девок она не впускала. А вот Тимофей накануне приходил, чтобы починить вентиляции. – Думаешь, их украли? – спросил Владислав. Такой поворот не укладывался в его голове. В усадьбе не мог завестись вор! Даже когда он, будучи семнадцатилетним разгильдяем, возвращался домой под утро и засыпал сном пьяного праведника прямо за столом, крепостные не спрятали себе в карман ни одного рубля или серебряного столового прибора. Хотя, казалось бы, что мешало? В таком состоянии он бы не шелохнулся, даже если бы его начали раздевать. – В спальню не заходил никто, кроме нас и Тимофея, – сказала Дарья. – Думаешь, это его рук дело? Бред какой-то, – Владислав поверил бы скорее в то, что Павел Первый был женщиной. Нет, его старый друг не способен на такую подлость! Да и зачем Тимофею деньги? Он всё равно ел и одевался за счёт господина. – Я ничего не думаю и не утверждаю. Я просто озвучила факт. Владислав вдруг услышал позади шлепающие шаги босых ног, обернулся и сразу встретился взглядом с дочерью, на лице которой застыл страх неминуемого наказания. – Совсем забыл, – произнёс он. – Да, я взял эти деньги, чтобы… купить шёлк для штор в коридор. – Ты вздумал покрывать Тимофея? – вздёрнула соболиные бровки Дарья. – Тимофей ни при чём, – Оболенский безупречно отыграл миролюбие, граничащее с блаженной глупостью. – Как ты могла такое подумать о друге нашей семьи? Просто я захотел сделать тебе сюрприз, вот и взял первые попавшиеся деньги, а потом убрал в карман и забыл. Сейчас принесу обратно. Извини, что заставил тебя волноваться. – Как можно было об этом забыть?! – молодая барыня вспыхнула, но быстро утихла. Всё-таки, её муж, как и большинство творческих людей, часто был очень рассеян. Белла несколько секунд стояла неподвижно, а затем пулей побежала в свою комнату. – Не приноси их, не надо, – продолжила Дарья. – Лучше купи шёлк, как и планировал. А на мебель я возьму другие деньги. – Вот и замечательно, – кивнул Владислав и поцеловал жену в уголок губ. – Я зайду к дочери. Со вчерашнего вечера её не видел, соскучился. *** Отец семейства застал свою любимицу за недвусмысленным занятием: правой рукой та застёгивала пуговицы на кофточке, а левой – пыталась открыть окно, приговаривая: «Медведь тебя заешь!» Владислав остановился поодаль, не желая мешать очаровательному действу. Когда окно поддалось, и дочь высунула голову на улицу, он кашлянул; галантно, но так громко, что у неё волосы встали дыбом. – Далеко собрались, юная леди? Изабелла вновь почувствовала себя героиней остросюжетного детектива. Её застали с поличным, и теперь оставалось либо сдаться, подняв руки, либо завершить начатое, выпрыгнув в окно. – Второй этаж, дочка. Неудачное приземление никто не отменял. Белла часто поддавалась мнимым страхам: когда страшишься того, чего не знаешь, и не понимаешь. Но сейчас сковавший её по рукам и ногам ужас был другим. Она чётко осознавала, чего боялась, и что за этим могло последовать. Да и куда она побежит? У неё даже друзей нет. Понимая, что выбора не осталось, девушка отошла от окна. – Ничего не хочешь мне рассказать? – Спасибо, папа. – За что? – За то, что не сказал маме… – Не сказал маме, что у нас выросла гнусная воришка? – Отец, пожалуйста… – Белла подняла голову. Самые родные глаза вмиг стали чужими. – Я просто привык называть вещи своими именами. – Честное слово, всё должно было быть не так! – барышня возвысила голос на несколько децибел. – Я бы вернула эти деньги! Я планировала продать что-нибудь из своих вещей. – У тебя появилась торговая жилка? Надо же, какую деловую даму я воспитал! Мне интересно, а как бы ты отреагировала, если бы я наказал невиновного? – Я бы этого не допустила! У меня и в мыслях не было кого-то подставлять! Я не думала, что мама так скоро обнаружит пропажу. Ведь ремонт давно стоял на месте… Белочка готова была до последнего растягивать диалог, отвечать на какие угодно вопросы, кроме главного: зачем ей понадобилась такая сумма? Она знала, что отец её не поймёт. – Не заговаривай мне зубы, – разбил её надежды папа. – Куда ты дела две тысячи? – Я захотела сделать Еве подарок … – девушка более не смогла сдерживаться. Слёзы хлынули по щекам мощным потоком. – Особенный… Чтобы она запомнила меня на всю жизнь. Она готова была встать на колени – и, наверное, учитывая серьезность её провинности, это бы не выглядело глупым, – но ей не позволяла природная гордость. Страх имеет тысячи лиц. Но это напускное разнообразие. И корень у него один, который порождают наши мысли, продукты ума. – Сделала? – сорвалось с бесстрастных губ Оболенского. Изабелла тряслась, как в лихорадке. Это не должно было случиться! – Я ей колечко подарила, – промямлила она, окончательно растеряв внутренние силы. – То есть, едва знакомая тебе девушка носит на пальце… – Владислав запнулся, подбирая подходящее выражение. «Половину состояния» – прозвучало бы неправдоподобно. – Сумму, на которую твоя мама хотела купить мебель в детскую комнату? – Ну я ведь сказала, что всё верну! Ты меня будто не слышишь! Владислав глубоко задумался. Он ненавидел фразы из разряда: «пока живёшь в моем доме – живи по моим правилам» и «сначала заработай на вещи, а потом распоряжайся ими». Это унизительно для ребёнка и недостойно для родителя. Мамы и папы обязаны предоставлять своим чадам жильё и всё необходимое. Но если поведение дочери перешло все границы, почему бы и ему не переступить через свои принципы? – Допустим, ты хотела продать свои платья. А ты узнала, хочу ли я, чтобы купленные мною для любимой дочери наряды попали в руки какого-то лавочника? И озадачусь ли я приобретением нового платья, узнав, что тебе нечего надеть на праздник? – Но ведь это мои вещи. В чём ты меня обвиняешь? В том, что не я на них заработала? У Оболенского не было ответа на данный вопрос. Он снова почувствовал себя самым отвратительным мужем, отцом и человеком на свете. Как так вышло? Почему его любимица свернула не туда? В какой момент он за ней не уследил? – Ты что с собой делаешь, а? – его голос ударил Белочку, как раскалённый хлыст. – Папа, пожалуйста… Я раскаиваюсь. Если бы у меня не получилось продать свои вещи, я бы попозже во всём призналась. Белла буквально возненавидела себя. Что она натворила, стерва такая?! Ева сегодня здесь, а завтра её с собаками не найдёшь! Закончит гастроли и уедет дальше собирать возле себя поклонниц и оплакивать старые ошибки. А вот родители – навсегда. Отец не откажется от неё, даже если она приобретёт статус главного позора семьи. Зачем она подорвала доверие человека, в котором – всё её детство? – Как ты не поймёшь, что дело не в деньгах! И не в кольце! – в этих фразах Владислава была скрыта вся тоска мира. – Я для тебя другого будущего хотел! Я думал, что ты будешь волевой, сильной, свободной! Думал, что тебе будет плевать на всех! – контрольный удар. Так, чтоб сразу наповал. – Я и предположить не мог, что ты в пятнадцать лет забросишь учёбу и будешь возвращаться домой в шесть утра, пахнущая табаком и дешёвым одеколоном! – Я не собираюсь бросать учёбу! – Да, конечно, – глухо процедил родитель. – Не смеши меня, пожалуйста. Тем более, я и подумать не мог, что ты будешь воровать деньги… – Пап, это не воровство! Мы же семья. – А это не оправдание. Наоборот, ещё один камень в твой огород. Я тебе рассказывал о своей юности. В пятнадцать лет я был тем ещё паршивцем. Мне постоянно нужны были деньги на алкоголь, краски и подарки беспутным девицам. Но я у отца ни копейки без разрешения не взял! Занимал у знакомых, потрошил свои отложенные с незапамятных времён сбережения, но воровать, да ещё у папы, – никогда! Виски девушки сдавило, спину выгнуло дугой. Внутри всё оборвалось и застыло. – Вот я и пополнила список детей, не оправдавших надежд своих родителей… – Только не нужно говорить, что ты не просила тебя рожать. Терпеть не могу этот глупейший аргумент, на который по непонятным причинам часто молится всё подрастающее поколение. – Не буду. Прости, папа. Прости, что я не такая прилежная, какой ты бы хотел меня видеть. Прости, что твои старания оказались напрасными. Но у вас с мамой есть Модест, а совсем скоро родится младший ребёнок. Вы ещё сможете вырастить достойных людей. А я… Ну что я? В семье не без урода. – «Да плевать мне на других!» – чуть не вырвалось у Владислава. Всё-таки это было не так. Он любил сына и, конечно, будет любить третьего ребёнка. Но Белочка навсегда останется для него особенной; за неё сердце кровью обливалось сильнее, чем за остальных. – Изабелла! Куда ты пошла? Я не договорил! – спохватился отец семейства, когда дочь на ватных ногах вышла из комнаты. Миновав коридор, Белла быстро оказалась в ванной и достала из шкафчика одно из бритвенных лезвий. Руки тряслись и, наверное, будет очень трудно попасть по венам. Но Белла уже чувствовала себя мёртвой. Рыдания душили настолько, что она едва смогла закрыть дверь. – Какого чёрта ты там делаешь? – выкрикнул оставшийся снаружи Владислав. – Открой сейчас же! Лезвие вонзилось в покрытую мелкой сеточкой кровеносных сосудов кожу. Белочка подавила крик. Казалось, во всём мире исчезло тепло, а на смену ему пришла боль. Ей бы отрезвиться, но тщетно. Невозможно собраться с мыслями, когда почти теряешь сознание от вида крови! Оставалось лишь ждать неизвестно чего; когда отец выломает дверь, когда инстинкт самосохранения заставит обмотать руку полотенцем или же… когда сердце перестанет работать. Но ожидание было недолгим. – Белочка! – вбежавший Владислав прижал дочь к себе, оглядываясь на лучи полуденного солнца, бьющие в маленькое окошко. – Что ты творишь, дурочка! Больше всего он боялся, что сейчас в дверном проёме возникнет Дарья с резонным вопросом: «А что здесь происходит?» – Тише, тише, – зашептал мужчина, почти на ощупь ища аптечку. – Мы маме ничего не скажем. Она думает, что это я взял деньги. Подарила кольцо, и бог с ним! Не обратно же забирать. – Я хотела сделать Еве подарок, – пробормотала Белла, слабо отбиваясь и продолжая глотать слёзы. – Я бы вернула, пап… Честно… Прости… – Нельзя так делать, маленькая, – Владислав нашёл самодельные бинты и перевязал израненное запястье дочери. – Вот так. Возможно, он поступал неправильно, и ответственный родитель не отреагировал бы на столь явную манипуляцию наследницы. Но, во-первых, каждый подросток – немного манипулятор, а во-вторых, разве можно было оставаться сдержанным и строгим, когда твой ребёнок истекал кровью? Он сам в пятнадцать лет закатывал концерты, о которых его отец до сих пор вспоминал с улыбкой. Однажды он заявил, что пойдёт вешаться. Но поблизости не было ничего, кроме шарфа. – Ну и ладно, на этом петлю сделаю! – заявил юноша. Он уже всё приготовил и ожидал, что отец сейчас рассыплется в извинениях, но тот лишь закатил глаза и, сдержав ухмылку, произнёс: – Влад, я так устал от всего этого! Прекращай заниматься ерундой и иди поешь пирога. – Да мы тысячу детских отремонтируем. И штор на всю Москву нашьём, – выдохнул молодой мужчина и вывел дочь из ванны. Холод и мрак рассеялись. В коридоре было светло и уютно. Оказавшись в своей комнате, Белочка обессиленно рухнула на подушки. – Пап, пожалуйста, не запрещай мне общаться с Евой. Я не знаю, что с нами будет дальше, но сейчас она – главная радость в моей жизни. Оболенский кинул на свою кровиночку грустный взгляд. Она повзрослела слишком рано! – Твоя любительница приторных ароматов знает, что тебе всего пятнадцать лет? Что тебе нужно думать об учёбе и не огорчать родителей? – Не знает. Я сказала, что мне восемнадцать. Но это ведь ничего не меняет! Я не планирую ничего… такого. Я просто хочу дружить с ней, общаться… – Прекрати врать, слушать тошно. Отношения, которые начались со лжи… Замечательно! – А ей ведь негде остановиться, – Белла до последнего не хотела говорить об этом. Но вдруг не будет возможности удачнее? – Я не хочу, чтобы она уезжала. Пап, можно она останется у нас? Она очень спокойная и аккуратная! – Сразу нет, – на этот раз Оболенский даже не дослушал арию наследницы. – Это ты сейчас так сладко поёшь: не стеснит, не навредит. А через месяц-другой начнутся перебранки. Мама с твоей пассией точно не уживётся, а я метаться между двух огней не хочу. У меня с появлением третьего ребёнка и так забот прибавится. – А что же делать, пап? Я не могу её отпустить! – девушка едва не перешла на крик. – Ты взяла на себя слишком много, – в голосе отца не было ни одобрения, ни осуждения; он просто констатировал факты, – и не исключено, что в дальнейшем горько пожалеешь об этом. Но раз ты считаешь себя достаточно взрослой для того, чтобы посещать концерты, гулять всю ночь и, тем более, жить со своей любимой девушкой, то не останавливайся на полпути. Будь до конца серьёзным и самостоятельным человеком, тогда и отношение со стороны к тебе будет другим. Заработай хотя бы часть тех денег, что ранее взяла без разрешения; помоги Еве найти дом на время. Неподалёку от нас живёт одинокая старушка, думаю, она будет не против подселить к себе приличную девушку с ребёнком. – Заработать? Ты серьёзно? – А что тебя удивляет? Сейчас в любой организации нужны рабочие руки. Например, можно мыть полы в библиотеке. – Папа, я, твоя дочь, чистокровная аристократка… буду мыть полы? Где такое видано? – Изабелле захотелось сказать: «Да ну тебя!» и уйти, не дослушав этот абсурд. – А в чём дело? Корона упадёт? А где видано, чтобы дети воровали деньги у родителей? Конечно, ты можешь найти более солидную работу. Я в шестнадцать лет некоторое время рисовал портреты посетителей одного кабака; получалось криво, потому что времени было мало, но людям нравилось и деньги платили. А вообще, я считаю, что любой труд заслуживает уважения. Белочка мысленно в который раз прокляла свою идею с дорогим подарком. Ведь она могла бы преподнести Еве что-нибудь из своих украшений, и никто бы ничего не заметил! – Я надеюсь, ты понимаешь, что дело не в деньгах. Если бы ты у меня их нормально попросила – я бы, возможно, дал добро. Но проучить тебя необходимо. Поэтому… Оболенская Изабелла Владиславовна приговаривается к двум месяцам исправительных работ! – последнюю фразу Владислав продекламировал нарочито-исполинским тоном. – Я уже всё поняла! – всхлипнула дочь. – Прекращай канючить, взрослые люди так не поступают. Тем более, ты недавно сама сетовала, что в свои пятнадцать ещё не сделала ничего значимого. Вот, займёшься делом, начнёшь себя уважать. Разговор окончен. *** – Ты не загулялась ли, королевна? Молодой человек лет двадцати лежал на драном матрасе, закинув ноги в тяжёлых ботинках на стену, с которой сыпалась побелка. Смоляная челка падала ему на глаза, осанистое тело было облачено в костюм, состоящий из плотно сидящей рубашки и штанов кремового цвета. На шее и запястьях малоизвестного музыканта болтались деревянные браслеты и кулоны. – И тебе доброе утро, Лёша. А в чём дело? – поздоровалась Ева и обняла выбежавшую ей навстречу дочь. – А ни в чём! – не повышая голоса, но с явным недовольством отозвался парень. – Посмотрите-ка на неё! Сплавила ребёнка и гуляет. А что у тебя вид такой потасканный? – фыркнул он, едва Нева прошла в комнату. – Прекрати говорить гадости! – возмутилась девушка и запустила в друга найденной среди хлама подушкой. – Не потеряла хватку-то? – продолжал смеяться Лёша, пока Ева, пройдя в ванную, умывала лицо холодной водой из ведра. – Изабелла – не такая! У нас пока ничего не было. Мы с ней просто разговаривали и гуляли. – Изабелла? Англичанка, что ли? Ева помыла руки, прошла на кухню и взяла лежащую на столе сдобную булочку. – Да ладно, я всё понимаю, – смягчился парнишка. – Я ведь тоже человек. – Да… И ты человек, и я человек. Все мы люди. Ты Анечку кормил? – Да, мы кашу ели, – ответила за своего временного попечителя Анюта. – Я, между прочим, в воспитатели не нанимался, – проворчал Лёша. – У меня на вчерашний вечер были другие планы. – Какие? В потолок смотреть? – Ой, насмешничай сколько угодно! Кстати, к тебе Гера приходила. – Какая она тебе Гера? – покривила лицо Ева, вспомнив весёленькую, простенькую тётку, связь с которой была её очередной концертной ошибкой. – Её Людой зовут. Интересно, кто ей сообщил, у кого я остановилась? – Понятия не имею. Может, сама догадалась. Она тебя ко мне ещё в прошлый раз ревновала. – А что ей нужно-то? Если ещё раз придёт, можешь послать её куда подальше, я разрешаю. – Больше, чем твой образ жизни, меня поражает твоё отношение к людям, – задумчиво промолвил Алексей. – Ты сначала привечаешь около себя неплохих, в общем-то, женщин и мужчин, а потом отталкиваешь их. А ещё говоришь, что любишь своих поклонников, но на одном из концертов выкинула все их подарки! – Как человек, выросший в семье медработника, ты пытаешься меня лечить, – откликнулась Ева, попутно размешивая ложку земляничного варенья в кружке воды. – Только этого делать не нужно, я здорова. А подарки я тогда не выкинула, а оставила в гримёрной, потому что мне было просто-напросто некуда их забрать. – Ой, проще со стеной разговаривать! – Слушай, мне неловко просить, но можешь ещё полдня за Анютой присмотреть? – Ева, знаешь что… – начал молодой человек, но быстро замолчал. В целом, девочка не доставляла ему неудобств; обычно она просто сидела на матрасе, клеила что-то из коробок и слушала, как он разучивал новую музыку. – Я вернусь часа через три. Понимаю, что тебе это претит… – Ладно уж. Но не забывай, что дольше чем на пару дней, я вам дать приют не смогу. Извини, Ева, я привык к одиночеству. – Конечно-конечно, Лёш! На пару дней, как и договаривались! Ева понятия не имела, что будет делать, когда истекут «гостеприимные» дни. Изначально она планировала вернуться в родной посёлок, но обстоятельства сложились самым неожиданным образом. Теперь её здесь держала Белла. Может, они вместе что-нибудь придумают? – Кстати, смотри, что у меня есть! – вдруг воскликнул Алексей и извлёк из-под матраса народный музыкальный инструмент. – Гусли! Каково, а? – Мне не нравится их звучание, – сморщила носик певица, когда компаньон наиграл нехитрую мелодию, прославляющую масленицу. Анечка залилась смехом. Она давным-давно привыкла к многочисленным знакомым мамы и быстро находила с ними общий язык. В очередной раз просыпаясь в окружении курящих мужчин и женщин в ярких одеждах, девочка не пугалась, лишь оглядывалась по сторонам и думала, что будет дальше. Все приятели Евы были своеобразными, но интересными людьми. Девушка знала, что им можно доверять, и что дочка, оставленная под присмотром паренька с гуслями или дамы, шляпа которой больше, чем голова, находилась в безопасности. Девочка росла артистичным полиглотом – знала несколько иностранных приветствий, комплиментов и даже ругательств, пробовала петь частушки и до колик в животе смеялась над пьяными танцами или ссорами маминых друзей. Например, она надолго запомнила розовощёкую, пахнущую сладкой выпечкой тётю Машу. Мама отправлялась на концерты, а она, Анечка, оставалась с этой добродушной дамой, которая любила усаживать её на свои мягкие колени, кружить по комнате и петь ей песни на итальянском языке. Лёшку Аня знала несколько месяцев. Этот парень вёл обособленную жизнь, не любил шумные компании, играл на нескольких музыкальных инструментах и самостоятельно мастерил украшения из дерева. Он так понравился Анюте, что однажды она даже назвала его папой. Юноша в ответ смущённо засмеялся, а Ева позже объяснила дочери, что никаких родственных связей с этим человеком у неё нет. – Отец Анечки умер до её рождения, – уже потом рассказала певица Алексею. – Хороший был человек. Красивый… Но очень слабый. Меня безразмерно любил. Но вот счастья нам бог не отсыпал; видимо, забыл. – Царство небесное, – кивнул в ответ парень и чокнулся с собеседницей стаканами. – Наверное, ему там лучше. *** На одном из столов городской библиотеки остались следы вчерашней творческой деятельности кого-то из молодёжи: сломанные карандаши, изрисованные бумажки и крошки от булочек. И, по правде говоря, Белле совсем не хотелось всё это убирать. Она всегда считала, что в таком беспорядке есть особый уют. – Ну, папа! – выпалила девушка, проведя влажной тряпкой по деревянной поверхности. – Я ему это припомню! Работа была из разряда «не бей лежачего», но Белле не давал покоя тот факт, что она тратила своё драгоценное время на уборку в библиотеке, в которой до этого даже не появлялась, а в их домашней библиотеке, где она проводила каждые выходные, творилось чёрт знает что! – Почему вы стоите не в алфавитном порядке? – удивилась светловолосая красавица, увидев сочинения Роберта Геррика рядом со стихами Николаса Бретона. – Сейчас поправим. Она никогда не считала разговоры с книгами или другими предметами чем-то странным. – Ага! – вдруг раздался окрик из ниоткуда. Изабелла выронила из рук один из томов и нос к носу столкнулась с Евой. – Вот зараза! Напугала до полусмерти! – Так вот, где ты теперь работаешь, – улыбнулась певица, пройдясь среди полок. – Настоящий рай для всезнаек! Шок отступил, на лице Беллы созрела всепрощающая улыбка. Она ломала голову над тем, почему возлюбленная не оставила ей свой временный адрес, и где теперь её искать, даже хотела прийти в кабак и расспросить людей. А Ева уже на следующий день сама разыскала её; наверное, пришла в усадьбу и поговорила с её родителями. – Боже мой! Ты здесь, – пробормотала Белочка. Как мало ей, оказывается, нужно для счастья! – Как видишь, – отозвалась Ева и достала из сумки что-то завёрнутое в полотенце. – Я принесла тебе обед. А то родители сослали тебя на исправительные работы, а о питании, наверняка, не позаботились. – Это ты приготовила? Для меня? – Конечно. А для кого ещё-то? Раньше Белла плохо понимала, что такое нежность. Но сейчас почувствовала. Это – что-то невесомое, не поддающее литературным приёмам, неизведанное; что-то, что чувствует слепой котёнок, осторожно льнущий к тёплому животу матери-кошки. Папа говорил, что не умел готовить до тех пор, пока в его жизни ни появилась мама, которая оказалась очень привередливой в питании: то пересолено, то недосолено, то приторно, то жирно, то «здесь лук, а я его не буду есть!» Они сменили несколько кухарок, но мама по-прежнему воротила нос. А на последних месяцах её беременности папа сам взял на себя роль повара; и то ли любимая жена не хотела его обижать, то ли его супы и тушёные овощи впрямь были достойны похвалы, но ела она с удовольствием. Белочка обедала совсем недавно, но набросилась на угощение с таким азартом, словно голодала месяц: – Ух ты! Картофельное пюре и салат! Как раз то, что я люблю! Ева понимала, что это лесть, ведь маленькая аристократка привыкла к гастрономическим изыскам. Но ей всё равно было приятно. Белла вонзила вилку в блюдо и разместилась на ступеньках стремянки, предназначенной для взятия книг с верхних полок. И всё-таки в поведении Невы было что-то подозрительное. Художница ожидала, что после случившегося на крыше их новая встреча будет более бурной; что Ева сожмёт её в объятиях, поцелует, а то и повторно признается в любви. Ведь тогда она показала себя очень темпераментной и смелой. А что же случилось теперь? – Какая ты восхитительная, – губы Невы подёрнулись медовой улыбкой. – Только зачем ты начала наше знакомство с такого мелкого вранья? Изабелла подняла на неё испуганный взгляд. Чёрт возьми, теперь всё понятно! – Это из-за моего возраста, да? Тебе отец рассказал? Ева, ну… Какая, в конце концов, разница! Это же просто цифры! К тому же, я всегда опережала своих сверстников в развитии. А если я накрашу глаза и завью волосы, то и выглядеть буду лет на девятнадцать! – Ну, не отец, а мать. Да не суть, – Ева взяла драматическую паузу. – А дело, моя милая, в том, что ты – ещё совсем ребёнок. Белла почувствовала себя так, будто стоит на эшафоте, и в следующую секунду ей вынесут приговор. – Евочка, я поступала по ситуации. Ты понравилась мне с той самой секунды, как я впервые увидела тебя на сцене. Но потом я поняла, что ты – совсем взрослая девушка, у которой уже есть дочь. Что я могла сказать? «Здравствуй, я пятнадцатилетняя пигалица?» Но ведь тогда ты бы не стала со мной общаться! А если бы и стала, то только по-дружески. – А что плохого в том, что наши отношения развивались бы не так стремительно? – Что за ерунду ты несёшь?! – юная красавица поперхнулась кусочком огурца. – По-твоему, в том, что между нами произошло, я виновата?! – Во-первых, сбавь тон, – промолвила собеседница, выделяя каждое слово. – Во-вторых, разве я тебя в чём-то обвиняла? Вовсе нет. Оборвавшийся разговор был похож на прерывание песни перед припевом. Тишина ударила в виски, как при резком перепаде давления. – Ну что, давай! – заключила Изабелла, иронично хлопнув в ладоши. – Говори, что у нас ничего не получится, что ты жалеешь о доставленной мне боли, и хочешь, чтобы я поскорее тебя забыла. Я готова. Только, пожалуйста, не нужно играть на моих нервах. Расходимся, значит, расходимся. Она сама удивилась, как хладнокровно и «по-взрослому» прозвучали её слова. Будто у неё за плечами было уже несколько расставаний. – Я действительно появилась в твоей жизни слишком стремительно, – протянула Ева, разглядывая причудливый орнамент на свитере возлюбленной. Сколько у неё образов! И в каждом – своя изюминка. – Даже бесцеремонно. Тебе нужно было время, чтобы разобраться в самой себе. – Не решай за меня, что мне нужно! Научись думать только за себя и проблем поубавится. Вот ты сейчас уйдёшь… А дальше что, Ев? Всё заново? Подвалы, старая музыкальная аппаратура, множественные пустые знакомства? Посмотри правде в глаза и ответь: ты сама этого хочешь? Тебе не надоело? Не кажется, что пришла пора изменить жизнь в лучшую сторону; очнуться и перестать прозябать? Ева отшатнулась. Мел, который она взяла, чтобы нарисовать на стене что-нибудь незаметное, выпал из рук. Слова возлюбленной причинили ей настоящую боль. Но стоило только представить, что она наплюёт на предрассудки, чужие мнения и разницу в возрасте, и останется в Москве, как по всему её телу разлилось тепло, от которого загнулись пальцы на ногах и защекотало в носу. Нева знала, что сможет прекратить всё это: порвать с любовницами, не пить на концертах, не дерзить незнакомцам… Но только если Снежинка будет рядом. – Ладно, я не хочу тебя поучать, – сказала Белочка, поняв, что пауза затянулась. – Не доросла, да? Ты уже сыграла огромную роль в моей жизни. Еленочка… – Что? – Ева вмиг ревностно вздёрнула брови. – Какая Елена? Перепутала меня со своей бывшей пассией? Очень приятно! – Мне кажется, я до тебя вообще никого не знала, – грустно улыбнулась Изабелла и схватилась за тряпку. В помещении стемнело, рабочий день близился к завершению. – Я просто назвала тебя именем прекраснейшей из женщин. – Какой ещё прекраснейшей из женщин? – Елена Троянская, знаешь такую? Героиня древнегреческой мифологии. Божество, если тебе так больше нравится. Из-за её красоты, по легенде, развязалась самая знаменитая война тех времён. – Я слышала про Троянскую войну, – подтвердила певица, – но о какой-то прекраснейшей женщине… Перестань! – она вдруг залилась краской и закрыла лицо ладонями. – Я никогда не была красавицей! – Когда человек по-настоящему влюблён, он не замечает внешние недостатки партнёра, даже если таковые имеются. Для меня ты – идеальна. – Помнишь наш разговор на крыше? Хотя глупый вопрос! Я сказала, что никуда не денусь от своей маленькой женщины. И я привыкла держать своё слово. – А я не хочу, чтобы ты оставалась со мной лишь из-за чувства ответственности. – А ещё я сказала, что люблю тебя. И за эти несколько часов ничего не изменилось. Не изменится и через несколько месяцев, и через несколько лет. Ева посмотрела в серые глаза аристократки и захотела сказать ещё что-то важное. Но, увы, она – певица, а не писательница, и не очень сильна в красивых словах. – То есть, ты останешься здесь? – уточнила Изабелла, чувствуя, как ускоряются удары её сердца. – В Москве? – Ранее мне не удавалось нигде не зацепиться. Но теперь Москва – единственное местечко, где у меня что-то есть. И это «что-то» – солнышко в лице моей милой девочки. Ты права. Если я уеду, то ещё несколько лет буду лить слёзы по своей неудавшейся любви. А ты надолго одна не останешься. Многие уже сейчас готовы бросить весь мир к твоим маленьким ножкам. Наверное, мне придётся изо дня в день прикладывать немало усилий, чтобы отваживать от тебя всяких идиотов. Но я тебя никому не отдам. Скулы Беллы покрыл румянец. Её душа вмиг расцвела, но что-то мешало ей отдаться чувствам. – Я бы попросила родителей приютить тебя и Аню, но, боюсь, это бесполезно… Барышня не договорила, потому что в этот момент Ева поцеловала её так, как делала, кажется, всё в жизни: мастерски, крепко и изящно. Юная особа с небывалой застенчивостью коснулась чужого подбородка, а после с трудом отняла губы и оставила поцелуй в основании пахнущей духами шеи. – Не здесь, Евочка… Есть вариант пожить у кого-нибудь за деньги. На нашей улице живёт одинокая старушка. Можно поговорить с ней. – Не переживай за меня, Снежинка. Я сама найду жильё. – Мы с тобой будем часто видеться. А через некоторое время я, возможно, уговорю родителей… Ева нетерпеливо хрустнула пальцами. Изабелла была такой смущённой и чистой, что у неё замирало дыхание. Не здесь? А кто им, собственно, помешает? – Знаешь, я нашла тут одну очень интересную книгу, – произнесла певица, одной рукой сжав тонкое чужое запястье, а второй – вцепившись в свитер с причудливым орнаментом. Белла не сразу поняла, как оказалась прижатой к одному из стеллажей. – Что ты делаешь? – чуть испуганно пробормотала она. Библиотека всегда являлась для неё сакральным местом, где можно сосредоточиться на учёбе, унестись в другую реальность, открыв интересную книгу, познакомиться с хорошими людьми, но уж точно не предаваться всяким непотребствам! – Ева, пожалуйста… Мне нужно работать. Первое прикосновение губ певицы было лёгким, будто взмах крыла бабочки. Пахнущие табаком руки быстро опустились на неокрепшие плечи. – Не нужно… – уже не так уверенно пролепетала Белочка, задержав замешкавшийся взор на уютных креслах для чтения и красивых подсвечниках. Но Ева знала, что ей хватит и пяти минут. Ведь несмотря на свою стеснительность, Снежная королева была довольно темпераментной. Вряд ли с ней кто-то говорил на запретные темы, поэтому её энергия не нашла выхода раньше и теперь снисходила во всём своём великолепии. Нежная малышка теряла голову даже от обыкновенных поцелуев. Одной рукой Нева удержала партнёршу за талию, словно успокаивая, а вторая тем временем достигла обратной стороны чужих бёдер, убрала в сторону бельё и начала совершать нежные круговые движения. Белла почувствовала, как её пробила дрожь. Она попыталась поцеловать возлюбленную, но губы Евы жили собственной жизнью, орошая поцелуями её шею. Певица умела ласкать деликатно, но настойчиво и искусно. Очень скоро светловолосая красавица почувствовала, что ноги её почти не держат. Поняв это, Ева посадила Белочку на стеллаж, с которого сразу упали несколько книг. Но сама дворянка не обратила на это внимания; её взор и разум были затуманены истомой. Ева продолжила нежнейшую игру. И ещё через пару минут, заметив, что алебастровые щёчки аристократки покрыл румянец, словно от кусачего мороза, а припухлые губы вбирают в себя воздух столь быстро, что становятся сухими, придала движениям и поцелуям интенсивности. – Девочка моя… Маленькая принцесса… Изабелла прикусила ладонь и скатилась на пол, увлекая за собой труды Карамзина. На долю секунды в её голове будто что-то щёлкнуло и мир перестал существовать. Снаружи послышались шаги. Облачко книжной пыли поднялось вверх. – Ева, ты… сумасшедшая, – кое-как вымолвила дворянка. Белоснежные волосы прилипли к разгорячённому личику, что сделало её совсем юной и беззащитной. – Я всего лишь наказала тебя за ложь и дерзкие слова в свой адрес, – на лице сладкоголосой певуньи созрела самодовольная улыбка. В её ореховых глазах плескалось желание, но держалась она на удивление спокойно. Белочка одёрнула юбку, поправила ненавистные чулки и потянулась к книге, с обложки которой на неё осуждающе смотрел крупнейший русский литератор эпохи сентиментализма. *** На седьмом месяце беременности Дарья почувствовала резко увеличенную нагрузку на поясницу. Также стали периодически появляться схваткообразные боли, о которых молодая женщина предпочитала молчать. Она старалась почаще открывать окна, есть побольше фруктов и черпать положительные эмоции из разговоров с детьми. От Владислава, погружённого в заботы и зарывшегося в медицинские справочники, в плане общения было мало толку. Он не отпускал всем привычных шуток, реже улыбался и сильно страдал от недосыпа. В глубине души мужчина понимал, что его поведение похоже паранойю, но предчувствие чего-то нехорошего долбило его в виски, как назойливый дятел. Белла уже на полном серьёзе боялась, что отец сойдёт с ума, но попытки убедить оного в том, что всё будет хорошо, ни к чему не приводили. По началу остававшийся беззаботным Модест вскоре тоже прочувствовал гнетущую атмосферу в доме. Старшая сестра строго-настрого запретила ему досаждать родителям и советовала по любому вопросу обращаться к ней. Именно так мальчик и делал. Заботы о брате отвлекли Изабеллу от собственной любовной истории. Она пристроила Еву в дом той самой бабушки, но виделись они не так часто, как им обеим хотелось бы. Поначалу Ева решила, что юная дворянка охладела к ней. Возможно, их связь казалась Изабелле запретной и сладкой, только пока о ней никто не знал, а теперь барышня поняла, что это всё ей не так уж и нужно. Но опасения певицы были напрасными. Белла любила её всё так же искренне, как раньше, но была слишком занята. На следующую ночь любви Нева настраивала Изабеллу гораздо дольше. Пришлось выложить половину бюджета на роскошные простыни и восковые свечи, наглухо зашторить окна и разлить красное вино по фужерам. Раньше Еву воротило от подобной пошловатой романтики, но теперь даже самые банальные вещи открывались для неё с другой стороны. Под утро она наблюдала, как прелестное создание спит, обнимая подушку, перебирала длинные белоснежные локоны, гладила тощие плечи и с улыбкой вспоминала, как ещё час назад избранница извивалась в её объятиях и кусала свои ладони. Что до Владислава, то ещё через месяц вся возможная информация о беременности и родах отскакивала у него от зубов. По ночам ему снились жуткие картины преждевременных схваток жены и вскоре он начал срываться на всех домочадцев, кроме, собственно, Дашеньки. Однажды утром мужчина, как обычно, вышел в столовую и одарил пьющую чай дочь максимально недружелюбным взглядом. – Пап, ты бы отдохнул немного, – несмело заметила Белочка. – Кто это тут разговорился? Я сам решу, что мне делать. – Но я ведь о тебе беспокоюсь. – С каких пор ты меня поучать вздумала? Лучше бы за братом присмотрела. – Я заходила к нему двадцать минут назад. Но если нужно, ещё зайду. – Вот и зайди! – несмотря на затуманенность сознания, Владислав не переставал любовался утончённостью и красотой своей наследницы. Вот какую барышню вырастали. Всем на зависть! – Вот и зайду. Чего ты бормочешь, как старый дед? – Вот и зайди! Займись делом. А то только прошмандовок возле себя собираешь. – Папа! – Шестнадцать лет папа. Всё, не зли меня. После Оболенский пошёл в супружескую спальню. Дашенька дремала, держа на коленях стопку старых писем. Подойдя ближе, он взял в руки одно из посланий. «…Ты была и остаёшься для меня всем. Моей маленькой растрёпанной Ведьмочкой…» Он писал это десять лет назад. И с тех пор ничего не изменилось. Она – всё, о чём только можно мечтать. Сдержав слёзы нежности, Оболенский уткнулся лицом в волосы цвета туши на кончике кисти, которой самурай пишет свой дзисэй – последнее хайку перед боем. На девятом месяце Дарья ощутила полный комплект недомоганий: изжогу, судороги в ногах, мигрень. Дремота сошла, уступив место бессоннице. Владислав отсыпался днём, а ночью старался подольше поговорить с женой. Почему-то ему было очень важно вдоволь наговориться с ней. Он словно знал, что потом не придётся. Мужчина спрашивал избранницу о таких незначительных вещах, что та даже удивлялась: какая ему разница, что она думала об этой ерунде? Но супруг был готов записывать каждую её фразу; он просил её рассказать о своих старых снах, любимых книгах детства, нелепых происшествиях. Дарья смеялась, говорила, что он уже знает о ней всё, что возможно, но дополняла старые истории новыми подробностями. Для гостей вход в усадьбу был закрыт. Даже учителя приходили реже и ненадолго, что породило среди соседей новые слухи о том, что «ироды Оболенские даже не считают нужным дать своим детям достойное образование». Изабелла встречалась с Евой в доме старушки, где певице и Ане была отведена небольшая, но уютная комнатка. Новые жильцы понравились пожилой леди: Нева не приводила на чужую территорию кого попало, не разбрасывала свои вещи, не скандалила, а если возвращалась с концертов поздней ночью, то старалась быть тихой. Анечка, напротив, временами была очень шумным, но понятливым ребёнком. Сергей, долгое время протаптывающий дорогу к усадьбе Оболенских, в итоге был вынужден сдаться. Изабелла не проявляла к нему интереса, но самым горьким было даже не это; если бы он знал, что сердце юной барышни свободно, то мог бы ждать ответных чувств сколько угодно. Но, увы, глаза Белочки уже пылали любовным азартом к кому-то другому. Помимо Аверьянова, к поместью некоторое время приходили другие молодые люди, но Оболенский, с разрешения дочери, слал оных к чёртовой матери. *** Закулисье театра – место, где невероятная лёгкость актёров сменялась скинутыми в угол туфлями и возгласами: «Мои бедные лодыжки!» и «Как же хочется есть!» Это достойно отдельной истории под названием «Жизнь на кончиках пальцев». Или на острие ножа? Владислав не был актёром, но значительная часть его жизни была связана с творчеством: картинами, поэзией, декорациями. Его единственная значимой ролью стала роль Принца Гамлета в трагедии Шекспира. Обычно постановки в том театре не отличались изяществом и оригинальностью, да и зрителей приходило не так много, но тот день запомнили все; а особенно – напарники Оболенского по сцене, которые первыми поздравили дворянскую семью с прибавлением. Даже спустя много лет у Беллы будут храниться зарисовки отца в образе Принца. И однажды она напишет на обратной стороне одной из них: «Мой лучший друг. Наверное, глупо просить тебя вернуться. Мёртвых тревожить нельзя. Но пожалуйста… Я так скучаю по тебе. Пожалуйста». Сейчас же карандаш из толчёного алебастра с красителем оставлял след на изогнутых белёсых бровях; роль Принца требовала, чтобы брови были черны, а ещё, чтобы глаза, не прорезанные миндалиной, визуально удлинились. Владислав толком не осознавал, что это происходило именно с ним. Всё казалось не до конца ушедшим сном; когда ты открываешь глаза, чувствуя тяжесть в голове и ломоту в конечностях, тёплые ступни встречаются с прохладой пола, ноздри нехотя втягивают сырой воздух, а сознание прорезает понимание того, что безделье до четырёх утра было плохой затеей, и теперь тебе придётся весь день пребывать в состоянии тягостной полудрёмы. – Абсолютно безвредная для лица краска, – проговорила рыжеволосая гримёрша, орудуя кисточкой. – Смесь чернил и розовой воды. Владислав понятия не имел, что такое розовая вода, но всё равно кивнул. Четыре дня назад в его имение нагрянули актёры из местной труппы. Они что-то наперебой рассказывали друг другу и смеялись. Тимофей назвал их сороками, у Беллы от шума разболелась голова, а Владислав засиял, словно медный самовар, как только понял, что они от него хотят. Постановку трагедии Шекспира очень долго переносили; то из-за затянувшейся подготовки, то из-за гриппа, по вине которого один за другим выбыли из строя шесть актёров. Но неделю назад произошла вишенка на торте: деятель искусства, выбранный для главной роли, – резвый двадцатипятилетний Андрей – ушёл в запой, поводом для которого послужила свадьба его лучшего друга. Перенести премьеру ребята не могли: люди были оповещены, афиши вывешены. Поэтому нужно было заменить Андрея кем-нибудь другим, причём как можно скорее. Вот молодые люди и вспомнили об артистичном блондине в длинном фраке. Пока они убеждали Оболенского, что «не так страшен чёрт, как его малюют», что немногочисленным зрителям всё равно, кто будет в главной роли, да и вообще, у них – не знаменитый театр в центре Петербурга, на сцене которого нужно выкладываться до талого, сам дворянин ощущал огромный душевный подъём. Он хорошо знал эту трагедию и был уверен, что справится. Ему хватило бы одной репетиции, но ребята настояли на трёх длиною в пять часов. И когда мужчина взошёл на сцену и провозгласил: «Так создан мир; что живо, то умрёт, и вслед за жизнью в вечность отойдёт!», они не смогли сказать ничего, кроме: – Боже, где Вы были раньше?! Молодые артисты видели настоящую беду в личностях с огромным потенциалом и талантом, который, увы, абсолютно не реализован. Владислав имел все шансы оставить свой след в истории. В нём столько мятежа, мягких полутонов, красок и, что немаловажно, трудолюбия! Но он расходовал эти ценнейшие ресурсы на семейную жизнь, отодвинув на задний план свои мечты. – Если бы он так рано не женился и не обзавёлся детьми, через восемьдесят лет о нём писали бы в учебниках литературы и истории, – грустно сказал длинноволосый парень. – А ещё через пятьдесят лет такие, как мы, спорили бы между собой о том, кому на сцене достанется роль легендарного Владислава Оболенского. – Владислав Константинович – глоток свежего воздуха среди посредственностей, которых в их гениальности убедили собственные родители, и бездарей, путающих трагикомедию с феерией, – вторил ему напарник. – Но при этом он так прост и скромен, что меня берёт оторопь! Печально, что он предпочёл бытовые заботы всенародному признанию. Но, значит, он счастлив и без этого. Да, Оболенский не жалел о своём выборе. И даже сейчас думал об оставшейся дома жене. Сама Дарья чувствовала за собой огромную вину. Она тоже считала, что такие люди, как её супруг, должны ежедневно принимать цветы от поклонников и беседовать с журналистами, а не решать проблемы домочадцев. А если Владиславу всё же удавалось выйти из тени и реализовать себя в чём-то творческом, она радовалась этому даже больше, чем он сам. – Я пойду с тобой. Не каждый день муж играет на сцене! – распалялась темноволосая красавица, когда новоявленный Гамлет собирался в театр. – Нельзя, – отказывался тот. – Тебе рожать со дня на день! Лучше поспи. – Вот противный! Я и так целыми днями сплю. Но с таким же успехом можно было спорить с камнем на дороге. Поэтому вскоре Оболенский оставил Дашеньку под присмотром дочери и ушёл, пообещав вернуться к вечеру. – Ещё есть коричневая краска, – тем временем щебетала гримёрша. – Ею намазывают область под глазами, чтобы придать им блеск. Но Вам это ни к чему. Ваш взор и так очень воодушевлён! Сегодняшнее одеяние Владислава напоминало сюртук с загнутыми внутрь полами; высокий, закруглённый вокруг шеи воротник, прилегающие обороты… Сначала мужчину беспокоил один факт – поклонники трагедии считали, что Принцу Датскому было не больше двадцати пяти лет, а ему, не очень опытному актёру, уже больше тридцати. Но позже он понял, что это не бросалось в глаза. – Выход через пять минут! Светловолосый дворянин в последний раз оглянулся на краски, цветной картон, косметику и другие мещанские декорации. А затем вспомнил, как в шестнадцать лет играл какого-то гадкого прихвостня. (В чём угодно приходилось участвовать, лишь бы не чувствовать себя бесполезным!) Тогда у него был жуткий кашель, а из-за выкуренной накануне марихуаны раскалывалась голова. Поэтому во время постановки ему приходилось четыре раза убегать за кулисы, умываться, пить успокоительные и возвращаться. – С богом! Не подведите нас, – попросила гримёрша. – Может, хоть с Вашей помощью наш театр встанет с колен. – Будем надеяться, – уклончиво ответил Владислав. Перед выходом на сцену каждый артист настраивался по своему. Одним нужно было побыть наедине с собой и помолчать, другие черпали энергию из разговоров с приятелями. Но Оболенский всё делал по принципу: «ой, это как в холодную воду войти – раз и всё: сначала страшно, потом отпускает». У него не было ни мандража, ни особого волнения. Аристократ просто дождался, пока потухнет свет, и вылетел на сцену. *** Тем временем Дарья переступила порог театра. Хотя этому предшествовал её двухчасовой спор с дочерью и сборы, в которых приняли участие не только дети, но и прислужницы. – Мама, что же Вам не сидится дома? – распалялась юная барышня, которой было неловко обращаться к родительнице на «ты» в присутствии кого-то ещё. – Отец ведь просил Вас остаться дома! Не дойдёте никуда, родите по дороге! – По моим подсчётам, до родов ещё две недели, а то и больше, – не отступала мать. – Я и так все эти месяцы только и делала, что спала и ела. Я всё равно планировала на днях отправиться на прогулку. И тут такой замечательный повод! – Вы думаете, я не хочу посмотреть на отца на сцене? Да ещё как хочу! Но не иду поперёк его слова! Не всегда всё получается так, как мы хотим. – А я считаю глупостью, что в такой важный день в зале не будет никого из его родных. Белла задумалась. А вдруг папа попросил её остаться дома не только ради присмотра за мамой и братом? Может, он побоялся ударить перед ними в грязь лицом? Забыть слова, переволноваться? – Хорошо, пойдёмте, – с тяжёлым сердцем согласилась девушка. Дарья снова надела один из плащей супруга; то ли она боялась сглаза, то ли не могла забыть о душевной ране многолетней давности, когда только ленивый не обсудил, почему у неё бёдра стали шире и грудь больше, и если их догадки верны – от кого она успела забеременеть? Изабелла тоже не хотела привлекать к себе лишнее внимание, поэтому облачилась в потёртое платье, а волосы убрала в небрежный пучок. И вскоре они приехали в театр. – Ничего себе, какие витражи! – сразу удивилась Белочка, увидев внутри узоры из расписного стекла. Солнечный свет, проходя через них, становился каким-то волшебным. Наверное, это метафора, ведь спектакли тоже создавали картины из кусочков эмоций артистов и зрителей. – Может, сделаем что-то подобное в коридоре? – Да, можно, – согласилась Дарья. Она уже не выглядела такой резвой, как час назад, когда они только-только вышли из дома. – У вас есть билеты? – спросил мужчина у входа в зрительный зал. – Простите, мы… – начала молодая женщина, но дочь взяла всё в свои руки: – У вас сегодня играет Владислав Оболенский. Я – его дочь, а это – его жена, моя мама. К сожалению, мы заранее не приобрели билеты. Можно это сделать сейчас? – «Надо же, какой боевой она бывает!» – подумала Дарья, когда мужчина почтительно поклонился и пропустил их. Взору аристократок предстало небольшое, но ярко оформленное помещение с рядами кресел, в которых сидели зрители разных возрастов и статусов. Белла поежилась и подумала, что ей следует почаще выбираться на различные культурные мероприятия; особенно теперь, когда она состоит в отношениях с певицей. – Какой он чудесный! – выдохнула мама, и дочь обратила взгляд на сцену. В гуще событий, среди короля Клавдия, вельможи Полония и священника, суетился красивый и родной им до последней капли крови блондин в дорогом сюртуке. – Как он всё это запомнил? – спросила Белочка у самой себя, дослушав из уст отца знаменитый шекспировский монолог. И всё-таки она заметила, что в игре папы чего-то недоставало. Ему всё давалось слишком легко, он не замечал ни зрителей, ни других артистов; вёл себя так, будто просто проходил мимо, а затем случайно залез на сцену. Ни страдальческих гримас, ни бурных жестикуляций, ни срывающего голоса… Но в этом была своя изюминка. У Изабеллы даже возникло ощущение, будто она пряталась в шкафу в старом замке и исподтишка наблюдала за жизнью королевской семьи. – По-моему, это твоя подруга, – вдруг произнесла Дарья, указав глазами на ступеньки у входа, где разместилась компания молодых людей. Лицо Беллы изменилось. Восторг и расслабленность уступили место недоумению и обиде, и юная барыня устремилась к собравшимся. – Какая встреча! Здравствуй, Ева. На Евочке было чёрное платье с вырезом в области груди, глядя на который хотелось сказать: «Немедленно прикройся!», и туфли на высоких каблуках. – Изабелла! Неужели! – было непонятно, обрадовалась певица или испугалась. – Познакомьтесь, ребята, это моя хорошая знакомая. Три пары чужих глаз впились в Белочку, у которой всё внутри оборвалось и похолодело. Несколько дней назад она была «любимой девочкой», а теперь стала «хорошей знакомой». – Не знала, что твой отец здесь играет, – быстро перевела тему Нева. – Он очень талантлив, пожми ему руку от меня. – Что это за престарелые алкаши? – спросила Изабелла, наклонившись к своей избраннице. – И с каких пор я стала твоей знакомой? – Снежинка, это всего лишь мои приятели. У меня выдался свободный денёк и я бы провела его с тобой, но ты в последнее время слишком загружена работой и семейными проблемами. – Почему ты не предупредила, что свободна? Мы бы могли встретиться после обеда. В глубине души Белла понимала, что делала из мухи слона, и лучшим решением было бы познакомиться с друзьями Евы и вместе досмотреть постановку. Но почему-то увиденное нарушило её картину их счастливого союза. – А зачем мне было лишний раз тебя тревожить? Садись рядом, будем ждать следующего акта. – Ты что говоришь? – нежную душу барышни обуяла растерянность, быстро сменившаяся беспокойством. – Подожди, ты выпила? По голосу всё понятно. Голова не кружится? Наверное, я отведу тебя домой. Развлеклась уже, хватит. – Прекрати вести себя как дурочка, – отрезала Ева. – О, семейные разборки! – иронично хмыкнул один из ребят. – Как ты не понимаешь, что я переживаю?! – спросила дворянка чуть грубее, чем собиралась. – Ты же алкоголь совсем не усваиваешь! И какого чёрта эти «приятели» раздевают тебя глазами? Она хотела добавить что-то вроде: «меня не устраивает такое отношение к себе!», но поняла, что со стороны будет выглядеть как истеричная букашка, поэтому отвернулась и пошла к маме, на лице которой уже была разлита гримаса боли. – Мамочка, ты в порядке? – Всё хорошо. На папу засмотрелась. Какой он золотой, как играет! А у тебя там что? – Ева очень некрасиво со мной поступила. Да ну её! Вроде ничего ужасного не произошло, но… – не договорив, Белла расплакалась. Теперь ей невозможно было сосредоточиться ни на спектакле, ни на разговоре с родительницей. – Снежинка, можно с тобой поговорить? – на плечо маленькой аристократки вдруг легла пахнущая табаком ладонь. Белочка замолкла, Дарья обратила на Еву многообещающий взор и процедила: – Я не знаю, что Вы… Нет, ты, о себе возомнила, но, будь уверена, я никому не позволю разбить сердце своей дочери. – Мам, не надо, – вступилась Белочка и кивнула возлюбленной: – Хорошо, давай поговорим. Они быстро оказались в углу коридора; это было единственное место, скрытое от посторонних взоров. – Почему ты убежала? – миролюбиво поинтересовалась Ева. – Я не думала, что ты такая ревнивая. – Посмотри на ситуацию моими глазами. Если бы я заранее собиралась сюда прийти, я бы обязательно позвала тебя с собой. Но это получилось случайно. И вот я пришла и застала тебя, свою девушку, в компании трёх выпивших мужчин. И смотрели они на тебя явно не по-дружески! А потом ты ещё представила меня им, как свою знакомую! – Милая девочка, это просто смешно, – Ева мазнула взглядом по безупречному личику напротив. – Смешно? Замечательно, давай посмеёмся вместе! Меня поражает твоё отношение ко мне и нашему союзу. – Тсс… Ты думаешь, что я не воспринимаю тебя всерьёз? Поверь, это не так. Я представила тебя им, как свою знакомую, потому что побоялась… очернить тебя, что ли. Посмотри на меня и себя. Какая ты ангельская. И в каком я виде! – Да какое мне дело, что они подумают? Я не требую от тебя многого. Я просто хочу, чтобы ты не предпочитала мне всякие сомнительные компании. Хочу проводить больше времени со своим любимым человеком, которому так много отдала. И, пожалуйста, не пренебрегай моей заботой… – светловолосая красавица вновь всхлипнула, но на этот раз Ева точно знала, чем её успокоит. – Ты так пахнешь… – длинные пальцы заскользили по влажной от слёз щеке. – Всегда узнаю и помню этот аромат нежности, чистоты и сахарных леденцов. Когда мы не видимся больше двух дней, он мне даже мерещится. И после этого говорить о несерьёзности моих намерений, о нелюбви к тебе или связях с другими… так глупо. Я очень рада, что мы сегодня встретились, пусть и при таких обстоятельствах. И если для тебя это важно, я прямо сейчас расскажу этим идиотам, что ты – моя девушка. Пусть захлебнутся от зависти! – Ева, пожалуйста, – банальные слёзы продолжали течь по юным аристократическим скулам. – Я очень прошу, не изменяй мне. Изабелла вспомнила, что по старому преданию русалкой могла стать лишь девушка, утопившаяся из-за разбитого сердца. Интересно, имело ли значение, кто его разбил: самовлюблённый обаятельный подлец, вроде пушкинского Онегина, или Шахерезада, чьи движения рук так же плавны, как мазки кистью Леонардо да Винчи? – Я понимаю, что очень неопытна, и не могу дать тебе многого. Возможно, я глупа, и тебе кажется, что ты старше меня на целую жизнь. Быть может, со мной скучно. Но я готова учиться и меняться. Певица округлила глаза, которые сразу стали похожи на крылья экзотической бабочки. Неделю назад это блондинистое чудо, Снежная королева, Богиня, земля, вода, солнце, луна, звёзды… Ох, как Ева только не называла её в последние несколько дней; и мысленно, и вслух! Так вот, неделю назад она принесла ей огромную коробку яблок и винограда, и большую ажурную шаль. И как можно было не любить её и эти проявления заботы? – Ты же ради меня отказываешься от всего на свете, – произнесла певица, приподняв подбородок заплаканной художницы. – У тебя впереди целая жизнь! Ты можешь удачно выйти замуж, родить прелестных детей, бывать на каких угодно мероприятиях. Не быть белой вороной, не ловить на себе косые взгляды, сохранить хорошие отношения с родителями. Рядом со мной всё будет иначе. Но я скорее отсеку себе руку, чем предам тебя! Я не могу, не хочу. Не имею на это права! – Я дождусь окончания постановки и мы проведём вместе весь оставшийся день, – Белла, успокоившись, поцеловала внутреннюю сторону ладони избранницы. – Пойдём к зрителям. *** Тем временем Дарья заняла единственное оставшееся свободное место. В её голове пронеслась мысль: «Боже, пора!» Она помнила, как вела себя во время прошлых родов: паниковала, кусала руку, кричала… А сейчас всё было очень спокойно, без тени волнения на лице. Просто сильно тянуло поясницу. Может, Влад был прав, когда говорил, что ей не нужно рожать? У неё не было сил помогать ребёнку появляться на свет. – Мам, ты побледнела, – раздался рядом с женщиной голос дочери. – У тебя что-нибудь болит? – Сейчас пройдёт, – ответила Дарья голосом загнанного бегуна. Но Белла сама обо всём догадалась и задрожала от ужаса. Что делать?! Броситься к отцу? Закричать? Спросить, есть ли в зале доктор? – Почему ты никого не послушала?! Мам? Господи, приподнимись… Или нет, оставайся на месте. Я же ничего в этом не понимаю! Ева! – Ничего страшного, я просто встану и поеду домой. – Что такое? – спросила Ева, насилу оторвав взор от происходящего на сцене. – Маме плохо. Она рожает. Что делать?! – Это же очень хорошо, – неуверенно пробормотала певица, и едва сдерживающая истерический визг Белла усомнилась в её адекватности. – Дарья Григорьевна, Вы можете встать? Мы сейчас что-нибудь придумаем. Я тоже дома у подруги рожала, и ничего, жива – здорова. В душе у Дарьи быстро улеглась злость на сердечную зазнобу Белочки. Во-первых, она уже поняла, что у дочери будут затянувшиеся чувства к этой девушке; даже если Белла в дальнейшем выйдет замуж за какого-нибудь господина и нарожает ему детей, не исключено, что они с Евой всё равно продолжат встречаться урывками. А во-вторых, она была рада присутствию рядом хоть кого-нибудь, кто уже проходил через это. – Всё будет хорошо. Все рожают, и Вы родите. Сейчас пройдём в гримёрную, там теплее, и какие-нибудь простыни найдутся. Расступитесь, ребята, человеку плохо! Белла ещё минуту металась между выходом и зрительным залом, но потом всё же решила досмотреть действие на сцене. Нет, она не ошиблась со своим выбором: Евочка не только красива и талантлива, но ещё умна и услужлива. – Вы куда? – спохватился мужчина в парадном смокинге, когда перед ним возникли Ева и Дарья. – За кулисы нельзя! – Во-первых, идите к чёртовой бабушке, – пошла в наступление исполнительница. – А во-вторых… Тоже идите к чёртовой бабушке! Не видите, женщине плохо?! На свежий воздух ей нельзя, что с Вас упадёт, если она немного посидит в гримёрной и выпьет стакан воды? – Посидеть можно где угодно, но не там! – А Вы меня не узнаёте? Я, между прочим, известная певица! – «Ну, не такая уж известная», – успела подумать Дарья, когда боль отступила, и вслух сообщила: – Здесь играет мой муж. – Только не трогайте там ничего! – крикнул мужчина, когда Ева дёрнула дверную ручку. В носы женщинам сразу ударил запах косметических средств и масляных красок. Для Невы эта какофония ароматов была такой родной, что её губы сразу расплылись в улыбке. А Дарья уже ни на что не обращала внимания, лишь опустилась на диванчик и потянулась к кувшину с водой. – Надо за извозчиком послать. Не здесь же мне рожать. – Не успеете! Нужно позвать Вашего мужа. Дарья не знала, чего хотела сильнее: родить и перестать корчиться или позволить Владиславу отыграть все действия трагедии. Как же всё не вовремя! Ева между тем закрыла дверь на шпингалет и стала размышлять над тем, что скажет артистам, когда настанет время перерыва. – Я ошиблась. Схваткообразные боли прошли, время ещё есть, – начала Дарья, но тут же вновь схватилась за живот. – Я всё-таки оповещу Вашего мужа. Ева выбежала из гримёрной как раз в тот момент, когда один из молодых людей объявил очередной антракт. Владислав размял спину и хрустнул пальцами. Ему хотелось прилечь. Правильно, что он не связал свою жизнь с театром: очень уж это утомляло! – А можно узнать, какая музыка Вам нравится? – поинтересовался у него длинноволосый парень. – Вы на чём-то играете? – Играю, – без энтузиазма ответил аристократ. – Иногда – на клавесине, иногда – на гитаре, но чаще всего – на нервах жены и на резинке от штанов. А что с дверью? Закрыта, что ли? Услышав родной голос, Дарья буквально поползла к выходу. – Что за… – открывшаяся картина вылилась на Оболенского ушатом холодной воды. – Даша?! Ты как здесь… Подождите снаружи! – крикнул он и захлопнул дверь перед носами своих напарников. – Я хотела на тебя посмотреть, – из последних сил пробормотала жена. – Какой ты у меня красивый, артистичный. Я и подумать не могла, что… Владислав почти сразу догадался, в чём дело. Ну как так?! Ведь он думал, что время ещё есть! – Отправляться домой слишком поздно. Опять твоё своеволие вышло нам боком! Ребята на всякий случай заранее показали ему, где здесь аптечка. Спиртовой раствор и чистая ткань будут, а это самое главное. – Обопрись спиной о что-нибудь твёрдое! Дарья принялась раздеваться, стараясь не обращать внимания на боль, но руки не слушались. – Ещё этот глупый грим! – Оболенский вдруг осознал, что собрался принимать роды в сценическом костюме и с тонной красителя на лице. Он гладил жену по голове, целовал её бледные щёки, но понимал, что на данном этапе больше ничем не мог облегчить её страдания. Основная помощь понадобится чуть позже. Дарья крепко держала его за руку, заглядывала в родные глаза, и страх сдавал свои позиции. Оставшаяся снаружи Белочка уже ввела приятелей отца в курс дела и теперь кусала ногти, постукивала по полу носом туфельки и бормотала: «Хоть бы всё обошлось!» Ева прижималась к ней, даже не стесняясь многочисленных свидетелей. Дарья не могла и не хотела кричать. Вместо этого она задержала дыхание и прижала подбородок к груди. На большее усилий не хватило. Владислав взял на себя контролирование процесса. Роженица вскрикнула только один раз, когда всё подходило к концу. А затем Оболенский услышал сдавленный крик младенца. Руки перестали ходить ходуном, мысли прояснились. На него взглянули узенькие глаза. Руки и ноги малышки были согнуты в суставах, кулачки сжаты, и пришлось повозиться, прежде чем протереть её тельце найденной в шкафу тканью и запеленать по всем правилам. – «Отмучилась», – пронеслось в голове у Дарьи перед тем, как на её живот легло что-то прохладное. – Это девочка… Посмотри, какая милая. Тяжёлое сопение маленького человечка отдалось в ушах у матери. Женщина облизнула губы и приоткрыла глаза. Под таким углом она с трудом могла разглядеть черты лица дочери, и приметила лишь вспухшие веки и уплощённый нос. Владислав укутал жену в плащ и вновь взял младенца на руки. Крохотное сердечко билось настолько часто, что сосчитать его удары было невозможно. На переносице и затылке новорождённой просвечивались кровеносные сосуды. В одних местах кожица была розовато-красной, в других – бледно-розовой; словно кровь в незрелой системе не решила, в какую сторону течь. – Когда я в юношестве мечтал, что у меня будет много прекрасных барышень, я не совсем это имел в виду, – выдохнул Оболенский, чувствуя, как по его вспотевшему лицу текут разводы грима. – Но это намного лучше! Тише… Не плачь, маленькая. Самое тяжёлое осталось позади. Теперь всё будет хорошо. *** – Наверное, каждый из актёров мечтает о такой серьёзной роли, как Гамлет, – в глазах Владислава, осматривающих зал, были заметны все краски мира. – Но с годами мечта упирается в суровую реальность и побуждает играть придворного шута. В юношестве и я мечтал, а позже понял, что мне просто хотелось славы, – мужчина ненадолго замолчал. – Много лет назад я однажды сидел в компании друзей, и вдруг из кармана моего фрака выпал нарисованный на клочке бумаги портрет темноволосой девушки. Моей царицы из рода Романовых. Моей Беатриче. Моей Елены Троянской. – Так вот, откуда она знает легенду о прекраснейшей из женщин, – прошептала стоящая у входа Ева, искоса взглянув на свою возлюбленную. – Я сразу поднял его. Вечные символы нескончаемой любви не должны валяться на полу; их место – во внутреннем кармане, близко к сердцу, или в красном углу дома. Один из приятелей удивился моей суматошности. А я показал ему зарисовку со словами: «Правда, она изумительна?» Он опешил от неожиданности, но я продолжал наседать: «Что ты молчишь, дурак? Посмотри!» В зале послышались смешки. Несколько женщин утёрли проступившие слёзы. Наверное, каждая из них думала об одном и том же: «Вот это мужчина!» – Эта семнадцатилетняя девочка до сих пор со мной; худенькая, вечно растрёпанная, в тёмных балахонах… Она звонко смеётся над моими шутками, скользит по коридору в шерстяных носках, улыбается кентаврам и феям на моих картинах, гладит каждого встречного котёнка. Простите, – Владислав отвернулся, приложив к глазам перчатку. – Много спит и стесняется малознакомых людей. А ещё очень боится потерять кольцо. Мою семейную реликвию. Когда-то отец вручил мне её, сказав: «Подаришь своей главной женщине». – Не могу… – Белла вцепилась в плечо избранницы и зарыдала почти во весь голос. – Он так трогательно рассказывает! – Это моя нежная Вселенная, для которой самое главное, когда я – рядом. Даже сегодня она не выдержала и пошла за мной. Наверное, я не должен всё это рассказывать, но раз во время антракта все взоры устремлены на меня… «Кто Вам дал право считать, что Вы – особенный?» – однажды спросил у меня недоброжелатель. А я считаю себя таковым, да! Потому что эта Дива доверила мне всю свою жизнь. Наша младшая дочь родилась за кулисами театра. Наверное, её ждёт большое творческое будущее, и она будет умнее своего отца, который в ответ на фразу жены «я не хочу тебя больше видеть!» тушит свечи со словами: «вот так тебя устроит?» По рядам прошёлся мягкий смех. – Сейчас я не в самом лучшем виде: небрежен, растерян, суматошен. Но я доиграю эту трагедию. Доиграю так, как делаю всё в жизни: легко, изящно и чуть сумбурно. *** Дома Оболенский умыл лицо и тело жены лавандовой водой. Дарья щурилась от теплоты и мягкости его ладоней, ловила тонкие запястья и думала, что мир, в котором существует такой человек, не может быть плохим. В усадьбу быстро набились крепостные; били поклоны, поздравляли, смеялись. Дети безостановочно обнимали родителей. К новорождённой сестре им было дозволено приближаться только на цыпочках, чтобы не потревожить. Модест, никогда прежде не видевший малышей настолько близко, едва сдерживался, чтобы не засмеяться. В новом члене семьи ему всё было удивительно и забавно: и поднятые вверх, как у лягушки, ножки, и сморщенные ладони, и приплюснутый нос, и тяжёлые веки. Белла же рассматривала сестрёнку трепетно, склонив голову набок и хлопая ресницами. – На отца похожа... – прошептала девушка. – И глаза, и нос. А вот губы мамины… Девочку назвали в честь бабушки – Калерией. Дарья чувствовала себя неплохо вплоть до следующего дня. А, проснувшись среди ночи, вдруг ощутила резкое недомогание во всём теле, и на этот раз не стала противиться приглашению доктора. *** – Роды, я так понимаю, проходили тяжело? – важно сопя, спросил темноволосый доктор в надвинутых на нос очках. – Для ослабленного организма такая реакция естественна… – Послушайте, к чему эта болтовня? – вскипел Владислав. – Скажите прямо, что с моей женой? У неё послеродовые осложнения? Внутренний воспалительный процесс? Насколько это серьёзно? – Да Вы её знаете не хуже любого доктора, – присвистнул визитёр. Он не привык, чтобы мужья рожениц вот так сыпали медицинскими терминами. Обычно они просто сидели в углах и разводили руками. – Если не лучше! Напишите, как за ней ухаживать в этот период. Я всё сделаю. Доктор не хотел говорить, что нынешняя медицина стояла на месте, и в арсенале оздоровительных методов у него были только ртутные капли, холодная вода, травяные отвары и наркотические средства, снижающие боль. – Было бы лучше доставить Вашу жену в больницу, – предложил он. – Ведь у Вас нет медицинского образования. – Она очень тяжело переносит смену обстановки; тем более, больницы. Чёрт, о чём мы говорим! – Оболенский заметался по гостиной, как раненый олень. – Я Вас напрямую спрашиваю: насколько всё опасно? В чём проблема ответить мне? – «И чего он так кричит? – со страхом подумал доктор. – Кто же виноват, что его жена даже осмотреть себя толком не даёт? Как мне диагноз ставить? Пальцем в небо тыкать?» Вы правы, – вслух пробормотал он. – Воспалительный процесс в репродуктивных органах, осложнённый перенесёнными ранее болезнями. Пока рано что-то говорить, требуется постоянное наблюдение. Я напишу Вам список рекомендуемых препаратов… Исключить любые волнения. Ни в коем случае не поднимать тяжести, избегать сквозняков, прохладной воды и тяжёлой пищи. Владислав был готов рвать и метать. При каждой болезни Дарьи он слышал одно и то же: «никаких сквозняков и тяжёлой пищи». Да она на протяжении всей беременности почти не выходила из дома и питалась только молочными продуктами! И это не помогло. Вскоре доктор ушёл, а Владислав подошёл к жене и погладил её волосы, виски и осунувшиеся щёки. Он уже понял, что за грехи рано или поздно приходила расплата. Но почему, твою мать, именно такая?! Почему его наказывали болезнями человека, без которого он не смыслил себя? При чём здесь Дашенька? – Пожалуйста, не отправляй меня в больницу. Я не смогу… Я умру там. – Ну что ты говоришь? – он не находил слов, чтобы выразить переполняющие его чувства. Что угодно, но не эти разговоры! – Я никуда тебя не отправлю. Всё будет хорошо… Он не позволит ей уйти. Ещё никому не удавалось встать между ними. А смерть – величайшая глупость. Дрянная старуха с косой не испортит их планов на долгую и счастливую жизнь. Через три дня, когда все необходимые медикаменты были в наличии, Калерия уснула в колыбели, старшие дети разошлись по своим покоям, а Владислав задремал, уткнувшись лицом в подушку, Дарья вдруг подскочила на кровати, подавив утробный крик. Белая простыня, конец одеяла и подол её ночной рубашки были залиты тёмно-алой кровью. Дворянка задёргалась, желая отмахнуться от жуткой картины, но крови было так много, что она только сильнее измазала её руки и ноги. В голове промелькнули более-менее ясные мысли: она кого-то убила? Её кто-то покалечил во сне? Владислав проснулся в ту же секунду и ошалело посмотрел на постельное белье, которое из белоснежного стало багряным. Патологическое кровотечение, как осложнение после родов. – Твою мать, что это? – захрипела Дарья, схватившись за руки супруга. – Кровь тёмная, из кишок. Я скоро сдохну! – Да из каких кишок?! – Оболенский отвесил себе отрезвляющую пощёчину. – Встать можешь?! Тебе нужно переодеться. Я сейчас пошлю за доктором. – Не надо доктора, – пролепетала жена, лицо которой стало напоминать восковую маску. Но на этот раз Владислав её не послушал. Через полчаса молодую барыню забрали в больницу. Не в богоугодное заведение старого типа с обшарпанными стенами и ворчливым персоналом, а в лучшую здравницу города, коридор в которой был настолько чистым и светлым, что всякий, кто по нему прохаживался, на всякий случай проверял удары своего пульса, а врачи относились к каждому пациенту, как к родному ребёнку. *** Владислав проснулся на уже чистых простынях от возни и всхлипов. Разлепив покрасневшие веки, он увидел, что рядом с ним лежит завёрнутая в пелёнку дочка. Мужчина и забыл, что вчера, вернувшись из больницы, долго бился лбом о стол, проклинал бога и весь белый свет, а затих, лишь когда услышал плач Калерии. И пусть в глубине души он жалел, что Дарья решила рожать, ведь именно роды окончательно подорвали её здоровье, малышка не была в чём-либо виновата. Сводить счёты со своей родной новорождённой дочерью – ниже всякого достоинства. – Ну что ты плачешь? У тебя нет никаких проблем, моя маленькая. Это я должен плакать, – ослабевшая рука Владислава погладила головку с небольшим пучком светлых волос. Из коридора послышались шаги старших детей. Вчера глава семьи впервые на своей памяти повысил на них голос. Модест даже заплакал. Мальчик не понимал, что происходило. В отличие от Белочки, которой ранее частенько приходилось видеть скандалы родственников, он не застал тот непростой период и привык к спокойной обстановке в семье. Сейчас же в поместье царила жуткая атмосфера. Казалось, даже воздух был пропитан горечью и кровью. Модесту было уже больше девяти лет, но он чувствовал себя совсем маленьким, и держался за руку старшей сестры, как за последнюю ветку в вязком болоте, которое его вот-вот поглотит. Слыханное ли дело – маму срочно увезли в больницу, а папа будто осатанел! Душу Белочки тоже мало-помалу окутывал животный ужас. Она знала, что мама потеряла много крови, да и нынешняя медицина оставляла желать лучшего… Нет, о таком исходе событий было невыносимо думать! А вот отец сходил с ума – это было ясно. Дождавшись кормилицу, Владислав надумал спуститься в столовую, но по пути его стошнило; неудивительно, ведь в последнее время он почти ничего не ел. Собравшись с силами, дворянин приказал девкам подать завтрак. Но ел он очень неохотно, ни на минуту не отвлекаясь от своих губительных мыслей. Почему жена так стремительно начала угасать? Неужели дело только в её слабом здоровье и тяжёлых родах? Да, было бы очень просто свалить всё на два этих фактора. Но а если копнуть глубже? Дашенька начала таять на глазах ещё год назад. Постоянно ходила сонная, молчаливая, сама на себя не похожая. А если… Чёртовы крепостные с самого начала её не любили и не принимали! Боялись, за глаза называли ведьмой! Впрочем, они и его, Владислава, не особо жаловали. Да, господа им как кость в горле! Его смерти эти лицемерные твари не дождутся, а вот Дашеньку они отравили и почти погубили. Оболенский истерически засмеялся и пригрозил пальцем девочке на одной из картин. Ничего… Они ещё пожалеют, что на свет родились! – Папа! Пап, тебе плохо? – только сейчас мужчина заметил, что его уже целую минуту трясла за плечо Белочка. – Принеси-ка мне водки! – скомандовал ей отец. – Быстро! Изабелла сделала шаг назад и вжалась в стену. Нет, папа не мог этого сказать. Он никогда не общался с домочадцами в таком тоне! – Какой водки, пап? Нельзя тебе. У тебя ведь ребёнок новорождённый. – Я сказал, быстро! Белла застыла как вкопанная. Она не могла исполнить волю родителя, но и бросить его в таком состоянии было бы очень жестоко. К счастью, в дверях вовремя появилось лицо Тимофея. – Чего изволите, барин? – осведомился мужик. – Водки мне принеси! – приказал господин. – Да поскорее, я ждать не люблю. Распустились, челядь, – с этими словами он кинул в стену один из стаканов. – Твари! Всех надо расстрелять! – Господи, как его развезло-то, – ахнула Изабелла. – Не дождутся они моей смерти! И Дашенька будет жить долго и счастливо. Как в сказке! Спасу! Уберегу! Вот этими руками… С того света вытащу! Юная барышня пересилила себя и приблизилась к беснующемуся родителю: – Папочка, с мамой всё будет в порядке, слышишь? Она поправится и вернётся домой. Иди наверх, отдохни, а потом мы вместе к ней съездим; купим ей фруктов, привезём что-нибудь почитать. А то ей там, наверное, скучно. – Отравить вздумали! – продолжал разоряться глава семьи, ничего не видя и не слыша. – Да я на них живого места не оставлю. Я к ним по-хорошему, а они вон что удумали… – Папа, послушай меня! – Белла ударила кулаком по столу. – Приди в себя! Маму никто не травил! – приметив, что взгляд отца из бешеного стал заинтересованным, она положила руку на его плечо и заговорила более вкрадчиво: – Она заболела после родов, осложнённых перенесёнными ранее недугами. Но она обязательно выздоровеет, стоит лишь чуть-чуть подождать. Я понимаю, что ты её очень любишь и переживаешь. Но не забывай, что у тебя трое детей; и ты не имеешь права на подобное разгильдяйство! – Отца не поучай! Вырастили на свою голову. Понимает она… Да ничего ты не понимаешь! Думаешь, собрала возле себя прошмандовок, и сразу стала разбираться в любви? Вы все, – мужчина обвёл рукой пространство вокруг себя, – не имеете права произносить это слово в моём присутствии! В столовую вошёл Тимофей, держа на подносе бутылку водки и рюмку. Он был не в силах поднять глаз на барина; слишком сломленной выглядела фигура этого некогда властного мужчины. – Пап, ты бы не пил… – прошептала Белочка. – Не бубни мне под руку! А ты, Тимофей, собери во дворе всех моих крепостных. – Что ты задумал? – содрогнулась дочь. – Уведи детей отсюда! – приказал Оболенский. – Пусть уйдут подальше, закроются в комнате, да хоть в подвале их запри! – Как же так, барин… – обычно Тимофея не пугали вспышки гнева Владислава, но сейчас он опасливо попятился назад. – Разве я могу их… против воли… в подвал… – Не надо, – отрезала Белочка. – Мы сами уйдём. Она любила отца, но также знала, что ни за что не позволит ему издеваться над собой и Модестом. Лучше они с братом уйдут в гости к Еве, а вернутся лишь к вечеру. Девушка покинула столовую и стряхнула с себя излишнюю сентиментальность. Она не хотела верить, что папа способен на зверства в отношении своих крепостных. Да, он нелюдимый и странный, но мирный. Наверное, он просто захотел с ними поговорить. В крайнем случае – накричать. Им с Модестом вправду не нужно на это смотреть. – Модест, собирайся! – с таким криком барышня влетела в комнату младшего брата, а затем кинула в его сторону пальто. – Мы пойдём в гости. – Куда? – непонимающе уточнил мальчик. – К моей подруге. – Я не хочу. Лучше к папе спущусь. – Нет. Папа плохо себя чувствует. Мы не должны ему докучать. – Можно я останусь здесь? Я ведь никому не мешаю, просто сижу. – Модест, не зли меня! – повысила голос Белочка и рывком стянула брата с кровати. – Будь хорошим мальчиком. И не забывай, что папа велел тебе всегда слушаться старшую сестру. – Да зачем я туда пойду? – продолжал ворчать Модест, уже надевая пальто. – Как дурак! – А ты не иди как дурак, иди как умный, – ответила Изабелла и вывела подопечного из комнаты. *** – Барин наш, никак, захмелевший? – опасливо спросила худощавая девка с волосами цвета спелой ржи, переминаясь с ноги на ногу. – После того, что случилось с его женой… – утёр нос парень в белом кафтане, – не удивлюсь, если он теперь каждый день будет пить как не в себя. – Очень её любит… очень. Крепостные стояли ровным строем. Только Тимофей сидел поодаль, прямо на земле. Ефросинье было приказано остаться с Калерией. Владислав приблизился к собравшимся, напевая себе под нос один из гимнов. В правой руке у него была наполовину пустая бутылка водки. – Вам, наверное, интересно, зачем я вас здесь собрал? – спросил он. Ответить никто не решился. – Ну и чего молчим? Может, кто-то наберётся смелости? В сознании у Оболенского всё мелькало и взрывалось. Выход был один – лежать на коленях жены, пока не станет лучше. Но он понимал, что не мог заявиться в больницу в таком состоянии. – Мы не знаем, барин, – пробормотала одна из девок. – Вот! Хвалю за смелость! – господин похлопал крестьянку по плечу, и в нос той ударил запах спирта. – Но презираю за вранье. На самом деле, вы всё знаете. Тимофей отодвинулся подальше. Он надеялся, что ему удастся незаметно уйти, потому что наблюдать за происходящим было слишком страшно и противно. – Зачем вы разлучили меня с женой? Чем она вам, бездарям, помешала? Крепостные посмотрели друг на друга. Каждый из них попытался отыскать ответ на вопрос барина в глазах у своего товарища по несчастью. Да, Дарью Григорьевну многие недолюбливали, и небезосновательно. Но вредить ей никто не решался. – Мы ничего не делали, – подала голос та же девка. – Японский городовой! – одними губами прошептал Тимофей. Он всё понял. У барина помутилось в голове от горя. Но если тот заподозрил своих крестьян во вреде Дарье Григорьевне, их дела хуже некуда. Если плетью отделаются – считай, повезло! – Вы даже не представляете… – Оболенский втянул ртом воздух. Его пересохшие губы мелко задрожали, лицо свело судорогой, но слёзы не хлынули. – Барин, что же Вы себя не бережёте… – Ничего слышать не хочу! Почему у нас любовь такая горькая получилась? Девки заплакали; то ли над исповедью господина, то ли над своей возможной участью. Парни всё ещё силились понять, в чём их обвинили. – Тимофей! Двадцать ударов плетей каждому! И сегодня же вышвырни их из моего дома к чёртовой матери! – Барин, пожалуйста, – содрогнулся мужик, подняв глаза на своего старого друга. – Я плеть в руках уже много лет не держал! Да и возраст не тот. – Не перечить господину! Иначе вслед за ними пойдёшь! – А куда их потом? Продать кому? – Мне всё равно! Продай, отвези в лес, хоть голодным собакам отдай! С крестьянами творилось что-то невообразимое. Глаза парней метали молнии; казалось, они прямо сейчас готовы были устроить восстание и свергнуть власть спивающего тирана. Девки плакали, заламывая руки. – И новых набери в ближайшее время! А то полон дом уродов! Тимофей пошёл за плетью. Ему не было чуждо ничто человеческое, и он понимал, что пускать кровь невинным людям – очень жестоко. Но у него не осталось выбора; сам избежал такой участи, и хорошо. *** Владислав очнулся от криков на улице. Калерия, как обычно, лежала рядом. Мужчине показалось, что её маленькие ручки охватывали его запястье. Он погладил девочку по голове, и её синеватые веки затрепетали – новорождённые быстро реагируют на прикосновения. В комнате стоял запах спирта и чего-то солёного. Около кровати валялись две пустые бутылки водки. Дворянин встал, подошёл к окну и одёрнул шторы. К столбу на улице была привязана девка, которую наотмашь хлестал плетью крупный мужик. Крики несчастной слышались даже на втором этаже. Приглядевшись, Владислав узнал в истязателе Тимофея. – «Какого хрена?» – пронеслось в его светловолосой похмельной голове. Этот старый идиот совсем совесть потерял! Кто ему отдавал такой приказ? А где Белла и Модест? – Изабелла! – крикнул Оболенский, выйдя из спальни. – Модест! Где вы? Может, они поехали к Дашеньке в больницу? А он чего ждал, идиот?! Выбежав во двор, Владислав, точно коршун, подлетел к Тимофею: – Ты что делаешь, дурак?! Чем тебе девка не угодила? Мужик почесал в затылке, не зная, радоваться ему или плакать. Очевидно, что кровавую работу можно было закончить, но барин совсем плох, раз не помнил своих же приказов. Пострадавшая крестьянка хрипло закашлялась. Из её прокусанной губы стекала алая струйка крови, на бледных щеках высохли слёзы. – Барин, так Вы сами просили, – забормотал Тимофей. – Разве я мог такое просить?! – Владислав принялся наспех отвязывать несчастную от столба. – Совсем обезумел! – Я обезумел? Барин, да вот Вам крест! – мужик неловко перекрестил воздух. – Это Ваш приказ. Разве я мог без дозволения… Он взглянул на господина и отстранился. Таким растерянным и виноватым Владислав не выглядел очень давно: благородное лицо осунулось, взгляд серых глаз блуждал, губы шевелились, будто хотели что-то сказать, но не могли. – Вы приказывали сделать это в первую очередь, – как во сне долетел до аристократа голос крестьянина. – Наказать плетью, затем продать. Я уже съездил к господам из города. Они озвучили цену, готовы купить хоть сегодня… Оставлять истерзанных крепостных здесь нельзя – это Оболенский понимал даже сейчас. Если дети увидят оных в таком состоянии, то придут в ужас и навсегда разочаруются в своём отце. – Господа хорошие? Не изверги? – бесцветным голосом поинтересовался Владислав. – Очень приличная семья, барин. Муж с женой и двое детей. И поместье у них большое. – Отвези всех туда. Цена неважна, можешь продать за копейки. Дети не должны видеть этого кошмара. Новых набери в кратчайшие сроки. – Слушаюсь. *** Светлая палата Дарьи была похожа на цветочную оранжерею. Букеты красных роз в изящных вазах отталкивали в сторону белоснежные лилии, на подоконниках заносчиво выступали вперёд длинные красавцы – гладиолусы, среди ярко-зелёных листьев разноцветными факелами пылали бутоны тюльпанов. Нежный аромат этого великолепия разносился по всему зданию больницы. Всего здесь была одна тысяча тридцать четыре цветка. Потому что Калерия родилась в 13:04 дня. Доктора хватались за головы, посетители недоумевали, откуда в коридоре так много лепестков, Дарья улыбалась, поглаживая бутоны, обессилевший Владислав спал в коридоре на стуле. Всю прошлую ночь он просидел за столом, глядя в одну точку. Рядом стояла бутылка вина, но мужчина к ней не притронулся. Он знал, что при любой болезни важны положительные эмоции. Значит, нужно устроить для жены что-то грандиозное, ведь он так ничего и не подарил ей в честь рождения третьего ребёнка; что-то, что будет украшать пространство и поднимать настроение. Букет цветов – банально и скромно. А вот если завалить ароматными бутонами всю палату… При мысли об этом Владислав засмеялся и подмигнул спящей в колыбели Калерии. И уже к обеду следующего дня цветы были доставлены по нужному адресу. Дарья проснулась от бьющего в нос нежного аромата и застонала, не понимая, где она: ещё тут, или уже на том свете. И лишь когда в палату шатающейся походкой вошёл Владислав, почувствовала умиротворение. – Дашенька, я… – Оболенский остановился в дверном проёме и посмотрел на супругу впалыми глазами. – Я пришёл. Прости, что так поздно. – Да ты что? Всё хорошо. Подойди поближе. Мужчина ещё около минуты стоял как вкопанный, а потом бросился к её коленям. – Если бы ты знал, как мне здесь без тебя тошно, – бледные девичьи пальцы запутались в белоснежных волосах, погладили остроскулое лицо и замерли на мочке чужого уха. – Поедем домой? Пожалуйста. Я так по детям соскучилась! – Нельзя, родная. Потерпи ещё немного. Ты сегодня ела? Как вообще здесь кормят? Я тебе фрукты принёс. Только их нужно очень быстро съесть, потому что они обработаны кипятком. И шоколад… Доктора говорят, тебе нельзя, но пару долек съешь, только потом обязательно прими лекарство. Порошок растворимый… Забыл его название. Спать хорошо будешь, он же снотворный. Жидкостей побольше… – А я пью, – Дарья была слишком слаба, чтобы отвечать длинными фразами. Она только кивала головой и не переставала улыбаться. – Здесь дают очень вкусный морс. Всё же нежность – это своего рода отвага. В столь непростое время далеко не каждый способен открыть душу и показать подлинные чувства. Даже их мысли соприкасались и не существовали порознь. Владислав взял лицо избранницы в ладони, поцеловал и прижал к себе покрепче, стараясь истосковавшимися руками прочувствовать её всю. – Зачем же столько цветов? – смоляные локоны посыпались на свежие бутоны. – После того, как меня отпустят домой, мне будет очень жалко оставлять здесь это великолепие. – Я домой ещё больше цветов прикажу доставить. Что там, тысяча! Десять тысяч куплю! Всю усадьбу букетами завалю. А зимой обязательно поедем в Южную Францию. Даже не спорь! – Я поеду. И впредь никогда не буду с тобой спорить… От его прикосновений по телу разливалось тепло, и грусть стискивала горло. Настоящую любовь дано испытать лишь истинно сильным людям. *** – Честное слово, он нам надоел хуже горькой редки! Раньше он целыми днями тут сидел, а теперь вовсе ночевать начал! Каждый раз ко всем придирается, скандалит. Можно подумать, только у него жена болеет! Владислав с трудом разлепил глаза, пошевелил одеревеневшими руками и увидел склонившегося над ним седовласого мужчину в чистом халате. – Господин Оболенский, право слово! – начал доктор. – Мы понимаем Ваше положение, потому и идём на уступки. Но поймите и Вы нас. Ночевать в больнице не положено, ровно как и досаждать персоналу. Я вынужден попросить Вас уйти. Оболенский потерял счёт времени. Неделю назад он впервые навестил жену и с тех пор не уходил. Питался купленными в ближайшей лавочке булочками, спал в сидячем положении и не давал прохода докторам, по сто раз на дню интересуясь у них самочувствием Дарьи. Сначала ему отвечали доброжелательно, затем – сдержанно, но через пять дней от него все стонали, точно от зубной боли. Восхищённые вздохи из разряда: «Какой любящий мужчина!» сменились ворчанием: «Какой надоедливый и неврастеничный господин!» – Я никуда не уйду, – твердо произнёс Владислав. – Здесь моя жена. – Оттого, что Вы постоянно сидите около палаты, ей не станет лучше! – Я зайду к ней? – Послушайте, Вы же себя совсем не бережёте! Никогда ранее уже пожилой доктор не видел такой преданности. Обычно родственники просто навещали своих больных, желали им выздоровления и уходили. А тут появился худощавый, мрачный господин, готовый в буквальном смысле спать на полу, лишь бы быть рядом с женой. Сначала доктор подумал, что Владислав недавно женился на своей красавице, но из непродолжительного диалога с оным узнал, что они с Дарьей Григорьевной женаты около шестнадцати лет, и у них уже трое детей. Видимо, настоящая, проверенная годами любовь всё же существует. – Хотя бы ненадолго съездите домой. Поешьте что-нибудь. Вы же питаетесь одним хлебом! – Съезжу. Мне нужно посмотреть, как там дети. Но потом обязательно вернусь. А сейчас я хочу зайти к Дашеньке. – Ну заходите, чего уж теперь. Оболенский приблизился к палате и повернул дверную ручку. И без того стройная молодая женщина за время болезни похудела ещё сильнее, а её руки были настолько бледны, что сливались с белоснежным одеялом. Владислав снова похвалил себя за находчивость; может, в такой цветочной атмосфере жена быстрее пойдёт на поправку? Розы, правда, начали вянуть; нужно будет обновить. Подойдя к кровати, мужчина подоткнул одеяло и погладил чужие пальцы. Дарья глубоко вздохнула и открыла глаза. Её посеревшие губы растянулись в улыбке: – Тебя увидела, даже жить захотелось. – Я ведь… Я всегда здесь, Дашенька. Просто ночью меня в палату не впускают. Владиславу казалось, что время утекало сквозь пальцы. Когда он прижимал жену к себе, переживал, что не мог смотреть ей в глаза. А когда смотрел в глаза – ему становилось досадно, что не мог одновременно с этим целовать её сухие, но по-прежнему нежные губы. Он ненавидел свои тяжёлые мысли; готов был биться головой о стену, лишь бы те его не донимали. Но опасения и липкие догадки поднимались из самых потаённых уголков его души; не давали спать, думать, есть, жить. Дарья приподнялась и обвила руками шею мужа. – Тебе что-нибудь принести? – спросил Владислав. – Да. Я хочу варенье. – Малиновое, твоё любимое? Да о чём разговор! Сегодня же принесу! Только домой съезжу. Я совсем ненадолго, не переживай. Посмотрю, как там дети, и сразу к тебе. Он хотел продолжить, но в этот момент дверь в палату распахнулась. На пороге появились тяжело дышащие Белла и Модест. Ранее они приходили к маме всего три раза, потому что папа запрещал и лишь кормил их обещаниями. – Белочка, – на лице у Дарьи тотчас появилась задумчивая улыбка. – Модест… Ребятки! – За каким чёртом вы приехали? – разрушил трогательный момент глава семьи. – Ещё не хватало вам какую-нибудь заразу в коридоре подцепить! С кем Калерия осталась? – Пап, я не смогла его остановить, – ответила Белла и кивнула в сторону брата. – Он очень сильно рвался к маме. Да и тебя мы несколько дней не видели… Не дело это. Модест подбежал к маме и уткнулся в её волосы. – Кто вас сюда впустил? – негодование Оболенского быстро сменилось смирением. – Мы сами прошли. – А вы даже выросли за эти дни, – Дарья поочерёдно обняла детей. – Такие красивые! – Какая прелесть! – восхитилась Изабелла, осмотрев окружавшую их оранжерею. – Папа, ты просто волшебник! Учись, мотай себе на ус, – обратилась она к брату и слегка ущипнула его за нос. – Вот какие подарки нужно делать жене. Ты уже взрослый парень, за тобой скоро девушки табунами ходить будут. – Да ну тебя, – буркнул мальчик, не желая выбираться из объятий матери. Дверь снова распахнулась, и на этот раз в проёме появился доктор. – Господин Оболенский, я же просил! – возмутился он. – Нельзя такой толпой навещать! – Простите, мы уже уходим, – заторопился Владислав, который хоть и чувствовал некую вседозволенность, но устал «выезжать» за счёт своей фамилии. – Влад, я очень хочу домой, – заканючила Дарья. – Ну что ты как капризная девочка, – супруг погладил её пальцы и убрал за ухо прядь тёмных волос. – Ты не долечилась… Потерпи немного. А я скоро приду и принесу всё, что ты хотела. Сейчас Владислав ненавидел почти всё на свете. Он был не так уж нужен детям и оставшимся крепостным. Они могли обойтись и без него. Он был необходим именно ей. Но обстоятельства складывались так, что он не мог быть рядом с Дашей каждую секунду! С тяжёлым сердцем мужчина вышел в коридор. Дети последовали за ним. Седовласый доктор покачал головой; он знал, о чём хотел спросить господин Оболенский, но, увы, ему нечем было его обнадежить. – Понимаете, – вздохнул служитель панацеи, – осложнение серьёзнее, чем я думал. Дело в заражении внутренних органов, которое и вызывает патологическое кровотечение. Недавно появились гнойные выделения… – на рассказчика смотрели уже три пары выразительных серых глаз, и это было выше его сил. – Простите за вопрос, но… Вы её били? В конце концов, мало ли, что могло произойти с бедной женщиной до того, как та попала в больницу? Нельзя исключать и столь отвратительную причину ухудшения её самочувствия. Если это правда, то понятно, почему муж теперь ей в ножки кланялся. Белла прикрыла рот ладонью. Да как доктор посмел так подумать об их отце? Бил? Маму? Да он её пальцем никогда не трогал! – Что? – по щеке Оболенского скатилась прозрачная слеза. – Я? Бил? – Он очень любит маму, – всхлипнул Модест. – Конечно, любит, – стушевался доктор. – Я лишь поинтересовался. Извините. – Пап, не слушай его, – сказала Белочка, положив ладонь на обмякшее плечо родителя. – Успокойся. Всё в порядке. – Я спокоен. Пойдёмте домой. *** Через пять дней предчувствие, обыкновенно терзающее Владислава всякий раз, когда должно было случиться что-то ужасное, обострилось до предела. Он провёл много времени с женой, принёс ей варенье, фрукты и книги, приказал вынести из её палаты завядшие букеты цветов, и совсем скоро Дашеньке должны были доставить свежие тюльпаны, розы и лилии. Более того, доктор сказал, что уже через неделю она сможет продолжить лечение дома. Казалось бы, всё было хорошо, но Владиславу по-прежнему хотелось лезть на стены. Он бы очень желал находиться в больнице, но именно сегодня Тимофей должен был привести новых крепостных. Вопреки опасениям отца, дети не задавали ему лишних вопросов. Модест замкнулся в себе, а Белочка была настолько поглощена переживаниями, что ей было плевать, что происходило в поместье; она просто хотела, чтобы мама поскорее вернулась, и всё это закончилось. Однажды девушка всё-таки спросила, куда подевались прежние крестьяне, на что папа лаконично ответил: «они мне надоели». Подумав, Белочка объяснила это желанием отца кардинально изменить своё окружение. Такое у многих случалось после сильных потрясений. – Вот такая у нас, доченька, история… Оболенский сидел в углу кровати, держа на коленях Калерию; перебирал её пальчики и рассказывал, как познакомился с её мамой. Опустив кровавые подробности, он снова окунулся во времена своей цветущей молодости. – Папа, там девок привели! – раздался снаружи голос Беллы. – Иду! Ни минуты покоя. Захватив с собой бутылку вина, Владислав вышел из спальни. Старшая дочь уже успела спуститься в гостиную и теперь с интересом рассматривала стоящих рядком прислужниц. Такие красивые и несчастные! Полжизни проживут в теле рабынь. Изабелла знала, что её лицо идеально. Но… неинтересно. Словно из мрамора выточено; неживое, что ли. Ни одного шрама, веснушки или родимого пятнышка на видном месте. Ничего, о чём можно сказать: «О, это твоя изюминка!» Как художница, Белла видела красоту в «неидеальных» лицах. Например, Евочка: у неё желтоватые зубы, веснушки на носу и маленькие морщинки около губ. Многие считали эти её особенности недостатками, но Белочка знала, что они, напротив, дополняли образ. – А пыли-то, боже мой! – послышался приближающийся голос Владислава. – Развели бардак! – Отец идёт, – встрепенулась Белочка. – Выпрямите спины. Он не любит, когда сутулятся. Крестьянки подчинились и в тот же миг стали прямыми, как палки. Владислав вошёл, расплёскивая вино на ковер: – Так, кто тут у нас? Ну, что сказать. Вроде ничего такие… – Папа, Вы бы не пили, – жалобный голос Беллы заставил девок обратить на неё грустные взоры. – Прекрати. Ты знаешь, почему я пью; не от безделья и не для радости. Оболенский твёрдо знал: как только вернётся Дашенька, он потеряет всякий интерес к алкоголю. Но переживать всё это на трезвую голову было невыносимо. – Скучаю я, понимаешь? Тошно мне, одиноко. – Зато с этим Вы всегда в компании, – огрызнулась Белла, указав на бутылку. Крестьянки стремились слиться со стенами. Вот послал им бог нового господина – пьяницу! – А ну-ка, покрутитесь вокруг собственной оси, – приказал Владислав. Дрожа и наступая друг другу на ноги, девки завертелись, как ужи на сковородке. Улыбка господина стала ещё шире. – А теперь – танцуйте! Чечётку! – Хватит Вам, отец! Смотреть противно! – не выдержала Изабелла. – А ты не смотри. Кружитесь, чего замерли! Не в силах наблюдать за этой картиной, барышня выбежала из гостиной. Оболенский ясным взором посмотрел на новых прислужниц, присосался к бутылке, а затем отбросил её в стену. Скупо разливая вино, ёмкость покатилась к камину. Дворянин уселся за клавесин и заиграл похоронный марш. С каждой нотой движения его рук становились всё размашистее; вскоре он долбил по клавишам изо всех сил, а затем, уронив голову на инструмент, забился в беззвучном плаче. – Пошли вон отсюда! – Какой крутой нрав у барина! – послышался сдержанный шёпот. – Ой, да не дай бог… – Я сказал, пошли вон! – разнёсся по этажам громоподобный крик. Девки выбежали в коридор. – «Как всё плохо!» – пронеслось в гудящей светловолосой голове Владислава. С портрета в резной рамке на стене на него смотрели родные серо-зелёные глаза. Дашенька словно спрашивала, в кого он превратился за время её отсутствия. – Прости, любимая. Я брошу пить, вот тебе крест. Не притронусь к этой отраве, – Оболенский с ненавистью посмотрел на валяющую на полу бутылку. – Честное слово… Больше никогда. Я исправлюсь. Ты только выздоравливай… *** – Так, нужно переодеться и идти в больницу. На ходу утирая лицо полотенцем, Владислав направлялся в супружескую спальню. Впервые за долгое время он чувствовал себя отдохнувшим. Дело было и в холодной воде, и в плотном завтраке, и в семичасовом сне. Но, открыв двери, мужчина не поверил своим глазам. У окна, прижимая к груди новорождённую дочку, стояла Дашенька; похудевшая, с собранными в пучок волосами, облачённая в тёмное платье, в котором её силуэт казался ещё измождённее, она улыбалась и поглаживала спину Калерии, а девочка умиротворённо сопела. Оболенский потёр веки. Неужто его отрицание произошедшего с женой переросло в галлюцинации? – А вот и мой дорогой пришёл! – повернулась к нему Дарья. – Онемел от счастья? – Ты как здесь оказалась? – не своим голосом уточнил мужчина. – Тебя отпустили? – Отпустили, – кивнула жена, удобнее устроив дочь у себя на руках. – Ой, какие у тебя круги под глазами! Оставила одного ненадолго, и всё, уже запустил себя! – Подожди, но… – Владислав отбросил полотенце, чувствуя себя полным идиотом. – Тебя не могли отпустить так быстро. Доктор сказал, что тебе можно будет вернуться только через неделю. Дарья ожидала подобной реакции. Конечно, ей никто не разрешал покидать пределы больницы. Пришлось отвлечь доктора, сказав, что в ванной комнате какая-то неосторожная пациентка опрокинула ведро кипячёной воды. Пока служитель панацеи ворчал и суетился, она спустилась к выходу. – Влад, – Дарья положила малышку в колыбель, подошла к оторопевшему мужу и провела пальцами по его щеке. – Дела мои плохи, это очевидно. Но если мне осталось недолго, то я бы хотела умереть дома, у тебя на руках. – Что ты глупости болтаешь? Доктора давали прогнозы на выздоровление. Да тебе с постели подниматься нельзя, а ты через весь город тащилась! Даша, объясни мне, пожалуйста, – Оболенский едва сдержался, чтобы не повысить голос, – зачем ты это сделала? Ты же сама себе навредила! А эти идиоты! Куда они смотрели?! Что у них там такое творится, что пациентки сбегают?! Молодая женщина закусила губу, глядя на мужа щенячьими глазами. Внизу живота отозвалась опоясывающая боль. Она не могла без него жить. Даже двух недель в больничных стенах не протянула. Неважно, что говорили доктора. Каждый человек обладал особенностью предчувствовать свою смерть. Она не могла уйти, не попрощавшись. Дарья прикрыла глаза. В темноте взорвалась яркая радуга. – Да что ты стоишь, боже мой?! – к Оболенскому медленно приходило осознание происходящего. – А я, идиот, чего жду? Ложись быстрее! Обессилев, беглянка упала на прохладные простыни. Она была счастлива. Он – здесь, совсем рядом; что-то говорил, суетился, а больше ей ничего и никого не было нужно. Его слова не только сотрясали воздух, но и укачивали своей нежностью. Владислав наскоро развёл лечебный порошок в тёплой воде. Нужно было послать за доктором, но разве тот приедет в считанные минуты, да ещё в разгар дня? – Калерия так на тебя похожа, – прошептала Дарья. – Милая девочка… – Изабелла! – крикнул Владислав во весь голос. Юная барышня появилась в дверном проёме через две минуты. Она видела, что мама вернулась в усадьбу, и даже стала первой, кто с ней поздоровался. Девушка понимала, чем это грозило, поэтому хотела постучать в дверь ванной комнаты и оповестить папу, но мама чуть ли не на коленях начала умолять её не делать этого. – Ты знала, что мама здесь? – возвысил голос отец семейства. – Папа, я ни при чём. Я хотела тебе сказать… – Куда вы все смотрели, чёрт возьми?! Сейчас же посылай за доктором. Она ведь не долечилась! – Я мигом! – казалось, это крикнуло бежевое платье Белочки, мелькнувшее в проходе. *** – Да, господи, я грешница. Прости меня. Прости за то, что я делала зло, обижала других, говорила плохие слова. Теперь я понимаю, что ты умер за меня. Прошу тебя, очисти моё сердце, прими в число своих душ и приведи на небо… Дождевые капли барабанили в окна, ветер гудел в трубах, как одинокая собака, дорогу размыло в жидкую грязь. В усадьбе не осталось ни одного окна, щели в котором не были бы заткнуты ватой. Дарья лежала на влажной простыне и, отодвигаясь от следов тёмно-алой крови, впервые в жизни молилась. Перед смертью не лгут даже себе. Она раскаялась во всём: в убийстве, в запугивании крепостных, в дерзких словах, сказанных близким людям, в своих душевных болезнях, замкнутый круг которых так и не смогла прервать. Её руки сводило судорогой, под кожей словно бегали тысячи насекомых. Что это? Предсмертная агония? Или там, на небесах, её простили? Душа становилась лёгкой, из неё улетали все прегрешения? Двери распахнулись. В спальню вбежал уже знакомый ей доктор. Владислав остался снаружи. Его лицо с юности поражало обывателей природной красотой. Ни одного изъяна: чистый лоб, выразительные глаза, мраморные скулы, густые брови, надменные губы. Портретная внешность, которой нигде не было равных. Он всегда выглядел моложе своих лет. Но за последние несколько часов мужчина постарел лет на пять. На его золотом сечении навсегда расписались горе и страх, на лбу пролегли морщины. Взгляд жемчужных глаз потух в один момент; как жаль, что его так никто и не запечатлел на приближённом портрете. Сидящая рядом с отцом Белла смотрела в одну точку распухшими от слёз глазами и удерживала брата, который потерял над собой всякий контроль: он извивался, толкался, ревел во весь голос, рвался к маме. Сидеть на одном месте, когда душа обливается кровавыми слезами, и понимать, что ты не в силах помочь, – могло ли быть что-то страшнее? Доктор вылетел из спальни, подобно вихрю, но Владислав его не заметил. Служитель панацеи тронул несчастного за плечо, привлекая к себе внимание: – Господин Оболенский… – Что? Я могу зайти? – Да. Но, когда зайдёте, Вы должны понимать, что она… уходит. – Куда уходит?! – закричал Модест. – Этого не может быть! Пустите! Мальчик ринулся к дверям, но доктор удержал его за руку. – А мы? Как же мы? – безжизненными губами пролепетала Белла. – Она хочет видеть только мужа. – Папа… иди, – велела Белочка, положив холодную ладонь на плечо отца. – Я не смогу. Нет. Девушка насилу подавила крик, взглянув в его глаза. Такой взгляд она ранее видела лишь на репродукциях картин с христианскими мучениками. Уникальное существо, прошедшее через множество этапов. Мученик переживает боль, лишения, все грехи мира, превосходит сам себя. – Сможешь, – тусклый девичий голосок вдруг приобрёл уверенный оттенок. – Нужно, папа. Владислав дёрнул дверную ручку. Он бы отдал что угодно, чтобы абстрагироваться от мира. Пожалуйста, пусть его сознание поплывёт. Пусть он перестанет осознавать, где находится, и что происходит. Такое часто случалось с ним в переломные моменты. Например, перед арестом, в Сибири, и во время первой встречи с женой после разлуки. Его душа трепыхалась, как пойманный в западню мотылёк. В мыслях царил первозданный бардак. Он должен быть далеко отсюда. Но где? Он не знал. Почему ему хотелось орать до изнеможения? Почему он мечтал забыться сном, но не мог уснуть? Как это прекратить? И возможно ли? Увы, сейчас Владислав ясно осознавал, что выпало на его долю, и кто перед ним. Дашенька лежала на кровати, отрывисто дыша. В её голове была пустота, перед глазами стоял туман, сквозь который она видела только мерцания огоньков свечей. Но вдруг мелькания рассеялись. Перед ней возникло его лицо. Через несколько лет совсем взрослая Белла спросит спившего от горя отца: «Папа, что ты почувствовал в тот момент?» Холод. Лишь жуткий холод, пробирающий до костей, стремящийся даже из внутренностей выдуть последнее тепло. Словно его заживо замуровали во льдах. – Какая жизнь у нас интересная, – прошептала женщина, в которой заключалось его прошлое, настоящее и будущее. – Каждый за свои грехи расплачивается. Она понимала, что этот дождливый вечер, с воющим в трубах ветром, шуршащими за стенами мышами, падающими на дорогу листьями, с непроходимой безысходностью в глазах человека, ставшего для неё всем, – её последний. И завтра на небе взойдёт самый красивый рассвет. Ей не было страшно. Да, она ничего не видела: ни детства, ни родительского тепла, ни праздников, ни стран, ни людей. Но она видела его. И эти чувства заменили ей все лишения. – Я так тебя люблю… Больше жизни люблю, – Дарья попыталась улыбнуться, но зашлась в сухом кашле. – Мне больше никто не нужен. Владислав сощурился, подняв взгляд к потолку. Морщинки на бледном лице разгладились. В голове промелькнула убийственная мысль: «Боже, только не она!» Что скрывать, он думал о таком исходе, и был уверен, что погибнет, едва увидит жену в подобном состоянии; что начнёт биться в истерике, вот сердце и не выдержит. Но эмоций не было. Только стальная боль вонзилась под сердце. И что это была за боль! Лучше исчезнуть, чем её чувствовать. – Даша… – серые губы Владислава разомкнулись. Он вплотную подошёл к кровати. – Как же… Как я без тебя жить буду? Не оставляй меня, слышишь? Я сейчас, родная. Он расстегнул пуговицы фрака и прижал прохладное тело к своей груди. Дарья уже с трудом понимала, где она. Сознание медленно погружалось в темноту, в которую вдруг проникло знакомое тепло и едва уловимый запах свежести. Это поразило её насквозь. На губах созрела последняя улыбка. Умереть в его руках – своего рода счастье. – Ведьмочка… Ведьмочка… В голове у Оболенского бегущей строкой возникала мысль: «А ведь я больше никогда её не увижу». Эти минуты – последняя возможность сказать что-то важное. Он всегда думал, что время ещё есть. Когда Дашу выдавали замуж, а он прижимался к стене, не зная, как остановить этот пир во время чумы, – «я приду к ней после свадьбы и поговорю». Когда она уехала к тёте, а он понял, что они так не поговорили о важных вещах, – «не к спеху, она вернётся, и мы всё решим». Когда под окнами ждала земская полиция, а он целовал её ладони, не в силах сформулировать мысль, – «ничего страшного, я попозже напишу ей письмо». А на самом деле, времени всегда было катастрофически мало. Все прожитые года свелись к этим мучительным минутам, к еле слышным ударам чужого сердца и уходящему теплу кожи. Намереваясь ещё крепче прижать к себе жену, Владислав не заметил, как порвал её платье. Из оборочек тёмной ткани на пол вдруг посыпались его письма. Глаза мужчины стали стеклянными из-за пелены слёз, но настолько привыкли к темноте, что он смог прочесть обрывки фраз: «Любовь к тебе открывает во мне невероятные таланты» и «ты – мой, север, юг, восток… Моё будущее, вся жизнь…» – Поцелуй меня, – попросила Дарья. Владислав языком поймал несколько капель слёз, наклонив голову и коснулся холодных губ жены. Сознание взорвалось. Горло сжали ледяные пальцы. Каждый вздох давался ему с трудом. Грудная клетка хрипела и болела, словно туда забивали гвоздь. – Любимая… Ну не оставляй меня, – слова рвано вылетели из потаённых глубин души. – Не надо… Я не смогу без тебя… – волосы застелили глаза, по впалой щеке покатилась слеза, но тут же впиталась в кожу. – Как же мне жить… – Не потеряла, – Дарья приподняла кисть руки. На безымянном пальце блеснула его семейная реликвия. – Всё ещё со мной. Жить ради детей… – было заметно, как трудно ей давались длинные предложения. – Не плачь. Я прожила очень хорошую жизнь. И та история… в Сибири… Измены… Я прощаю тебе. Какая история? – «Она верила тебе. А сейчас не ведает, что говорит», – откуда-то сверху пропела Линда. Линда? Кто это, Линда? Он знал её; много лет назад, в прошлой жизни. Она любила его. Наверное, по-настоящему. Но он думал только о жене. – Прощаешь мне? – слова отдались в голове Владислава, как эхо в колодце, в который бросили камни. – Но я ведь я никогда тебе не изменял. Никогда! Даже мысленно. Дашенька… Слышишь? – Мой любимый и единственный мужчина. Мой легендарный спаситель и венчанный супруг… Как-то глупо ухожу. Но хоть дети будут счастливыми, потому что… Не договорив, Дашенька отпустила его пальцы, и её лицо стало серьёзным и безжизненным. Продолжая гладить холодные ладони, он считал удары её сердца. Раз, два, три…Мгновение длиною в вечность, и конвульсивная мышца, тыкающаяся в рёбра, замерла. Навсегда. *** Влажный воздух разбавлял густую тьму и задувал свечи. Мелкий дождь, тарабанящий по крышам, был похож на слёзы. Говорят, природа плачет всякий раз, когда умирает хороший человек. Продрогший от холода и безысходности Владислав обнимал тело своей первой и последней возлюбленной, и впервые в жизни молился. О том, чтобы его сердце остановилось. Он не хотел пускать себе кровь, пугать детей, доставлять неудобства крепостным. Но и жить он больше не мог. И главное – не хотел. В этих тонких запястьях, в волосах цвета блестящего угля – антрацита, навсегда закрытых веках и остановившемся пульсе – весь смысл его существования. – Любимая моя, – его руки заскользили по бледным, как полотно, чужим щекам. – Ты ведь не могла… Не могла меня так оставить. Ласточка… Прости. Слышишь? Что я за человек такой? Почему рядом со мной умирают самые лучшие? Как я мог тебя не спасти? Как же я посмел? С погодой творилось что-то невообразимое. Ослепительная молния вспорола небо, гром грянул так, что чуть стёкла из окон не вылетели. От этого грохотания, мерцания и порывов ветра у любого могла оборваться душа, но Оболенский не замечал ничего вокруг. – Из-за камина домовой вылезал, – сказал он кому-то невидимому. – Я его хлебушком кормил. Прости, девочка. Я ужасный человек… Но я… Ты же знаешь, как я тебя любил. И буду любить! Осталось совсем чуть-чуть. С жалобным скрипом двери распахнулись. На пороге появились неинтересные люди с заплаканными лицами. Владислав крепче прижал к себе тело. – Сможете его подержать? Успокоительное нужно вколоть. – Подождите со своими успокоительными, – этот голос был совсем другим: тихим, вобравшим в себя вселенскую грусть. – Модеста уже успокоили; так, что он целый час в себя не может прийти. Отца не трогайте. – Но ведь мы видели, в каком состоянии был Ваш брат. Мне необходимо было сделать это. За десятилетия практики лечебного дела доктор насмотрелся всякого: утробно ревущие над телами своих детей матери, пьяные мужья, обещающие сжить врачевателей со свету, бьющиеся головой о стену юноши, заламывающие руки барышни, причитающие старухи… Но тихое горе – самое жуткое. Когда человек не надеется что-либо изменить, понимает, что воплями здесь не помочь, и не пытается выплакать печаль; просто сидит, не зная, как и зачем жить дальше, потому что его мир в одночасье рухнул. Доктор всегда стыдился смотреть в глаза таким людям: уж слишком много было в них безысходности, пепла и муки. – Папа, – затемнённый силуэт стал приближаться к Владиславу. – Я принесла тебе воды. Выпей, полегче станет. Папа, ты меня не узнаёшь? Это я, Белочка. – Давайте, я с ним поговорю? – вновь вмещался служитель панацеи. – У меня всё-таки опыт. – Уходите, – произнёс Владислав, и присутствующие машинально втянули головы в плечи. – Я её никому не отдам. Пожалуйста, пусть она ещё раз посмотрит на него своими любящими глазами. Хотя бы на секунду. И как люди умудряются существовать после таких потерь?! Есть, спать, улыбаться, даже заводить новые отношения? Как это можно принять?! – Пап, доктор пришёл, – Белла говорила с отцом снисходительным тоном, словно с душевнобольным. – Разреши ему сделать укол? Он поможет тебе и сразу уйдёт. Или давай я уколю? Ты меня слышишь? Никто у тебя её не заберёт. Оболенский поднялся на ноги, укрыл безжизненное тело жены одеялом и направился к выходу. Доктор отскочил в сторону, решив, что убитый горем мужчина хочет на него напасть. Изабелла отошла в угол, бормоча: «никто её у тебя не отнимет…» – Уже отняли, – бросил Владислав и скрылся в коридоре. *** – Ты хоть раз подумала, кто я для тебя? Придёшь, накувыркаешься, и всё? Ева, пошла вон, да? – Нева покачивалась на высоких, вышедших из моды каблуках, нервными шагами меряя маленькую комнатку. – А на мои чувства тебе плевать! Ты в упор не замечаешь, на что я пошла ради тебя! Я осталась в чужом городе, выдернула дочь из привычной для неё обстановки, стала жить с чужим человеком! А что в ответ? Мордой об пол! Стоящая у окна Белла даже не пыталась скрыться от тяжёлого взгляда своей возлюбленной. Ноги её не держали, поэтому ей приходилось опираться о подоконник. Жемчужные глаза юной аристократки казались неестественно поблекшими, на белоснежных волосах тёмным пятном выделялась траурная ленточка. – «Я не знаю, как жить дальше!» – прочла бы Ева на её лице, если бы чуть-чуть лучше разбиралась в людской мимике. – Я тебя и с рождением сестры поздравила, и цветы подарила, и к маме твоей в больницу сходить хотела. Только вот ты не позволила. Почему инициатива всегда исходит от меня? Мне, по-твоему, больше всех надо? – она хотела добавить: «да у меня куча таких, как ты!», но во-первых, это прозвучало бы очень жестоко, а во-вторых, не являлось правдой. – Мы уже неделю не виделись, а тебя это совсем не волнует! Зато протирать стеллажи в библиотеке и болтать с гимназистами ты горазда! Думаешь, почему они около тебя пляшут? Потому, что ты привлекаешь их как собеседница? Ничего подобного! Они адски хотят затащить тебя в постель. И, помяни моё слово, чем дружелюбнее ты к ним относишься, тем сильнее они убеждаются в том, что ты не против этого. Изабелла, если ты полюбила другую, так и скажи. Я не стану тебя осуждать. Но и дуру из себя делать не позволю. Ева выжидающе уставилась на избранницу и пустила в её сторону струю дыма. – Что ты молчишь-то? – уже мягче спросила она. – Неужели считаешь, что я говорю чушь? – У меня мама умерла, – придушенно произнесла Белла. Певица отпрянула, едва удержавшись на каблуках: – Как? Дарья Григорьевна? Боже мой! Горло зачесалось изнутри, словно его опоясала траурная лента, вынутая из копны блондинистых волос Снежной королевы; по глупости Нева приняла её за простой аксессуар. Она сталкивалась с этим испытанием. Ты можешь его пережить. Со временем ты даже вновь сможешь улыбаться и петь задорные песни. Но одно точно ясно – прежней твоя жизнь не будет. Отныне она поделится на «до» и «после». Всё изменится. Навсегда. – Белла… Белочка… – ломающимся голосом промямлила девушка. – Прости… Как же так? Ведь ты говорила, что она идёт на поправку. Кажется, совсем недавно она нос к носу столкнулась с невысокой и очень красивой брюнеткой. Изначально мать Снежинки показалась Еве довольно прохладной и жёсткой женщиной, но её мнение изменилось, стоило только барыне улыбнуться. А теперь… её нет. Почему простые истины так тяжело укладываются в голове? Почему часто мы отказываемся принимать факт, что душа человека, который всего пару дней назад протягивал тебе руку для приветствия, разговаривал и дышал, сегодня улетела на небо, а его обмякшее тело уже оплакано и накрыто простыней? – Девочка моя… Иди ко мне, – попросила Ева и через минуту прижала белокурую голову к своей груди. – Прими мои соболезнования. Горе-то какое! Губы Беллы шевелились, пытаясь то ли издать звук, то ли втянуть воздух. Наконец она заговорила: – У мамы с детства было слабое здоровье. Во взрослую жизнь она вступила с багажом различных заболеваний, а незадолго до последней беременности перенесла тяжёлую простуду. Отец вылечил… Золотой мужчина. А потом нервные потрясения начались. Знаешь, так паршиво осознавать, что в этой трагедии есть моя вина… – Да что ты говоришь, моя хорошая? – Ева погладила съеденные предрассветным туманом хрупкие плечи. – Ни в коем случае не вини себя. – Отец уговаривал её не рожать; как чувствовал, чем это обернётся, – в этот миг все семейные проблемы казались Изабелле решаемыми, но какой в этом толк, если мамы уже не было? – Беременность протекала непросто. Мама постоянно дремала, мало ела, её ничего не радовало. Папа носился вокруг неё то с книгами, то с цветами, то со сладостями. Как Дашеньке помочь, чем её развеселить. Господи, папа! – дворянка опустилась на кровать и заревела во весь голос. – Как он это переживёт?! За что ему такое наказание? Прекраснейший человек, но ничего в жизни не видел! Жену любил так, что дыхание замирало, но и её забраааали… – Господи, солнышко! – заметалась по комнате Нева. – Хочешь, я сбегаю за доктором? Или хотя бы водички тебе принесу? – Нет, – отказалась Белла. – Мне ничего не нужно. Мамочка была очень упрямой! Отец предлагал ей съездить в Южную Францию, сменить климат, но она противилась. А потом сестрёнка родилась. Доктор всё списал на слабый организм, посоветовал какой-то порошок. А когда доставили в больницу… Наверное, было уже поздно. Начался воспалительный процесс, кровотечения. Мамочка… Мамаааа! Почему она нас так рано оставила! – чтобы не кричать на всю округу, девушка уткнулась лицом в подушку. – Поплачь, моя хорошая, поплачь, – Ева сама не сдерживала слёз, сморкаясь прямо в рукав. – Горе должно со слезой вытечь. – О покойниках принято говорить либо хорошо, либо ничего, но я всё-таки скажу. Чувства мамы к отцу были… не совсем нормальными. Она любила его, да. Но иногда показывала свою любовь странными способами: могла на него накричать, незаслуженно обвинить в чём-либо, грозилась расставанием. Потом, правда, всегда просила прощения. Её надрывных чувств многие не понимали. А вот отец… Его любовь была неземной. Ни одного плохого слова в адрес жены за все совместно прожитые годы, ни одного упрёка, ни одной обидной шутки. Я не знаю, откуда в нём такие чувства. И способен ли на что-то подобное ещё хотя бы один человек на свете. Он с неё пылинки сдувал. Так тяжело говорить, – Белла до крови прокусила кожу указательного пальца. – Он приказал доставить в палату одну тысячу тридцать четыре цветка. Представляешь, в какую оранжерею превратилось это небольшое помещение? – Я знаю, моя хорошая. Ты же рассказывала мне. – Букеты были везде… На полу, столе, шкафчиках, возле кровати. Отец перестал появляться дома, спал под дверью палаты. Но всё бесполезно. Стоило ему уйти на полдня, как мама сбежала домой. До последнего к нему рвалась. Дома и дня не протянула; к ночи умерла. Ева гладила вздрагивающее тельце избранницы и не могла подобрать подходящих к ситуации слов. Она почти не знала Дарью Григорьевну, но сейчас у неё было ощущение, будто она похоронила родного человека. – Какая жизнь горькая и быстротечная. Совсем недавно я поздравляла родителей с рождением Калерии. А теперь… Мамы нет, а отец уйдёт вслед за ней. – Не болтай глупости, – Ева утёрла своё лицо простыней, отчего на белой ткани остались разводы косметики. – Помнишь наш разговор той ночью, когда ты впервые осталась у меня ночевать? Я сказала, что умершего супруга нужно помнить и уважать, но при этом строить свою собственную судьбу с живым человеком. Отец не последует этим словам. Если он и будет жить, то только ради памяти мамы. Не знаю, насколько его хватит. А мне что делать? Я без него не смогу… – Снежинка, тебе совсем плохо. Успокойся, маленькая. Что ты на отце крест ставишь? У него трое детей. Калерии и месяца нет! Тут хочешь не хочешь, а нужно жить. – Как будто злой рок на ними! Мамочка… Я её никогда не забуду, – Изабелла долго плакала, что-то нашёптывая себе под нос. – А если отец уйдёт… Меня ведь, кроме него, никто не любит. – Я тебя люблю, слышишь? – Ева схватила бледное личико возлюбленной в свои ладони и неловко поцеловала в уголок губ. – Как это никого нет?! Да я всегда с тобой! И отец будет жить до глубокой старости. Вот увидишь, он ещё младшую доченьку замуж отдаст! Прости меня… – ей было несказанно стыдно за свои резкие слова. – Прости. А что мы, дурёхи, тут расселись? Нужно Владислава Константиновича поддержать. Такая потеря… Пойдём. Но Белла захлёбывалась слезами, не в силах подняться с кровати. *** – Вот и отгремела история любви, когда-то поразившая всю округу, – женщина средних лет положила перчатки и веер на тумбочку в коридоре, скинула туфли, пошевелила уставшими ступнями и покосилась на себя в зеркало. Её тёмно-русые волосы растрепались, на воротнике платья виднелось небольшое пятнышко. – И слава богу! – раздался голос из столовой. Её дочь – миловидная, полнотелая особа – лихо резала сёмгу и выкладывала на украшенное зеленью блюдо. – Любовь, маменька, для благородных людей, а не для таких иродов, как члены этой семейки. – Не знаю, – мать прошла в комнату и опустилась на стул. – Мне кажется, что у Дарьи Григорьевны и Владислава Константиновича были по-настоящему особенные отношения. – Ну да, особенные! – усмехнулась девушка, отправив в рот кусочек сыра. – Построили счастье на смерти другого человека, первого мужа этой барыни, жили вместе до брака, детей она вообще непонятно от кого родила… – Иди ты, язва малолетняя. Дарья Григорьевна была порядочной! Дочь поставила на стол поднос с булочками, села напротив мамы и подпёрла голову кулаком. Грехи господ Оболенских можно было перечислять бесконечно. Но был ли в этом смысл? Дарьи Григорьевны не стало, а её муж, наверное, недолго будет вести праведный образ жизни. Похоронит жену и начнёт в доме всяких девок привечать. В дверном проёме появилась голова паренька лет восемнадцати. – Барыня, свежего молока не желаете? – спросил он. – Я тебя в сотый раз прошу, не называй меня барыней! Моя мать была крестьянкой, – отчеканила хозяйка дома. – Простите, Елена Ивановна, – стушевался юноша и в ту же секунду удалился. – А что, господин Оболенский, наверное, места себе не находит? – спросила девушка, разглядывая узор на сахарнице. – Да, говорят, лицом почернел. – Значит, есть бог на свете. За всё приходит расплата. Маменька, берите яблоки. – Не хочу, Катюша. Мне ещё очень жаль их детей. Без матери остались. А отец… Да разве он их в одиночку поднимет? – Дети пойдут по кривой дорожке, вот увидите, – с удовольствием сплетничала Катя. – Старшей дочери уже сейчас кавалеры прохода не дают. А что с ней будет лет через пять? – Что ты со мной поругаться норовишь? – женщина тряхнула головой и подобрала тонкие губы. – Я про Ивана, она про болвана! – Больно мне нужно с Вами ругаться! – дочь обиженно отвела взор. – Разве я неправду говорю? Каков урод, таков и род. У них с детства дурной пример перед глазами. – Всё, давай закроем эту тему, – отмахнулась Елена Ивановна. – Сиди вон, яблоко грызи. В столовой повисло напряжённое молчание. Были слышны лишь звуки маятника часов и хлопанье крыльев ворон за окном. *** – Котя, котенька, коток, котя – серенький бочок. Приди, котик, ночевать, нашу деточку качать… – вполголоса напевала Белла. Ей снился очень странный сон. Будто она пыталась повеситься: завязывала верёвку на шее, сдавливала себе горло, но воздух продолжал поступать в лёгкие, а сознание не погружалось в смертельную пелену. Может, этот сон означал, что она очень нужна здесь? Три этажа, чердак, подвал – всё вокруг охватила столь гнетущая атмосфера, что хотелось броситься отсюда наутёк; бежать, пока силы тебя не покинут. Эта обстановка знакома каждому, кто хоть однажды побывал в помещении, где недавно умер кто-то очень важный. Очень холодно и темно; ни одного огонька, о который можно погреть руки. Все зеркала наглухо завешаны тёмной тканью. Желудки у всех сводит от голода, но в то же время, в горло и кусок никому не лезет. (Лишь конюх сидел в столовой и нанизывал на вилку кусочки остывшего жареного картофеля). Женщины плачут и сморкаются. Мужчины прохаживаются из угла в угол, и стук их ботинок неприятно отзывается в висках. – Уж как я тебе, коту, за работу заплачу: кусок пирога и кувшин молока. Изабелла укачивала не младшую сестру; с Калерией остались брат и дедушка, который по стечению обстоятельств находился поблизости от Москвы и успел приехать. На коленях у девушки покоилась голова убитого горем отца. Её пальцы конвульсивно перебирали его мягкие волосы и вдруг замерли, найдя седую прядь. – «Тебе ведь даже сорока нет», – подумала бедняжка. Она не первый день сдерживала слёзы, и глаза уже болели от этого. – Бедный… Папа, – вслух позвала она. – Тебе холодно? Хочешь, я принесу тебе горячий чай? Ответом было тягостное молчание. Владиславу казалось, что если Белочка отойдёт хотя бы на секунду, он рассыплется, как груда ветоши. – Изабелла, – вдруг прозвучал совсем рядом знакомый баритон. – Мне нужно поговорить с твоим отцом. – Пожалуйста, не надо, – попросила девушка, обратив умоляющий взгляд на подошедшего к ним Константина Борисовича. – Давайте отложим на потом все разговоры? – Бусь, он плохого не скажет, – пискнул Модест из-за спины дедушки. Белла ещё раз заглянула в лицо отца. Оно было таким поблекшим и помертвелым, что хотелось ежесекундно проверять удары пульса на худощавом запястье. – Пап, с тобой дедушка поговорить хочет. Твой отец. Слышишь? Владислав кивнул. Какая ему разница? Он всё равно еле различал голоса. – Влад, – Константин склонился над сыном и положил руку на его плечо. – Мальчик мой. Наверное, глупо так обращаться ко взрослому мужчине, отцу троих детей; но сейчас он видел во Владе ребёнка, столкнувшегося с огромной трагедией, и не знающего, как жить дальше. – Я не буду просить тебя принять соболезнования. Ты знаешь, как я относился к Дарье, – Константин ощущал, как его душа рвётся на части, а сердце кричит от боли. Но дал себе зарок не плакать. Сдержался на похоронах жены – значит, сдержится и сейчас. – Но помнишь день, когда умерла мама? Нам тогда было очень плохо. Мы могли бы попасть в богоугодное заведение, озлобиться на весь белый свет, а то и уйти вслед за ней. Но мы смогли перебороть себя и оправиться от потрясения. Мы доказали всем вокруг свою силу. Дарья не ушла бесследно, она оставила после себя замечательных детей… – Помните нашу ссору, когда мне было пятнадцать лет? Белла и Модест облегчённо переглянулись. До этого момента отец не промолвил ни слова за все три дня. Он заботился о младшей дочери, подолгу сидел у портрета мамы, гладя его ребристую поверхность, не спал и не ел ничего, кроме кефира. Белла молилась, чтобы папа расплакался, закричал, ударил кулаком по столу… Да что угодно, но только не сидел будто каменный! Ему было необходимо сорваться и выплеснуть боль. Несколько раз в поместье приходил доктор, но Оболенский не подпускал его к себе. Лишь кивал головой: со мной, дескать, всё в порядке. И вот сегодня, когда дети решили, что он окончательно онемел от горя, вдруг заговорил. – Да этих ссор столько было, – Константин сильно перебарщивал, разговаривая с сыном, как с побитой собакой. Владислав подумал, что выпученные глаза и округлившийся рот родителя отныне будут видеться ему в кошмарах. – Зачем теперь вспоминать? – Тот день, когда я ушёл из дома на всю ночь. Вы тогда с иронией сказали, что я «хорошо начинаю» и что «с таким образом жизни меня ждёт большое будущее». Что я Вам ответил? Не помните? Ничего страшного, зато я помню: «Да пошёл ты к чёрту! У меня в самом деле будет большое будущее!» И во мне было столько веры. Но… я ошибся. Вот как я закончил, – мужчина оглядел свои трясущиеся ладони, синеватые вены и поношенный фрак. – Никакого будущего у меня уже не будет. – Влад, что ты такое говоришь? – отец погладил его тонкие, но сильные пальцы. – Жизнь не закончилась, слышишь? Хочешь, я к вам на время перееду? Мы попробуем всё в корне поменять: и дела, и окружение… И сами изменимся в лучшую сторону. Константин отвернул лицо. Много лет назад он сказал сыну, что в их роду не было счастливых историй любви. Прадедушка погиб в русско-турецкой войне, не прожив с прабабушкой и пяти лет. Её быстро сосватали за другого мужчину, но она до старости хранила единственный портрет своего первого возлюбленного. Дедушка по натуре являлся тем ещё деспотом, но жена была единственной, на кого его крутой нрав не распространялся; но она умерла, не дожив и до тридцати лет, от неизлечимой болезни, поразившей внутренние органы. Их старший сын похоронил любимую супругу после одиннадцати лет совместной жизни. И у единственного взрослого внука, как оказалось, судьба не лучше. – Влад, всё-таки, вы большие молодцы. У вас была прекрасная семья и не менее прекрасные дети. Вы всё стерпели. Зубами вырвали, выстрадали своё счастье. И пусть оно было не таким долгим, как всем нам хотелось бы… Тебе её любви на всю оставшуюся жизнь хватит. *** Дождь лил третьи сутки, и каждый, кто прикасался к этим каплям, оставлял в своей душе частичку боли. Серая земля казалась поникшей. Изредка на хмуром небе появлялись вспышки молний. Раскаты грома смещали внимание наблюдателей то в одну, то в другую сторону. Прибитые дождём листья оседали на кресты старого, но ухоженного кладбища. Среди могил, в конце участка, пахнущего древесной прелью и отцветающим чабрецом, стоял гроб, около которого собрались самые близкие люди Дарьи. Белла опиралась на принесённую с собой палку, как старушка. Среди копны её волос по-прежнему виднелась траурная лента, подол платья промок и изорвался. К девушке испуганно жался Модест. В один момент он повзрослел лет на пять, превратившись из беззаботного мальчика в юношу, повидавшего жизнь во всех её проявлениях. Константин Борисович прижимал к груди четыре свежие розы и то и дело прикладывал платок к покрасневшим глазам. Мужчина даже не знал, кого ему было жаль больше: безвременно почившую невестку или убитого горем сына. Дарья Григорьевна теперь в лучшем мире; ходит по райским садам и играет в салки с ангелами с накладными крыльями. Так он думал; или хотел думать. А вот на Владислава было больно смотреть. Статный красавец превратился в духовную и физическую развалину, осиротел в один миг. Жить – тошно, больно и неинтересно, но и уйти вслед за любимой он не мог; детей оставить не на кого. Неподалёку от Константина стоял Кирилл – единственный человек, который не считал нужным подавлять свои эмоции. Он рыдал во весь голос и, наверное, упал бы в грязь, если бы не старые привычки; он не имел права портить купленные барином штаны из заграничной ткани. Для многих безответная любовь являлась олицетворением болезни или чёрной дыры, что вытягивала из «жертвы» время, силы, эмоции и возможности. Но для Кирилла это чувство стало маленькой звёздочкой, осветившей темноту его души. Он давно жил своей жизнью: сопровождал господина на мероприятия, отыгрывая роль бойкого юноши, хотя ему давно перевалило за тридцать, начищал ботинки, наглаживал галстуки, встречался с женщинами и с недавних пор установил хорошие отношения с сыном. Наверное, глупо было столь эмоционально реагировать на смерть давней возлюбленной, с которой его толком никогда ничего не связывало. Но Никольский не мог совладать с собой. Чувствовал, что у него отняли огромную часть чего-то важного. И если раньше он белой завистью завидовал Владиславу Константиновичу, то теперь это чувство сменилось ненавистью. Дарья полностью отпустила себя, доверила мужу свою жизнь во всех отношениях. Как же Владислав допустил столь трагический исход? Как посмел её не спасти? – Когда-то он любил твою жену, – час назад сказал Константин Борисович, указав сыну на чужого человека. – Но не подумай дурного, между ними ничего не было. Владислав не ответил. Но на его лице можно было прочесть фразу: «Да я и так это знаю». Лишь за десять минут до похорон он подошёл к Кириллу и задал прямой вопрос: – Думаешь, это я во всём виноват? Ответом ему был сухой кивок головой. – Да, ты прав. Я тоже так считаю, – согласился аристократ и скрылся в комнате. Приехавший на полчаса позже назначенного времени Григорий Александрович шмыгал носом то ли от слёз, то ли от сырости, и проклинал всё на свете. И в первую очередь – своего нерадивого зятя. Каким же он был идиотом, когда дважды дал согласие на этот брак! Впрочем, во второй раз у него не было выбора, так как глупая Даша уже успела родить Владиславу двух детей. Но много лет назад он был обязан её спасти! Гнать проходимца в чёрных одеждах от своей единственной дочери поганой метлой ещё до того, как та забеременела. Любовь у них великая, видите ли! Толку-то от этой любви? Даша ничего хорошего в жизни не увидела. Подставлялась под мнимую гениальность мужа, ждала его из ссылки, воспитывала детей в одиночестве и умерла молодой. Единственный друг покойной – Дмитрий Сергеевич, держал у своих ног огромный венок. Он уже превратился в импозантного мужчину с немалым багажом знаний и жизненного опыта. В последние семь лет жандарм стал редким гостем в поместье старых знакомых; заработался, зарылся в бумагах, занялся устройством личной жизни. Да и супруги были слишком заняты своими делами. По сути, служитель закона повторял ошибку миллионов и думал, что время ещё есть. Потом приедет, потом расскажет, потом спросит… И только сейчас, глядя в безжизненное лицо первой красавицы в округе, он понял, что потерял самого интересного человека из своих знакомых. – Мамочка… – прошептала Белла, склонившись над гробом. – Как же так? Слишком рано… – Тише – тише, – промолвил Константин Борисович. – Держись, внученька. Мужчина хотел возложить цветы, но Модест поднял на него заплаканные глаза: – Подождите. Без папы нельзя начинать. Присутствующие повернули головы на звуки сиплого кашля. Переступая через берёзовые ветки и путаясь в длинном плаще, меж могил шёл самый родной человек покойной барыни. За двадцать минут до этого он укладывал спать новорождённую дочь, которой уже не суждено было узнать, насколько ласковые руки были у её матери. Владислав был спокоен. Он своё отплакал, да и осталось ему недолго. Лишь взор его глаз являл живую муку. Собравшиеся почтительно расступились. Модест сразу уткнулся в плечо отца. Белла высморкалась в кулак, отбросив в сторону манеры. Константин Борисович пошевелил сухими губами, попытавшись то ли что-то сказать, то ли втянуть немного воздуха. Дмитрий стиснул зубы. Его одолел приступ мигрени. За всю свою жизнь жандарм ещё не был свидетелем настолько тяжёлой сцены! Григорий Александрович мелко затряс головой. Ему стоило невероятных усилий не высказать зятю всё, что он о нём думал. Владислав склонился над гробом. Даже после смерти она выглядела как произведение искусства. На его губах созрела вымученная улыбка. Холодные пальцы коснулись смоляных волос, убрали опавший жёлтый лист. Я знаю, ты меня ждёшь. И, наверное, мёрзнешь. Осталось совсем чуть-чуть. – Я надеялся, что Вы не будете возражать, чтобы я похоронил дочь на другом кладбище, недалеко от могилы матери, – раздался рядом с вдовцом скрипучий голос. – Но Вы даже в такой момент показали свою гордыню! Бог Вам судья, господин Оболенский. – Да, я возразил, – слащаво-ядовитым тоном отозвался Владислав. – Знаете, а ведь всё оказалось так, как Вы пророчили: чёрное горе снизошло. – Что? – Не нужно ворчания. Дарья этого не любила. Лучше проститесь с дочерью. – Какой человечище… – прошептал жандарм. – Главного противника их брака… пустил проститься! – Как Вам не стыдно? – не сдержался Константин Борисович. – Посмотрите на Владислава! Он еле на ногах стоит! Как у Вас хватает совести вести подобные разговоры? Григорий Александрович скорчил презрительную физиономию, но перечить не решился. Слишком внушительно и враждебно выглядела фигура свата. – Владислав Константинович, примите мои соболезнования, – попросил Дмитрий. Он носил гордое звание и часто по долгу службы сталкивался со смертью. Казалось, он ко всему привык. Но почему же сейчас ему было так больно? Словно весь свет раскололся надвое! – Прощайте, Дарья Григорьевна. Царство небесное, вечный покой. Вы были очень хорошим человеком и настоящим другом. Константин Борисович положил в руки невестки розы и медленно выдохнул, стараясь не обращать внимания на боль в области сердца: – Между нами были некоторые недопонимания, но я любил её, как родную дочь. Очень жаль, что всё так вышло. Прости, если чем-то обидел, Дарьюшка. Мягких тебе облаков. Там хорошая компания. Мы всегда будем тебя помнить и любить. На миг Григорию Александровичу стало стыдно. Как так получилось? Чужой человек для Даши был ближе, чем родной отец! Впрочем, в этом никто не виноват. Дарья всегда была слишком гордой и долго держала обиды. У них не было шанса заключить мировую. В глазах у Владислава заиграла задумчивая улыбка. Сделав шаг вперёд, он уронил голову на грудь возлюбленной. Я очень рад, что обнимал тебя в последний миг. Никогда не думал о загробной жизни, но не верю, что ты ушла в вечность. Я ужасный человек, но чувства к тебе обросли медью. Я скорее разобью стакан и искромсаю им свои запястья, чем оставлю тебя одну в неизвестности. – Пап? Пап, тебе плохо? – Дашенька… – панихидный голос рассёк осеннюю сырость. – Знаете, какая она у меня была? Необыкновенная. Единственная. – Знаем, – кивнул Константин. Он решил подыграть сыну, который был явно не в себе. – Да ничего вы не знаете! – отмахнулся молодой мужчина, продолжая гладить скулы на скульптурированном девичьем лице. – Папа, пойдём домой, – попросила Изабелла. – Покушаем, маму помянем. – Послушайте, кто Вам дал право считать, что Вы особенный? – вдруг вскричал Григорий Александрович. – На каком основании? Только на том, что ваша с Дарьей история прогремела на весь город? – Если Вы сию секунду не угомонитесь, я буду вынужден принять меры, – отчеканил Константин. Владислав решил продолжить свою речь: – Артистов принято провожать аплодисментами. Да, Дарья была далека от сцены, но зато сыграла главную роль в моей жизни. И я хочу… Нет, я требую, чтобы мы тоже проводили её аплодисментами. – Сын, ты в этом уверен? – Да, – твёрдо кивнул мужчина. – Мы обязаны ей похлопать; как достойному человеку, прекраснейшей женщине и идеальной жене и матери. Спорить никто не решился. Аплодисменты разорвали воцарившуюся на мгновение тишину. – Спи спокойно, моя первая и последняя любовь. – Мамочка… Мы тебя никогда не забудем, – всхлипнула Белла. – Ой, как плохо, что Влад не плачет, – обратился Константин Борисович к Дмитрию, ища у того поддержки. – Всякая потеря должна быть оплакана. Если не рыдает, значит, сердце кровью обливается! Стоит, как истукан. – Я вообще не понимаю, как он всё это выдерживает. Я бы уже упал замертво. А через час для Дарьи доставили огромные корзины с цветочным великолепием. Но уже не в больницу. Территория кладбища вспыхнула бутонами ярких тюльпанов, нежных роз и капризных лилий. Оболенский улыбался. Он всё сделал правильно. *** – Возможно, сейчас не самый удачный момент, но я хотел бы похвалить своего сына, – Константин ковырял вилкой наспех приготовленный салат и искоса смотрел на бутылку водки, разместившуюся посередине стола. – За то, что он не устраивал пышных поминальных обедов. Знаете, я часто бывал на поминках, куда набивались дальние родственники, забытые друзья и хорошие знакомые усопшего. И это всегда выглядело отвратительно. В углу стола сидел самый близкий человек покойного, мир которого в одночасье рухнул. В его глазах была заметна небывалая боль. А по бокам от него сидели равнодушные идиоты. Они просили друг друга передать салаты, пили вино и болтали о своём. А затем расходились по домам и начинали жить, как прежде. Уже через неделю забывали, чьи это были поминки. И мне всегда было интересно, что в этот момент чувствовал тот самый, убитый горем человек? Как он сдерживался, чтобы не порушить этот пир во время чумы? Поэтому, когда я хоронил жену, рядом со мной не было никого, кроме по-настоящему близких людей, которым, как и мне, кусок в горло не лез. – Согласен, – кивнул Дмитрий Сергеевич. – Это – везде и всюду, просто мы этого не замечаем. Чужое горе всегда проходит мимо. – Папа, тебе нужно поесть, – сказала Белла, погладив поникшую руку отца. – Хотя бы немного. Который день себя голодом моришь. Вот, молодец, – улыбнулась она, когда Владислав надкусил булочку. – В варенье макни, вкуснее будет. Не хочешь? Ну и правильно! В варенье ведь сахар, а от него один вред. Вот и дедушка об этом всегда говорит. Правда, дедушка? – Да, – уверенно кивнул Константин. – Конечно! – Мы вообще отныне варенье не будем на стол ставить, правильно, папа? Владислав не отрывал взгляда от портрета в чёрной рамке; оттуда на него смотрела самая любимая, желанная и прекрасная женщина. Ниточка, ведущая его к жизни. Причина, по которой он по утрам открывал глаза. Нежная мечта. Человек, благодаря которому он превзошел самого себя. Мать его детей. Верная жена. Больше никогда… Никогда… – Дашеньку помянуть надо, – сказал он и плеснул водку в стакан. Горячительная жидкость скатилась в желудок, обволокла сердце и немного успокоила душу. – Наверное, она меня тогда не услышала. А ведь я ей даже мысленно не изменял. Она у меня такая была… – Ты посмотри, как его развезло, – ахнул Модест, подвинувшись ближе к сестре. – Он несколько дней кряду не спал и не ел. Это было ожидаемо, – ответила та. – Красивая была женщина, – вздохнул Константин Борисович. – Но, Влад, ты бы не пил так много. – А ну-ка, заткнитесь! – огрызнулся Владислав и прижал к своей груди ёмкость со спасительной жидкостью. – Жалок я в этой любви был… Нездоров. Но без неё мне и глаза по утрам открывать незачем. Да кому я рассказываю… – Себе-то не врите, – вставил свои пять копеек собирающийся уходить Григорий Александрович. – Вы на похоронах ни слезинки не проронили! Что Вы, скажите на милость, такое делаете со своими жёнами, что они мрут, как мухи? Корчите тут из себя страдальца! Не дожидаясь гнева собравшихся, мужчина быстрым шагом покинул столовую. – Папа, не слушай его! – попросила Изабелла. – Это он от горя; не понимает, что болтает. – Всё он прекрасно понимает, – не согласился Дмитрий. – Но Вы, Владислав Константинович, не обращайте на него внимания. Будьте выше этого. Вы – единственный по-настоящему близкий и любимый человек Дарьи Григорьевны. Образец преданности и порядочности. И если Вам понадобится какая-либо помощь, Вы можете обратиться ко мне в любое время дня и ночи. Откровенно говоря, жандарм понятия не имел, какая помощь могла понадобиться Оболенскому в данной ситуации, но хотел хоть чем-то его приободрить. – Да уж, нет ничего страшнее потери близких. Наверное, даже стекло жевать не так больно, – вдруг выдал Константин и закрыл лицо ладонями. На губах Владислава в ту же секунду промелькнула ироническая улыбка, а серые глаза загорелись азартом: – Проверим? Он резко изменился в лице и одним махом разбил стакан об стол. Белла в страхе отшатнулась, Модест вовсе чуть не свалился со стула. Глава семьи выбрал пару осколков помельче и, не раздумывая, засунул их в рот. Когда он начал работать челюстями, дети зашлись в криках. Константин Борисович не верил своим глазам. Скованный ужасом, он понимал лишь то, что для сына всё кончено. Через минуту Владислав сплюнул осколки на стол, вместе с кровавой слюной, и как ни в чём не бывало подытожил: – Да, это действительно не очень больно. А затем его одолел приступ смеха. – Пошлите кого-нибудь за доктором, – запоздало опомнился Константин. – У него истерика! – А пошли вон! – закричал Владислав, смех которого слишком резко сменился гневом. – Оставьте меня в покое! Перечить сумасшедшему было опасно. Присутствующие высыпали в коридор, не забывая бормотать что-то о медицинской помощи. *** На небе вновь появились свинцово-серые тучи. Вдалеке пророкотал гром, предвещая скорый дождь. Собравшиеся молчали. Каждый боялся брать на себя ответственность первого слова. Их души метались и кричали, рыдали и истекали кровью. – Детей нужно отсюда забрать, – наконец изрёк Константин, не переставая обнимать внука. Рывки Модеста стали слабнуть, он успокоился и уже просто всхлипывал и тёр глаза. – От Влада толку не будет. Он о себе-то позаботиться не в состоянии. – Его бы в клинику нервных расстройств определить, – нерешительно подсказал жандарм. – У меня есть знакомый доктор. Даст бог, уже через два-три месяца придёт в себя. – В Петербурге медицина намного лучше. Я лично вложил в новую здравницу для душевнобольных половину своего состояния. Белла бросила на переговорщиков испепеляющий взгляд и спросила: – Вы о чём? Что значит «забрать детей?» – её голос немного сел; то ли от простуды, то ли от криков. – Белочка, – Константин Борисович попытался улыбнуться, но у него вышла какая-то болезненная гримаса. – Ты совсем взрослая и сама всё понимаешь… – Не смейте меня так называть! – в голове у бедняжки было множество вопросов и ни одного ответа. Сейчас она понимала лишь то, что дедушка хочет разлучить её с отцом, поэтому он был для неё самым ужасным человеком на свете. – Модест, иди ко мне! Что ты к нему липнешь?! Но брат, испугавшись криков, ещё сильнее прижался к Константину. – Не злитесь на неё, – вступился Кирилл, которому очень понравилась эта преданная и заботливая девушка. – В таком состоянии чего угодно можно наговорить. – Но, Изабелла, это вынужденная мера… – не желал успокаиваться Константин. – Вы не имеете никаких прав на детей, пока жив кто-то из их родителей, – отчеканила Белла. – Дмитрий Сергеевич может подтвердить мои слова. Жандрам потупился. Он знал, что Изабелла права; но так же знал, что для влиятельных людей, как правило, никакой закон не писан. – Не всё можно решить с помощью связей, дедушка. Мы, дети, останемся со своим папой. И ни о каком богоугодном заведении для него и речи быть не может! Я не позволю! Я устрою такую войну, что Вы навсегда забудете дорогу к нашему дому! Раздражение Константина Борисовича сменилось гордостью за внучку. Какая же она прямолинейная, смелая и мятежная! Что говорить, истинная дочь своего отца. – Белла права, – вдруг вторгся в спор чужой голос. Из-за стены начавшегося дождя, что длинными пальцами трогал оставшиеся на деревьях листья, появилась стройная девушка среднего роста. Изабелла мигом подбежала к ней и обняла: – Евочка! Ты пришла! Владислав пустил на похороны только самых близких, поэтому певица больше суток не находила себе места. И теперь, решив, что всё закончилось, прибежала к имению, надев первое, что попалось под руку. Константин презрительно осмотрел её туфли на высоком каблуке, чулки с цветастым орнаментом и сарафан с вырезом на груди. – Тише… Дыши глубже, – зашептала Ева, погладив мягкие волосы юной дворянки. Ей бы очень хотелось сгрести возлюбленную в охапку и уехать вместе с ней подальше отсюда, чтобы начать совершенно новую жизнь. Но она понимала, что всё это – лишь несбыточные мечты, и Снежинка останется с отцом. Из усадьбы тем временем донеслось надрывное звучание клавесина. У слушателей возникло ощущение, что по инструменту долбили изо всех сил. – Господи, совсем сдурел… – пробормотал старший Оболенский. Всё же молодое поколение сильно отличалось от людей старой закалки. Если бы он так себя вёл на похоронах Татьяны, его бы, как минимум, не поняли приближённые. – Ева, отпусти меня, – дёрнулась Белла. – Мне нужно помочь папе! – Не ходи туда! – воспротивилась Нева. – Давай подождём, пока он успокоится и уснёт. – Да, уснёт… Вечным сном, – прошептала Белочка, вырвалась и бросилась к дверям. – Задержите её, чего стоите! – донеслось ей вслед, но она уже забежала внутрь. *** «Успокойтесь и простите. Мне жаль, что всё так вышло, и что я не такой сильный и разборчивый, каким вы бы хотели меня видеть. Выхода нет. Если я продолжу влачить своё существование, то либо сопьюсь, либо окончательно сойду с ума, либо стану вторым Иваном Грозным. А всё это – гораздо хуже, чем смерть. Завещание написать не успеваю. Отец, поделите деньги и ценные вещи между детьми. Хотел бы, чтобы дом остался Белочке. На памятник и прочую ерунду много не откладывайте, осенью и так хоронить дороже. Как-то глупо жизнь прошла». Владислав закончил писать, мурлыча себе под нос одну из детских песен. На душе у него была удивительная лёгкость; сродни хрустальным, блестящим на летнем солнце крыльям стрекозы. И почему-то чувствовался аромат благоухающих цветов. Картину портила лишь кровь, которая, кажется, была повсюду: хлынула из его носа, едва он закончил играть на клавесине свой последний марш, стекала по губам перемешанной со слюной кашей, оставляла отпечатки на ладонях и чёрной рубашке. Оболенский снова присосался к бутылке. Едкая жидкость обожгла ротовую полость, отозвавшись болью во всём теле, но он этого не заметил, утёр лицо и подошёл к портрету. – Ты ведь меня ждёшь, да? – пальцы с искусанными ногтями заскользили по мазкам краски. – Знаю, что ждёшь. Я сейчас, моя хорошая. С этими словами мужчина вывалил на пол содержимое одного из шкафчиков. Ему был нужен нож, бритва или хотя бы верёвка. Некоторые умельцы вешаются на дверных ручках за считанные минуты, но у него данная процедура, наверное, займёт не меньше часа. А хотелось бы поскорее. Через мгновение он держал в руках большой кухонный нож. Оставалось лишь решить, как лучше его использовать. Если перерезать горло, кровь будет хлестать во все стороны. А вот если всадить его в грудную клетку, то будет стекать на пол. Можно переместиться в угол, и тогда никто не наступит в тёмно-алую лужу. – Я уже иду. Всё в порядке. Холодная сталь уткнулась чуть пониже сердца. Но дрожащие руки не слушались, и надавить изо всех сил было непросто. Получилось лишь с третьей попытки. Ткань рубашки затрещала по швам. – «Бедные дети! На кого же я их оставляю? Как тяжело им будет с этим жить!» – пронеслось в голове у Владислава, когда кончик ножа окрасился в красный цвет. Нет, лучше не думать. Они не пропадут. – Что ты делаешь?! В следующую секунду орудие неудавшегося самоубийства с печальным звяканьем отлетело в угол. Оболенский, казалось, почувствовал пощёчину ещё раньше, чем уловил движение нависшей над ним ладони. – Нельзя! Слышишь меня, нельзя! – Ох… Какая у тебя сильная рука. Как у мамы! – Папа, посмотри на меня. Оболенский взглянул на старшую дочь. Она ощупала его грудную клетку и облегчённо выдохнула, когда увидела, что серьёзных повреждений нет. Сознание девушки не погрузилось в пелену ужаса только потому, что она ожидала чего-то подобного. Собравшись с силами, она заговорила: – Помнишь, что ты сказал мне, когда я порезала запястья? «Нельзя так делать, моя маленькая». Врали те, кто говорили, что в такие моменты перед глазами пролетала вся жизнь. Сейчас мысли Владислава занимали лишь слова дочери. – Папа, у тебя трое несовершеннолетних детей. Модест как раз вступил в непростую стадию взросления. Я через это проходила, и знаю, о чём говорю. Сейчас он особенно нуждается в родительской поддержке. Да и я только выгляжу взрослой, а в душе – маленькая девочка. Я тебя очень люблю. Никого, ближе тебя, у меня не было, нет и не будет. Озябшие руки обвили шею мужчины, вспотевшее лицо ткнулось в грудь. – Но даже это – не самое главное. Калерия… Папа, ей и месяца нет! Она такая крохотная, беззащитная. И уже лишилась матери! А ты хочешь её ещё и без отца оставить! Что за безалаберность! – голос Изабеллы едва сорвался на фальцет, но она смогла вовремя взять себя в руки. Криками тут не поможешь. – Я боюсь, что не выдержу, и буду делать плохие вещи… – Оболенский содрогнулся от того, насколько устрашающе прозвучали его слова, эхом разнёсшиеся на комнате. – Я надеюсь, что ты вырастешь сильным человеком и переживёшь любое горе. Но я… не смогу с этим жить. Прости, Бельчонок. Я люблю тебя. – Ты не будешь делать плохих вещей. А я не буду плакать. И Модест с Калерией не вырастут замкнутыми. Мы со всем справимся. Мы сможем… Ради мамы. Но только если будем всегда держаться вместе, ценить то, что имеем, и во всём помогать друг другу. – Хорошо, – Владислав поцеловал дочь в лоб, оставив на бледной коже кровавый след. – Да, ты во всём права. – И пообещай, что это больше не повторится, – Белла взглядом указала на нож. – Обещаю. *** – Ну, здравствуй. Вот и я, Дашенька. Владислав опустился на колени и потрогал деревянную дощечку. Люди часто приходят на кладбище и якобы общаются с умершими. Но он всегда считал нелепым на полном серьёзе обращаться к венкам и надгробному памятнику. В детстве отец несколько раз приводил его к могиле матери, а он молчал, потому что ему было очень неудобно, даже страшно. Наверное, папа тогда мысленно ругал его за «неуважение» и робость. Но сейчас Оболенский переборол себя и понял, что смысл этого лишь в том, чтобы излить душу. – Так получилось… Дети меня здесь держат. Может, это и к лучшему. Ты бы меня не простила, если бы я оставил их сиротами, – он отхлебнул из бутылки и поправил цветы. – Ты только не подумай, что я стал алкоголиком. Просто душа у меня ноет. Вот и нашёл себе лекарство. Не осуждай меня. Я ведь… – и Владислав наконец-то заплакал, уткнувшись носом в дощечку. – Я люблю тебя… И всегда буду любить. Разве можно разлюбить человека только потому, что его больше нет? Дашенька… Что же ты ушла так рано, ласточка моя? Почему у нас история такая непростая вышла? Мужчина, имя которого уже стало нарицательным для обозначения «влюблённого до чёртиков» человека, поставил бутылку рядом с могилой и откашлялся. – Наверное, мы были заранее обречены. Твой отец высказался против нашего союза, а потом всё пошло наперекосяк. Боль, душегубства, кровь… И после нам покоя не давали, каждый норовил задеть побольнее. Но я уже никого не осуждаю, – он стремился выплеснуть всю боль, рыдая до рези в глазах. – А тебя… Разве я мог спасти? Дашенька! Я ведь… Не виноват я, родная. Нет! – его голос неожиданно окреп. – Это моя вина! Не уберёг! Будь я проклят за это! Прости. Бутылка упала на землю, скупо разливая содержимое. – Мы обязательно с тобой увидимся, но попозже, – Владиславу становилось всё сложнее формулировать предложения. – А пока я просто буду приходить сюда каждый день. А дети… Я надеюсь, что они будут счастливыми. Они ведь от большой любви родились. Начинался активный процесс морального разложения.