Сны всегда символичны

      Сны всегда символичны. Нужно только уметь их расшифровывать.       И нет, страшен не сам сон, не кошмар — а его толкование, в этом-то Фейд и убеждалась всю свою жизнь. Вытягивая себя из хватки сопровождающей ночь Тьмы каждое утро, она понимала — в пробуждении нет никакого облегчения. Совсем. В целом и общем — в свой настоящий кошмар мы попадаем тогда, когда просыпаемся, и это вечный порочный круг видений, иллюзий и наваждений, пугающих наваждений, и утешения нам не получить никогда. Сон — младший брат Смерти, и надеяться, что он оставит вас хоть ненадолго это как быть уверенным в собственной бессмертности. Глупо, никчемно и в корне неверно.       А никчемных она презирала.       Фейд поднимается почти сразу. Наполненная не своими, но страхами голова отозвалась гулом, болью и отторжением окружающей действительности. Кошмар, в комнате до этого хозяйствующий всецело и без ограничений, Тьмой растекался по уголкам комнаты, всюду и отовсюду, в каждую возможную щель, будь то пространство между кроватью и полом или дверной проем, неважно. Девушка зябко поёжилась. Несмотря на довольно-таки теплую погоду снаружи их базы, в комнате было ощутимо… прохладно. Кошмар жару не любил. Любил тогда, когда холодок под кожу забирается, и то, что в леденящем душу страхе ему помогало, явно было ему сообщником.       Под её испытующим взглядом темный сгусток из нечто совершенно странного собирается в уже хорошо известную ей форму, и в комнате заметно стало легче не столько находиться, сколько дышать. Кошмар ластится, — если то так можно было назвать, — к её уже спущенным на пол ногам, на что Фейд хмыкает, мотая головою, и набрасывает на себя, поверх черной майки, в которой она спала, не более яркого оттенка футболку. Браво, стало немного теплее. Наклоняясь, чтобы Кошмара коснуться, она замирает на считанные секунды, прислушиваясь. Ей послышалось движение снаружи комнаты, где-то совсем рядом, и она усердно вслушивалась в тишину. Воспользовалась бы способностью Кошмара, да только обещала, что влияние его на Агентов сведёт к минимуму в пределах её возможного. И пока доверие обоих сторон ничем не подрывалось, она не собиралась отступаться или ослушиваться.       Потому-то она, как и каждый нормальный человек, Кошмара развеяв ладонью, встаёт и подходит к двери, отворяя её легким прикосновением к сенсорной панели сбоку. Глухой звук быстро глохнет в тишине, но вместе с этим кажется, что он — самое громкое, слышимое каждым и отовсюду. Оттого Фейд и застывает на пороге мгновенно, пробуя вернувшуюся на прежнее главенствующее место тишину на слух. И все же улавливает, все же — долетает до её ушей присутствие чье-то в помещении в конце коридора, помещении, что служило у них главным местом сбора, комнатой отдыха и кухней по совместительству. Сновидица привыкла ходить бесшумно. Ходить так, чтоб ничьих мыслей-страхов ненароком не спугнуть, чтоб ни себе, ни Кошмару работу не усложнять. Именно по этой причине мужчина, что возился на отведенной под кухонные гарнитуры части, вздрогнул, завидев на пороге её силуэт. Раздалось знакомым голосом и тоном, но отчасти незнакомым языком:       — mon Dieu… — Чамбер вздохнул, взгляд к ней подняв, пока Фейд оперлась о дверной косяк, руки скрестив на груди и наблюдая за тем, как эмоция рассеянная сменяется на напускную непринужденность вместе с точно такой же, привычной французу полуулыбкой, что скрывала за собой куда более чем одно только второе дно, для Фейд это не было секретом. Однако, отчего-то, именно к его потаенному и сокровенному относилась… благосклоннее. С дражайшей осторожностью, словно оно не больше не меньше как великая тайна рода человеческое, запретное знание, и было что-то в том, что ей одной оно было доступно. — Je vois, не одному мне сегодня не спится, да, Фейд? Que s'est-il passé, бессонница?       И взглядом — к Фейд, а в нем — блики и отсветы от ламп редких, включенных на самую слабую мощность, что так ей подозрительны казались, что так вызывали у неё сомнения, и та причина, причина, по которой она проснулась на самом деле, заныла где-то в висках, в желудке, закралась меж ребер, напоминая о себе. Будто била тревогу. Невольно, а может и нарочно, она сводит брови хмуро к переносице, — стараясь прогнать это наваждение, — чтобы мыслить разумнее, чтобы не отвлекаться на эту проникающую через жесты, движения и слова нервозность чужую, что привычна была для всех в общении с ней. Но отчего-то, опять билось в мыслях осознание, за Чамбером замечала это она чаще. Словно было что-то такое, что от неё скрывали по-особенному и в первую очередь.       — Да так, — Начинает она нарочито расслабленным тоном, пожимая плечами. — Понятия не имею, знал ты или нет, но когда Сновидец чувствует своё присутствие в чужих снах, ему… есть дозволение узнать об этом, небольшая поблажка свыше. Так вот, Чамбер, имей в виду и ради собственного благополучия — не тревожь меня по ночам. Договорились?       Она видит, прекрасно видит то, как меняется вмиг чужое выражение лица на предыдущее, несколько потерянное. Эта эмоция делала Винсента Фаброна не статным мужчиной, коим он являлся, а немного даже наивным юнцом. Но это, конечно, на первый взгляд — она знала, что там скрывалось. И чем больше Кошмар выуживал информацию, тем…       Тем не по себе ей от неё было. Так ещё и ночь эта, и встреча их — как назло. Но если гнойную рану не вскрыть, не поговорить, не обеззаразить, то станет только хуже. А ей, при всем уважении, этого «хуже» в жизни хватило сполна. Чамбер, тем временем, выглядел не много не мало — отчасти с поличным пойманным, как тот, чью интригу частично раскусили. Между ними повисло молчание, молчание неприятное, и не то чтобы даже неловкое, нет, — удушающее, скорее.       — Eh bien… Разве не тебе, сновидице, как никому другому известна неподвластность смертного человека над собственными снами?       Фейд возмущенно изогнула брови, на секунду даже потеряв дар речи от подобной дерзости, от попытки поставить её слова под сомнение. И ладно бы говорили они сейчас о чем-либо другом, в чем была она не настолько осведомлена, но разговор шёл о том, что непосредственно частью её жизни являлось. Частью её самой.       — В большинстве случаев, если уж ты захотел поговорить о природе снов, они отражают основные наши переживания и… страхи, Чамбер. То, что гложет нас в первую очередь, то, о чем мы не можем не думать.       Взгляд её укоризненный. Словно она обвиняла мужчину в чем-то, в чем-то совершенно недопустимом, и не то чтобы даже незаконном, нет, это было выше писанных кем-то законов, как минимум для неё. Легким движением выпрямляясь, она к Фаброну подходит ближе на пару шагов, видя, что тот собирался воспользоваться их кофемашиной. Разумно. Им, Фейд и Чамберу в том числе, предстоял ранний подъем, и возвращаться в постель сейчас, пытаясь уснуть — было просто-напросто бессмысленно. Проще было заставить сон окончательно покинуть голову. Она вздохнула, молча втиснулась между Винсентом и столом, отодвигая того, и создалось впечатление, что воспротивься он этому, она бы тут же по рукам его ударила, чтоб к этой механической штуковине и не прикасался в помине.       — Сядь за стол и подожди. Я сделаю тебе кофе, а то от этого машинного пойла ты только изжогу заработаешь. На миссии… — неизвестно отчего, она запнулась на толику секунды, — ты нужен нам собранный и полностью сконцентрированный. Я очень и очень сильно надеюсь на то, что с этим проблем не будет, Винсент, как и на то, о боги, не поверишь, что ты прав. Прав в своём легкомысленном отношении к сновидениям, иначе… — доставая все нужное: турку и кофейные зерна непременно, она хмыкнула. — В конце концов, я не твой личный сонник. Разбираться с последствиями будешь сам, не маленький.       Фаброн послушно отступил, пропустив её, и прикрытием для всех прочих эмоций вновь послужила изрядно надоевшая Фейд его фирменная ухмылка.       — Je dois admettre, ты умеешь удивить. С чего вдруг подобная милость?       — Выглядишь жалко, — сказала не задумываясь, и уже молча принялась за приготовление фирменного кофе.              

***

             Кофе действительно был вкусным, даже очень. И Чамберу показалось, что вкус его схож был с тем, что пил он в последний раз во Франции — а кофе из родных мест, сделанное в любимых кофейнях он поистине любил, и редко когда находил что-то хоть несколько похоже. Теплые воспоминания и чувства, оно конечно, навевало, но кошмарное наваждение не прогоняло прочь, не избавляло от его, крепко в мозгу засевшего, послевкусия, нет. Оно развивалось в паранойю. Сделанный руками Фейд бодрящий напиток нравился ему до невозможности, и было в этом жесте нечто особенное, приятное в своей простоте и безобидности, но он не мог избавиться от чувства, что с каждым глотком в нем собиралось нечто темное, нечто сродни Кошмару, которого он, хочешь-не хочешь, но так или иначе видит со своей коллегой поблизости краем глаз из раза в раз, будь они на заданиях или как сейчас, — просто находясь рядом на чертовой кухне в чертовой зоне отдыха.       Чернота эта комом собиралась в глотке, и не задохнуться бы, делая вдох, делая вид, что всё абсолютно нормально, что он в совершенной норме, в идеале, и ему бы, Винсенту, в действительности хотелось ощущать себя именно так в этот момент. Потому как… а когда они вообще могли так уединиться, когда она ещё предложит ему собственными руками приготовленное кофе? Ему казалось, что никогда. Или то снова и в очередной раз проделки Кошмара, мандраж нагоняющего. По крайней мере, он пытался не дать этим чувствам сместить самоконтроль.       Фаброн, глаза прикрывая, делает ещё один глоток.       А перед глазами образ, образ настолько недавний и живой, осязаемый и подоплеку имеющий из переживаний вполне себе существенных и реальных, что больно. Больно, горько и неприятно, — словно мурашки не по коже, а под черепной коробкой пробегают непременно, да и не только мурашки, а иглы маленькие-маленькие, вонзающиеся стремительно, туда-сюда, обратно и внутрь. Кожу на голове хотелось расчесать до кровавых корок, сжать.       В образе этом — тело, на снегу лежащее, и кровью истекающее. Медленно, но верно холод в себя вбирающее, коченеющее, и ладно бы тело, их видеть ему не впервой, далеко не впервой, ничего не было в том, чтобы увидеть перед собою труп, проблема была в другом. В том, чей то был труп.       У Фейд, не секрет, красивые глаза. Разные, но в этом и была их прелесть, разные в своем диком, пылком воплощении, в своём рвении, в своей готовности бороться за жизнь. Разные тем, как бойко в них протекала жизнь, знающая грань между настоящим ужасом, действительностью и самозабвенной иллюзией Морфеевых проделок.       А там у неё, во сне — взгляд беспросветно мертвый, никакой, пустой и ничего не выражающий, взгляд потерянной где-то в этом несправедливо хрупком теле души, и Чамбер, он готов поклясться, сам близок был к тому, чтобы душу испустить. И то, что проснулся он в холодном поту это только подтверждало, и ощущение этого первородного страха у него не прошло до сих пор. Он все ещё видел перед глазами её побелевший, нездорово побелевший овал лица, как перед его собственным, — щелк! — появляются и тут же исчезают пальцы со знакомым маникюром и татуировками, привлекая к себе внимание, к Фейд, что наклонилась слабо к нему, к впавшему в небольшое бессознание Чамберу. И взгляд её, порицательный, был живым, что действует бодряще всякого кофеина.       — При всем уважении, Чамбер. Ещё немного и о твоём состоянии я доложу Бримстоуну. Я не хочу нести с поля боя твою бездыханную тушу, и все от того что… — она замялась, застыв на толику секунды, — Избавь меня от этого, ладно? Это не то, что нам с тобою нужно, не то, Винсент. Так что, будь так добр…       — Я знаю, Фейд. Я прекрасно, как и всегда, справлюсь с поставленной для меня задачей, как ты можешь сомневаться во мне? Обижаешь.       И казалось бы: в этом неловком разговоре была поставлена точка, точка, замявшая все невысказанные намеки-недомолвки, все потаенные подтексты и всевозможные смыслы, но Фейд просто не может, физически не может оставить последнее слово за ним.       — Я ещё даже не старалась. — И девушка, отвернувшись, принялась за приготовление себе небольшого завтрака.              

***

             С того самого дня, как Фэйд подселили в комнату близ Винсентовой, ему стали сниться кошмары. Он в принципе стал видеть сны куда чаще и больше, чем до этого. И ладно кошмары… Пустяк ведь, да? Да и он честно первое время не хотел списывать своё изменившееся ночное состояние на новую соседку, правда не хотел. Пока не понял, что кошмары эти — ни что иное как её неконтролируемое способности выражение, и созданные ею, пусть и не со зла да и не специально, они были куда… действеннее, куда серьезнее обычных. Они имели реальную подоплеку, основываясь на страхах, на том, в чем разбиралась сновидица лучше всего. Да и, ухудшенное качество сна заметил не только он один. Иногда это проскальзывало в усталых и сонных разговорах с утра, мол, не выспался жуть, такая стремная вещь снилась… И тому подобное. Фейд всегда выглядела равнодушной. Даже когда слышала это. Конечно, она ведь не из тех, кто будет чувствовать вину за одно свое существование, а эта темная сущность, что жила с ней бок о бок, была её частью. Это как Неон осудить за случайные перебои электричества, это ведь правда не со зла. В конце концов — у неё с протоколом договор, и своё доверие подрывать тем, чтоб изматывать своих коллег ночами, она вряд ли бы стала. Однако, Чамберу было интересно кое-что иное. Несколько вещей. Первая: видит ли она ночью сама хоть что-нибудь? Сны, кошмары, видения? Что? Или она проваливается в абсолютное забытье?       Второе:       С каких пор кошмар с её участием, с её смертью — стал для него чем-то настолько… пугающим? Чем-то настолько сокровенным, до чего, сомнений не было, без труда могла добраться сама Фейд, её способность, её Кошмар? Ответа, по крайней мере очевидного, им не наблюдалось. Правда, его всё равно найти бы в ближайшее время, потому что она точно потребует объяснений. Мол, какого черта, Винсент? — Ох, если бы он знал. — Тебе что, проблем в жизни мало?       И действительно. Мало, что-ли? Наврядли. Однако последнее, чем руководствуются наши эмоции и чувства — это рациональность. И вполне себе рациональные вопросы по типу: подходящее ли время, подходящий ли момент, ситуация и положение?..       Все это для них не более чем пустой звук. Тебя даже не предупредят. Подкинут кота в мешке, а ты и не поймешь этого. Не поймешь до момента, пока не обнаружишь у себя под кожей новый, ранее не существующий там страх. Страх потери. То, от чего и должны были защищать правила протокола Валорант, то, из-за чего, вероятно, Фейд и хмурилась на него всё то предрассветное время, всё утро и после. Не сказать, чтобы она была дотошна до правил, отнюдь. Дело не в них, а в том, что это взаправду мешает не то что даже жизни, а выживанию. Особенно и тем более — в их случае. В случае, когда жизнь часто может оказаться на волоске, а ты — на кончике лезвия ножа.       Вот в чем была проблема.       А ещё в том, что Фейд не хотела становиться причиной чьей-то смерти. Чьих-то страхов, и не в том контексте, в каком могут бояться опытного бойца. А в другом. Каково это вообще, смотреть на человека и знать, что самый большой его страх в этот момент жизни — это потерять вас?       Такое себе чувство. Такое себе, потому что Фейд искренне не знала, что с этим делать. Как реагировать. Как понимать. И можно было бы сказать, что её естественной, защитной реакцией на непонятное явление было именно раздражение это, даже злость с неясной ей природой. Обычно, злоба была другой. Это очень простое и самое легкое чувство, вспыхивающее как ворох сухой листвы. Мгновенно и без предисловий. Под этим же… скрывалось и что-то ещё. Потаённое второе дно. Заглядывать туда мало кто желал, а у Хазал, кажется, и выбора-то ни было. В этом её суть и заключалась, даже если значило оно собственные мысли и страхи вскрыть-препарировать.       Но не перед предстоящей миссией, нет. Ни в коем случае, это плохо может кончиться, и сейчас было важно очистить голову полностью, прийти к тому, чтобы мысли не занимало ничего лишнего. Совсем. Ничего. Лишнего.       А в мыслях был чёртов Винсент Фаброн. Так, как и после пробуждения сразу — на краю сознания, где обитало понимание чужого страха. Так обычно люди с частичной амнезией просыпаются, не помня ничего про себя, но зная, что дважды два — четыре. Кошмар притащил ей это известие с немым удивлением, ведь ему не нужны были слова, чтобы она понимала его. «Гляди, что подобрал поблизости! Вот же идиот, не правда ли?»       А подобрал он страх чужой, и принес ей в зубах, как преданный пёс. Но, честно, лучше он прошел мимо, вернулся бы ни с чем или с кошмаром совершенно иным, от другого человека вовсе. Хотя и знала она, что надеяться на это отчасти бессмысленно, больно привередлив он, Кошмар, был. И вряд ли бы его заинтересовало что-то обыденное, да и догадаться не сложно, почему именно это. Это хороший рычаг давления. Был бы. Был бы, но в Фейд что-то поменялось за время здесь проведенное. за время, бок о бок проведенное с Чамбером. Поэтому если и было это рычагом, то теперь на неё саму от неё же. Придавливало плотно — она чувствовала себя как в ловушке. Так, как она совершенно не привыкла себя ощущать.       Понимая, что она буквально последние несколько минут только и делала что размышляла о том, о чем не должна была, Фейд раздраженно сводит брови к переносице. Массирует пальцами виски. Вздыхает.       Чёртов Фаброн.              

***

      Сегодня они вылетали на айсбокс.       Этот факт только ухудшал его, Чамбера, положение. Ухудшало и образ ночной, засевший на подкорке сознания вечно всплывающий под едва прикрытыми веками картиной: тело, лежащее на снегу, и истекающее кровью. Остывающее. Бледнеющее и коченеющее. Чамбер проклинал эту природу снов. Вместо того чтобы забыться, как и абсолютное большинство ночных видений, оно оставалось с ним, и будто бы и не думало покидать.       Вот же.       После предрассветного разговора Фейд не одаривала Винсента даже, банально, взглядом. Он же не мог даже сказать, хорошо это или плохо. Однако, украдкой брошенные в её сторону гляделки он не отменил для себя полностью. И почти кожей чувствовал её невысказанное и ничем не выражаемое недовольство. Иногда даже казалось, что вот-вот и она упрется в него рассерженным взглядом, но… Ничего. Фейд не была глупой: узнала, почти сразу поняла, чего Фаброн добивался, и не собиралась играть по его правилам, не собиралась давать ему это так просто. Вот и пришлось некоторое время делать вид, словно он, не больше не меньше, место пустое. Чамбер понял — здесь он проиграл. И поражение нужно было признать. Правда. Он надеялся сделать это иначе. Признать его не перед вражеской Фейд, когда та преградит ему дорогу к его Фейд, выставив вперед пистолет. Та лежала на земле, на снегу, в темных волосах тоже запутались снежинки. Единственное, чего, слава богу, не хватало для того, чтобы воссоздать кошмарное виденье — кровь, что лужицей бы растекалась под ней. Рана не была настолько сильной, а её кожа не бледнела стремительно. Это был сущий пустяк, и Винсент подобрал бы её на руки, отнес бы прочь отсюда, если бы, опять же, не дуло пистолета.       — Занятная картина, правда? — Произносит она, и Фаброн недоуменно выгибает бровь. Он застыл, потому что именно это от него и требовалось, и никакое самообладание не помогало скрыть его волнения. Того, как дрогнули мышцы лица и кончики пальцев, Фейд ведь специально подождала, пока он поднимет руки в сдающемся жесте. — Я про неё. — Кивок в сторону её копии, точь в точь, но одновременно с этим такой.. такой другой. От этой смертью разило за километр. Её взгляд был подобен гвоздю, что забили в плоть. — Вижу, кровь от лица отлила, да, Винсент? Забавно то, как ты удивляешься. Удивляешься так, будто она — одна единственная, кто может твои страхи прочитать. Знаешь же, что это не так, надеюсь? Иначе бы я совсем в твоих умственных способностях разочаровалась…       Он даже не успел ничего сказать, ответить на этот поток возмутительного бреда. Раздается выстрел, — и, к счастью, не в лицо Фаброну, и на том спасибо. Стреляла его Фейд в своего двойника, и выстрел должен был бы если не убить, то точно значительно навредить. А она и не шелохнулась. Ухмыльнулась холодно, и всё её существо стало силуэтом из чего-то… напоминающее Кошмар. Темный сгусток энергии с ярко-алыми вкраплениями, что растворился вмиг, оставив после себя на земле гильзы. А. Вот оно что…       Это всего лишь Тень, ею созданная. Чертова проекция.        Понять бы ещё: зачем? Для чего? Вариант того, что садисткого удовольствия ради — не исключался, но Чамберу спустя секунду уже было абсолютно все равно, ведь он помогал Фейд подняться на ноги. Что-то зазвучало из рации, и прежде чем Винсент успел переварить с трудом услышанную информацию, девушка произнесла хмуро и черство:       — Нас отвлекли. Надо идти. Срочно.       — Attends… Фейд, ты ранена. Позволь мне…       Не дает договорить. Она все равно отстраняется от него, до жути упрямо, упрямая до конца.       — Не смей. Иди.       Вздох.       Им нужно было разобраться с миссией — она права. Но как же было паршиво.              

***

      

      Потом Сейдж подлатала её.       Фейд думала, что сделать это будет сложнее. Что схватив Винсента за ворот рубашки и со всей силы вжать в стену будет куда тяжелее, чем оказалось на самом деле. Но, вероятно, то ей сил придала искренняя злоба, всё тот же ворох неясных чувств, спрятанных под личиной ярости, когда на самом деле ощущала она спектр эмоций куда более глубокий. Но не знала, как это показать. Не понимала, что с ними делать, как обращаться. И выход свой они находили в этой грубости, в том, чтоб установив зрительный контакт глаза в глаза, почти рыча, произнести:       — Может, скажешь пожалуйста, что из утренних предупреждений было тебе непонятно, Чамбер? Что в словах «это не то, что нам с тобой нужно» ты не удосужился понять? Если о себе не думаешь, то подумай о миссии, черт тебя возьми. Подумай о том, что…       Это она не говорит, но думает: «О том, что я не хочу стать причиной, по которой ты можешь однажды пострадать. О том, что если со мной что-то случится — ты не должен реагировать как-либо по-особенному, понимаешь?»       Глупый, несуразный и такой неожиданный ответ Чамбера перебивает даже мысли:       — У тебя.. такие красивые глаза. Tu savais?              Слова застревают в глотке.              Это, как оказалось, было выше её сил — и Фейд обессиленно рухает лицом в чужое плечо. Одной рукой где-то сжимает его за рубашку, и крепко-накрепко зажмуривается.              Если это сон, да даже если кошмар — ей всё равно не хотелось просыпаться.