Двойная ложь

Однажды Богиня влюбилась в земного,

Для мира иного спасеньем стал он,

И весел, и честен, в счастье и в горе,

Нет дара ценнее, чем жизнь, словно сон.

Человек был влюблëнным с первого взгляда,

В прекрасную девушку, ставшей святой,

Да только противился зову из рая,

Крича, что не может сражаться с судьбой.

Надеясь укрыться от гнева Богов,

Он соврал, не способный покинуть планету,

И она, опасаясь нижних врагов,

Солгала, не нуждаясь совета...

      Зимние вечера могут обернуться ледяными монстрами, медленно сжирающими сознание прошлого романтика. Когда ты рассматриваешь узорчатые окна, скрывающие затемнённый свет уличных фонарей, когда ты просыпаешься раньше солнца и засыпаешь под песни луны, когда ты с ног до головы обвит разнообразными снежинками, а в тебе по-прежнему погибает поэт, способный воссоздать каждый встреченный образ. И те окна, и те снежинки, и те закаты и рассветы можно связать с человеком, наделяя одну душу сотней качеств, создавая философию там, где её быть не должно.       Люди, полные красоты и эстетики, глубоко внутри прячут от чужих глаз всю темноту и боль пережитых кошмаров, выставляя напоказ только светлую часть души. Когда они встают и ложатся спать в окружении миллионов звёзд, не встречая в течение дня и капли света, когда пляшут в отголосках ночной тишины, когда забывают улыбаться, поддавшись завораживающему влиянию пустоты вокруг. И все они разные, имеют свои цели и таланты, свой жизненный цвет и смысл, но по-прежнему отдают одним и тем же холодом, являясь основой одного целого.       И приходится скрывать всё то, что хочется яростно выплеснуть наружу.       Последние дни Арс практически не отходил от окна. Работы пока нет, каких-либо проектов и съёмок тоже. Вернее сказать, планов томилось до тучи, как и возможных ролей или шоу, да только никаких сил уже не оставалось. Он не казался измотанным или опечаленным, не кричал и не страдал, подобно первым искренним и самым болезненным расставаниям, он просто сидел, укутавшись тёплым пледом, иногда даже не одним, и попивал каждый раз новый чай, постоянно забывая выпить его до того, как он остынет вновь.       Остынет, верно?       В очередной раз смесь в кружке переварилась, превратившись из согревающего ароматного напитка в холодную и горькую жижу с раздражающим пакетиком внутри. Доставать его всегда было немного впадлу, чай пил без ложки, вытащить руками слишком горячо, а если вдруг и достанет, то некуда положить позже, попутно вылавливая стекающие на пол капли. Никогда не нравилась эта часть чая, признаться честно. Так-то можно потрудиться и заварить отличный напиток в специальном чайничке, но как-то излишне много действий приходилось тогда исполнять. А так, вылил прошлое содержимое, выбросил пакетик, отошёл к шкафу, отыскал новый, поднял чайник, искренне надеясь, что хоть там вода ещё не остыла, залил, а после возвратился к окну, беспокойно поправляя пледы, словно всё так и должно быть.       А далее по кругу ловишь те же капли.       Капли, да?       Какое слово не скажи, всё ассоциировалось с Антоном. Тот зимний день более ничто не сможет заменить, стереть из памяти. Каждая деталь, каждое слово, момент, эмоция, каждый мускул — всё под властью отличной, чёрт возьми, памяти, что так недобро отвечает на долгие годы развития.       И постоянно Арсений верил, что руки мокрые от того, что он снова неосторожно выкидывал размякший чайный пакетик.       А в окнах, чем дольше смотришь, тем более явно сменяется картина. Раньше Попов не замечал подобного: двор и двор, что в нём такого? Дома напротив даже спустя дни, недели и года будут стоять всё те же, деревья сменят лишь внешний узор, ни капли не теряя в весе ствола, дорога не изменит направления, соединяя всю ту же площадку с местной лавкой цветов. Помнится, однажды летом, ещё в самом начале прекрасного, но столь жестокого и трудного пути, кавалер покупал там ромашки, как символ комфорта и внутреннего огня. Хотя, в то время о глубоких смыслах задумывался только он один, потому что и так светлый Шастунишка в качестве ответной реакции высказал, что это лишь «ассоциация с летом и ранним детством, когда всё сверкало намного ярче». И пусть актёр никогда не сомневался в свете, который несёт его тогдашний партнёр, однако именно в тот момент любовь стрельнула в сердце чем-то более глубоким и чувственным, чем простые стихи и подарки, которые считал символом признания.       Ромашки, правда?       В тот день Арсений вспомнил, какую именно романтику почитал в юношестве, и чем же она отличалась от букетного периода, который он сам же и объявил. Оставалось лишь слегка смущённо, но в то же время с восторгом, улыбнуться, чуть прикрывая глаза. Счастье оказалось намного ближе и проще, чем думал. Просто нужно было прекратить искать его так глубоко.       С тех же пор Попов полюбил не дорогие гортензии или пошлые радужные розы, а обыкновенные ромашки, которыми летом усеяны поля.       И всё же, видел этот двор чуть ли не каждый день, а в последнее время в нём, казалось, находилось намного больше, чем можно понять. Вот уже и дома не такие простые: ни в один вечер свет не горит ровно в тех же квартирах, в которых горел вчера в такое же время, а если и горит, то с другими картинами или деталями, а порой встречались квартиры, как заметил Арс намного позже, где и вовсе за почти четыре дня ни разу не становилось светло. На секунду задумывался, что там живут люди, как он, уставшие от жизни, суеты и проблем, желающие чистого спокойствия и духовного умиротворения, ведь его окно тоже никогда не светилось счастьем. Их отчего-то было жалко, хотя сам себя парень не чувствовал плохо, куда-то быстрым ветром сдулась мотивация и прошлая активность, но не осталось ни печали, ни боли.       Как будто не осталось ничего.       Но он знал, что «ничего» — сомнительное понятие, трактовать которое весьма проблематично. Что-то да есть. Пустота. Тоже «что-то», почему нет?       Будто оторвали не просто часть души, а целый внутренний мир. И не факт, что только внутренний.       Менялся взгляд и на деревья, и на прохожих, и на фонари. Сказал сам себе, что дома простоят ещё целую вечность? А откуда уверенность, ответить не мог. В любой момент, как научила жизнь, может оборваться привычная обстановка. И тут уже не докажешь, что всё былое существовало.       От звука уведомления, донёсшимся откуда-то из другой части квартиры, чайная поверхность чуть пошатнулась, едва не выплескавшись из кружки. Он уверял себя, что причиной всему стала непосредственно неожиданность, а не излишняя нервозность, не кофе с энергетиками же хлещет. Чай он на то и чай, что для спокойствия. Не то чтобы Арсений отключал звук или как-либо изолировался, нет, просто так уж совпало, что последние пару дней он смог отдохнуть, никого не потревожив. Если так можно выразиться и в собственном отношении. Всё просто до основания — он никого не трогает, никто не трогает его. По крайней мере, до этой минуты всё шло именно так.       Пришлось оторваться от окна, поставив тёмную чашку на край стола. Дальше тянуться не хотелось, а вставать и идти куда-то с чаем и подавно, потому он, нехотя подобрав под себя край махрового пледа, поднялся с дивана, передвигая ноги в сторону комнаты.       В голове не было никаких идей и надежд о том, что бы это могло быть — Арс просто не думал о таком, не накручивая и не заставляя себя, вроде «мне всё равно», он правда не думал ни о чём, словно действовал по наитию.       *Злодей, 17:43*       «Напоминаю, что завтра снимаем истории. Сбор в одиннадцать утра в привычном месте.»       Точно, истории. Вечно увиливать невозможно, если от съёмок побочек, куда зовут обычным гостем на раз, сейчас отказаться и можно, то вот от обязательных контрактов — нет. Завтра придётся подняться и пойти не к привычному окну, а к входной двери, нехотя таща за собой рюкзак, давно успевший высохнуть. А ведь не хотелось. На улице сейчас весьма холодно, постоянно с небес спускаются хлопья снега, темнеет рано, светает поздно, как ни выглянешь из помещения, скорее всего, солнца нет, да и, выходя из более-менее комфортного дома, мороз ощущается в сто крат. Главное не заболеть. Арсений, конечно, беспокоится о своëм здоровье, и мысли о легальном пропуске всë чаще подначивали, мол, «ну пропустишь ты пару деньков, ну полежишь дома с собственными делами и заботами, ничего страшного», однако остатки здравого смысла тоже кричали из закоулков сознания, напоминая, что так неизбежное просто оттянется на потом. Да и холод в голове и жар в теле непременно напомнят о заботливых ладонях любимого человека, которые больше никогда не будут так ласково прикасаться к оголëнному телу, отдаваясь в каждом соприкосновении волной тепла. Не больного и не злого, наоборот, то тепло всегда лечило и успокаивало, постепенно погружая в сон. И всё-таки придётся.       Только всё это будет завтра, никак не сегодня. До завтра ещё порядком времени, а пока что можно продолжить смотреть в окно. Арсений кинул телефон обратно на кровать, ни капли не задумываясь о достаточной мягкости одеяла для бережливого обращения с техникой, предварительно на скорую руку накалякав что-то вроде «Хорошо», не желая дожидаться ни ответа, ни сообщения от другого человека. Впервые его обуздала скромная радость за то, что он увидел сообщение Стаса первым. И почему вообще он, как мамочка, вечно напоминает о съёмках? С другой стороны, оно и к лучшему, лишним не будет, в их коллективе частенько опаздывающие выявляются.       «Интересно, думает ли он сейчас так же, как я?.. Волнуется ли, увидев моё сообщение?..»       Не интересует. Арса больше ничего не интересует. И лишь родное окно может по-прежнему притягивать к себе часами, необъяснимо маня и утаскивая в другой мир. Мир, который буйная и полная воображения голова Попова не способна более контролировать, мир, в котором исчезли краски. Остаётся только та дорога до ларька, дома и фонари, на которые пока можно смотреть вечно. И всё равно он уверен, что завтра будет по-прежнему недостаточно.

***

      Утро следующего дня казалось невыносимо потерянным, словно его вообще не существует. Арсений, такой же бесчувственный и тихий, как и последние пару дней, проснулся сам, даже не думая заводить никаких будильников, в обычные восемь утра. В связи со слегка поломанным режимом, ему удалось достаточно поваляться в кровати, пусть и настраивать себя на рабочий лад не приходилось. Вернее, идея, может, и не была плохой, однако никаких эмоций отчего-то не оставалось. Действительно, и чего ожидать, что за одну томную ночь вернëтся былой азарт и прежняя страсть к искусству? Нет же. Точно не так.       Голова пустела на глазах. Как по сценарию, Попов поднялся, не опрокинув ни слова, отправился в ванную, не посмотрев на время, спокойно умылся, нащупал щëтку, пасту, после чего пару минут настойчиво, но так лениво, чистил зубы, будто имел сознание в совершенно ином месте. И правда, рассуждениями актëр находился далеко от собственной квартиры, изредка возвращаясь в неë, чтобы оценочно высказать всë отвращение в адрес зеркала, которое случайно зацепил взглядом, подняв голову.       — Почему?.. — мужчина прикоснулся к стеклянной поверхности, соединяя пальцы с отражением.       На секунду замер, не понимая, к чему именно относится вопрос внутреннего голоса. Почему что? Какой из тысячи вариантов необходим в данный момент? Почему его бросили? Почему так? Почему более ни разу не объявилось хоть малейшей улыбки на лице старого актëра? Почему эти пальцы его, а не чужие? Почему он остался один? Или же почему?.. Почему он ничего не чувствует?       — Наверное... — Арсений передëрнулся, живой человеческий голос за столь краткий период успел забыться, однако казалось, будто, не скажи это вслух, оно так и будет преследовать и ходить по пятам, не давая спокойно жить и работать, — Наверное, я...       А работать нужно. Кто он, чтобы такое себе позволять? Великий комик? Популярный актëр? Любимец множества женщин? Современный идол и предмет поклонения?       Нет же, до самомнения до небес пока далеко. Как там говорится в местных заброшенных пабликах? «Работа не волк?.. Упал — вставай, встал — упай?..» В любом случае, двигаться далее нужно, жизнь не останавливается, как не останавливалась и при других расставаниях, да и нет истерик, слëз ручьëм и скандалов. Время подумать имелось, причëм достаточно. Вывод пришëл сам собой, словно ответ к задачке, выведенный горой неизвестных формул. Пять дней назад на вход поступили данные, медлительный процессор тщательно их обрабатывал, вот вам результат.       — Наверное, я не любил его, — к удивлению, произнести вышло намного проще, рот не сопротивлялся, двигаясь так, как нужно, руки не болели, пальцы не жгли, да и веки утратили большую часть влаги.       Намного проще.       Арс отстранился от зеркала, оценивая своë состояние. Да, слегка попортился за дни сидения, но после быстрого душа и хорошего завтрака мигом придëт в норму, натягивая привычную маску для концертов и выступлений. Глаза словно прозрели, взор сфокусировался, изображение не казалось размытым, мужчина чëтко различал все морщинки и складки на лице, изредка шевеля различными частями тела. Конечности слушались увереннее, сознание прилетело обратно, можно было двигаться уже не по велению внутренней нужды, а по указу разума, туда, куда лежал путь.       Если бы Арсений знал, что лечение настолько лëгкое и безобидное, он бы подошëл к зеркалу раньше, чем за три часа до сбора с... Ребятами. Да, ребятами. Они просто коллеги, максимум друзья. Ничего более он никогда и не чувствовал, всё ошибочно, обычные коллеги, которым хорошо проводить время вместе. Он же такой забавный парнишка, вот и произошёл самообман.       Попов лучше других знал, что происходит в его голове. И ясно осознавал собственные чувства.       — Кх, — скривившись самому себе, словно постороннему человеку, а не отражению, мужчина зашëл в душ, смывая с себя остатки холодного огорчения.       Меньше чем через час всë было готово. Чем нравилась Арсу работа импровизатора, так это тем, что ничего не приходилось учить и готовить заранее, так время экономит, Вы б знали. Признаться честно, иногда они обсуждали между собой, конечно же, в рамках обычной шутки, что, будь они какой развлекательной труппой или великими постановщиками, Серëга бы ни разу не объявился на репетициях, искренне жалуясь на очередного таксиста, застрявшего в московских пробках, или на злобную бабку, не желавшую менять билет. И пусть самого Арсения иногда напрягал факт страха перед «неизведанным будущим» (нет, строить сюжет самому на ходу — вещь, несомненно, прикольная, однако никогда не узнаешь, точно ли тебя понял напарник и не надумает ли он свернуть ход истории в совершенно противоположное русло, обламывая тебе всю малину, да и шанс неудачи никуда не испарялся), он тоже весьма благодарен был выбору профессии, ратуя за хоть какое-либо свободное время.       Москва — крупный город, тем более в такое время, глухие пробки не заставят себя ждать, даже на метро порой добираться долговато, особенно если концертный зал не стоит прямо на месте станции. В любом случае, пусть и за окном царит непроглядная зимняя тьма, оставаться дома не хотелось, как и, собственно, выходить на улицу, но, взвесив все «за» и «против» долгой дороги, парень собрал рюкзак, натянул невысокие, но достаточно тëплые ботинки, не забыв предварительно достать самые удобные носки, укутался в чëрный стильный шарф, обернув его раза три вокруг шеи (это не шейный платок! Арс твердил себе... И Антону... Что это не шейный старческий платок, а изысканный шарф!), нацепил такого же цвета шапку, перчатки, после чего стянул с крючка длинное пальто, надел его и непроизвольно застыл, застëгивая крупные пуговицы.       Точно, он же совершенно не обращал внимания на окружение с тех пор, как его... Бросили... Пока руки работали, взгляд зацепился за осеннюю фотографию, обрамлëнную строгой тëмной рамкой. Смотрелось весьма изящно, что та самая рамка в общем стиле квартиры, что яркие разноцветные листья, горящие свежей осенью, что и... Счастливые парни, расположенные в тех листьях.       Это очередные воспоминания, оставшиеся после одного из свиданий, спланированных Антоном. Арс помнил, как радовался тогда, уговорив любимого человека на пару совместных снимков на, чëрт возьми, память. И пусть мелкий парнишка неохотно поначалу реагировал, позже сдался, искренне резвясь в столь прекрасном явлении природы. Попов сверлил полку глазами, вспоминая былое. Хорошее же время за плечами, так что плохого в том, что он позволил любимому (дополнение в виде слова «ранее» пришло позже, однако вставить его показалось ему необходимым) человеку идти своей дорогой? Пока Антон счастлив, Попов не проронит ни слова в протест.       Верно, чего такого? Когда-нибудь придётся избавиться от каждой подобной глупости, отпуская прошлое как бесполезную, отвлекающую от работы вещь. Сейчас прям начнëт чистку — подойдëт к полке коридорного шкафа, резким движением руки захватит деревянную рамку, развернëт фотографию другой стороной, чтобы не видеть радости, сказки, когда-то являвшейся правдой, да отнесëт до ближайшей свалки, Москва — большой город, уж мусорки здесь повсюду! Антон сам говорил, что ему осточертели все детские забавы, что пора становиться взрослее и умнее, думать о проектах, вместо того чтобы тратить драгоценное время на глупости и шалости. И сейчас, пусть и возможным самовнушением, но Арсений был абсолютно согласен, даже если и приходится игнорировать что-то жгучее и опасно острое внутри.       Пуговиц не осталось, как и места для идиотских чувств. Попов вышел из квартиры, закрывая на ключ дверь, однако так и не решился забрать фотографию, оправдываясь (не зная, перед кем...), что не пойдëт в грязной обуви по чистому полу.

***

      Съёмки, съёмки и ещё раз съёмки. С одной стороны, после непривычно долгого пребывания в стенах родной квартиры, Арс был и рад проветриться, немного пройтись, прогуляться, подзаработать, как-никак, образ спортсмена-зожника никуда не делся, разве можно так просто отбросить зарядки по утрам и пробежки, когда за окном не многослойные сугробы? Да, на одном чае, конечно, не растолстеешь, но следить за фигурой, поддерживать себя в форме, дабы привычно ползать по дверям из историй, всё ещё необходимо, иначе вид самого умелого и креативного сойдёт на нет. Не то чтобы парило именно общественное мнение, пусть и это весьма важный аспект, скорее самому хотелось уделять побольше внимания телу, лицу и мышцам, надо же как-то сохранять самый расцвет молодости. Но сейчас...       Бесила даже не обыкновенная усталость и слабость за неимением адекватной подпитки в течение неожиданного перерыва, здесь уж немного помогал жутко вкусный завтрак, а скорее намертво вымораживала погода, от которой давно бы уже пора откреститься. Снег, холод, темнота, а укутанный в три слоя одежды мужчина шагает по тротуарам, в надежде как можно скорее добраться до первого автобуса. И ведь он наверняка до последнего будет заполнен бабками и бизнесменами, куда-то яро спешащими на чёртовом бедном транспорте.       Да чем он лучше. В телефон со вчера старался особо не заглядывать, всё равно почти никто и не писал, лишь изредка отвечал Серёге короткими фразами, чтобы давний друг не слишком переживал. Матвиенко, естественно, был одним из первых, кто узнал о тайной интрижке двух коллег, но он и не мог упустить это из виду, так как, признаться честно, по возможности помогал Арсению ещё до начала всего этого фарса. О влюблённости друга тоже узнал из первых уст, ни капли не осудив, а наоборот, поддержав, не лишаясь, конечно, небольшого смешка. И сейчас он... Так сказать, понимал, в каком болоте застряла их группа. Димка, вроде, тоже частенько помогал Антону, придумывая пару вариантов для свиданий или бронируя вертолёт. Арсений не знал, кто там с кем виделся за прошедший период, однако мог уверенно сказать за себя — он пока ни с кем не контактировал, потому попросту не знает, какая будет реакция. Однако надежда и, почему-то, уверенность, что всё пройдёт как обычно, никуда не исчезала.       — Так, как и должно быть, — Попов вздохнул, выпуская белую пелену мороза, после чего забежал в автобус, выкидывая из головы любые ненужные мысли.

***

      Пришло время выходить на сцену. Больно, но с момента начала подготовки Арс старался как можно реже смотреть на Антона, не проронив ему ни слова. Они могли стоять рядом, вынужденно репетировать, контактировать, но не обсуждали всякие рабочие моменты, просто потому что подобное можно обсудить и с любым другим. Он не чувствовал более на себе заинтересованного и влюблённого взгляда, который раньше ловил каждую подготовку, но точно ощущал напряжение, исходящее то ли от Серёги, то ли от Димки, то ли от себя самого. Шастуну не сказал ни слова, да и, если честно, не хотелось, многие силы уходили на концентрацию для выступления, придумывания каламбуров, приключений, драм, неожиданных поворотов и романов. Конечно, всё для них — полная импровизация, но вдруг случится что-то такое, где подойдёт когда-то по случайности придуманный сюжет про пиратов или мафию. Да и банальная дежурная шутка не окажется в жизни лишней, ведь импровизация — просто возможность вовремя вставить что-то новое или использовать уже изученное, чтобы получить результат, верно?       Всяко лучше и продуктивнее, чем погружаться мыслями в недавний снежный день. Забыть. Арсений строго-настрого решил сейчас обо всём прошедшем забыть. И это не стало очередным уколом, а-ля «чем больше думаю о том, о чём не стоит думать, тем больше об этом думаю», что звучало бредово, но часто являлось правдой. Он актёр, уж он-то хорошо знал методы, позволяющие на все сто отдаться работе. Ведь это просто образ.       В зале погас свет. Чуть поодаль послышался оклик Серёжи, означающий скорый выход.       — Это ненадолго, — твердил Попов, сам не понимая, отчего так напряжён, — Тебе, мужик, не помешает расслабиться и просто отдохнуть. Кайфуй так, как кайфовал от этого всегда.       Он по-прежнему не улыбался, предпочитая экономить силы, но разумом явно был уже далёк от всего этого, потому поднялся, приближаясь к крайней правой двери, искренне радуясь, что с такого ракурса не видно дальше Димкиного носа, соединил подушечки всех пальцев одной руки с их собратьями с другой и поднёс ко лбу, упираясь переносицей в смесь указательных. Пора.       В тусклом чёрно-синем свете заиграла знакомая мелодия, а значит, пора охватить тёмную ручку и немного опустить, дёргая дверь от себя. Как всегда, их встречали громкими аплодисментами, Арс мигом окунулся в лёгкую смесь приятной атмосферы, мягкого света прожекторов, необъятной любви и энергии зрителей и вдохновения. Да, точно, вдохновения... Словно все вокруг — родные, а ты — свободный и открытый миру человек, имеющий дозволенность показать всё на этой маленькой, но такой уютной сцене.       И его игра началась вновь.

***

      — Здрасьте! Привет! — вышел, вроде, максимально уверенно, на привычное место сразу вернулась улыбка, игриво указал рукой на кого-то из зрительниц, поприветствовал всех, стараясь не обращать внимания на лёгкую дрожь.       К счастью, вступительные слова сейчас говорит Шастун, а значит, можно покривляться и немного подготовить публику, разогревая её мелкими шутейками. В то же время и Димка с Серёгой по максимуму взаимодействовали и друг с другом, и с залом, то ли пытаясь помочь Арсу отвлечься, то ли отвлекая, наоборот, поклонников, чтобы чуткие и буйные фанаты не заметили перемен. Попов особо не обсуждал ни с кем расставание, кажется, и выговариваться особо не хотелось ни перед кем, кроме самого себя, но они весьма давний и сплочённый коллектив, потому и чувствуют витающие вокруг шарики волнения, от которых надо бы избавляться. И правда, после выхода на сцену стало дышать немного легче, былая артистичность заразно скакала по парням, вызывая хохот.       В тот момент, наблюдая за передразнивающим Антона Матвиенко, Арсений от всей души молился Богам, чтобы никто, ни люди, ни камеры, не запечатлели страдания в его глазах.       Он смотрит, просто потому что должен. И его взгляд чист.       Мысленно он также проклинал себя за то, что за долгие годы практики так и не научился играть и глазами тоже. Глупое зеркало души.       — Случался ли в Вашей жизни какой-то крупный выигрыш..? — по большей части речь Антона в голове Арса поддавалась фильтрации, чтобы выцеплять только самое важное, однако долго действовать так не выйдет, историю придётся согласовывать и внимательно наблюдать за действиями коллег.       — Кажется, кто-то из нас выглядит смешным, — радостные звуки наполнили помещение, да и, как ни увёртывайся, а счастливое лицо парнишки в толстовке всё равно заметишь.       Да, когда-то за это, как уже решил Попов, ошибочно, и полюбил юнца. Его просто зацепил блеск в глазах и свет в улыбке, это не любовь. Искреннее, возможно, признание, как комика, импровизатора, напарника, но никакая не любовь.       Это не любовь. И никогда ею не было.       Шаст, скорее всего, тоже это понимал, потому и предложил сделать им обоим верный выбор, шаг в сторону, возвращаясь на верный путь. Небольшое отступление оказалось неверным, жутким клинком. Для всех.       Тема задана, история выбрана. Какой-то конкурс среди молодых специалистов, что-то про «Твой ход» и приз в миллион рублей. Предложение поработать... Ещё и эта неуместная добивка про дженгу... Да, чёрт с ним, каким бы замкнутым и одиноким актёр ни чувствовал себя внутри, самое время выложиться для зрителей, хотя бы ради собственного блага. Стас такой скандал устроит, если в сети вновь разгорятся теории о ссоре или проблемах в отношениях двух влюблённых.       «Играй, как задумано, двигайся, как чувствуешь, говори то, что подвинет сюжет.»       «Играй ученика...»       «Спрячь этот взгляд...»       «Играй мать...»       «Взаимодействуй с Серёжей.»       «Играй кандидата...»       «Чёрт, осечка. Фраза оборвалась на полуслове при контакте с Шастуном. Не страшно, продолжай, пока не закончится. И спрячь эту кислую мину!»       «Он... Обнял?.. Что за идиотская роль, зачем?»       «Безумец... Но идея с казино хорошая, выйдем с ребятами на следующую сценку...»       «Крупье. Просто играй обыкновенного крупье.»       «Чёрт, а Шаст всегда так часто лапает других при отыгрыше?! Да какого чёрта он опять дёргает меня за футболку?! Ладно, спокойно, роль, у тебя есть роль! Играй её.»       Арсений во всю пытался не думать об их взаимоотношениях. Что творится в голове буйного ребёнка, никогда не удавалось понять, вечно закрытая и никому не доступная тайна. Но в данной ситуации это изрядно бесило. Конечно, они не разошлись на почве «более никогда не увидимся», «надеюсь, я тебя не потревожу» или скандальное «не смей меня отныне трогать», однако они ведь, блять, разошлись, так что происходит? Или Антон так подозрения отводит? На секунду Попов задумался, что, быть может, и было бы чуть логичнее всё же хоть немного обсудить с «бывшим» грани их нового взаимодействия, чтобы не дрейфить и не отвлекаться во время игры, должны иметься какие-нибудь пороги!       Ничего не чувствует, не чувствует. В тех местах, в которых Антон дотрагивался до чужого тела, по-прежнему оставались жаркие отпечатки, словно руки никуда и не исчезли. Это раздражает. Сильно раздражает, особенно когда пытаешься из последних сил заглушить кричащее разочарование, дабы не прерывать и не портить выступление. Почему, почему так жарко, почему так больно, почему только сейчас, когда уже всё для себя решил, почему хочется разрыдаться и закричать, оторвать пальцы, окунуться в холодный прорубь, содрать кожу, да сделать, чёрт возьми, что угодно, лишь бы не чувствовать настолько отвлекающего тепла человеческих рук.       Когда-то любимых рук.       Нет, нет, ошибка, это очередная ошибка, не то, он же решил, что не то, не любовь, не было любви и не будет! А жар просто от того, что мальчишка разорался, как бешеный, вот и вспотел.       Арсений поздновато заметил, как начал тонуть в том, от чего ещё пару минут назад строго-настрого задумал откреститься. Слова и движения уже не такие чёткие, как раньше, контроль перекочевал в мозг, понемногу отрывая от реальности в мир, где необходимо мериться со своими чувствами. Нельзя слишком долго молча стоять на сцене, и неважно, какой образ примеряешь! За отсутствием надлежащего внимания руки наполнились злостью и агрессией, нельзя мешать работе!       «Блять, Шаст! Какого ты?!»       Мужчина вышел из стойки смирно, в буре идей выплыла одна такая же ненормальная, как и все их отношения в целом. Выцепив персонажа Антона из-за стола, Попов резким движением притянул его к себе за грудки, сжимая в пальцах плотную ткань толстовки. Что делать дальше, он не знал, действовал импульсивно, надеясь припугнуть парнишку, показать ему хотя бы жестом, что бесить не стоит, хватит истории злодеев. Однако почему-то секундная злость испарилась, стоило осознать происходящее, глаза обоих невольно опустились, видимо, пробуждая давние общие воспоминания. Выкручиваться придётся мозгу. Вернее, его остаткам.       Они уже запустили эту цепь событий, уже создали связь героев, теперь им обоим не отвертеться.       Арс ещё раз отвёл взгляд, будто искал спасение, помял чужую одежду в руке, ослабляя хватку, после чего продолжил говорить.       «Забей и играй.»       «Игра, глаза, крупье, дворецкий...»       Всё шло, как в тумане. Ход за ходом менялись картины, а Арсений уходил всё дальше и дальше от реальности. Самой хорошей и здравой мыслью в его слегка сошедшем с ума состоянии оказалось выбирать роли максимально сдержанных и спокойных людей. Как выяснилось, так голова становилась хоть немного свежее, можно было рационально думать (не нападать на коллегу у всех на виду и не ругаться под пристальным наблюдением толпы), выдвигать идеи и больше концентрироваться на истории. Или на глазах.       Он не помнил, откуда вообще возник пляж, почему по сюжету нужно было бросать камни, как Антон оказался связанным, да и почему именно так решили двинуть историю. Всё болело. В груди раздавались вопли, которые приходилось игнорировать, а Шастун... Почему-то чувство беспокойства никак не уходило, он словно сам намеревался поговорить, словно намеренно провоцировал все стычки, словно... Словно хотел что-то сказать, как-то отреагировать, лишний раз прикоснуться, дать что-то понять... Словно невольно хотел, чтобы мысли Арсения занимала не доставшая тёмно-синяя сцена, не белый пол, а совершенно иное, чтобы сменилось окружение той речкой, мостом, местом встречи, чтобы он не смотрел на зал с таким притворством, чтобы вернул всё так, как было раньше... Сильно раньше, ещё до начала отношений, до того, как всё пошло наперекосяк, до того, как Антон успел так глупо согласиться... Вернуть огонь в душе, интерес, страсть, разгорающуюся на сцене, вернуть, вернуть всё... Чтобы не заставлять Арса страдать, глядя на зрителей, чтобы утешить, чтобы быть, блять, другом, как прежде.       Чтобы не ловить на себе эти полные горечи глаза.       Антону тоже плохо. Он никогда не хотел делать ему больно, не хотел, но знал, что рано или поздно это случится. И сейчас... И тогда... Он, можно сказать, был даже немного счастлив, когда Арсений не проронил ни слова при расставании, будто абсолютно ничего не задело, ведь это говорило о том, что он не обрёк любимого человека на страдания, а значит, с решением согласны оба, не доставляя никому проблем. Но сегодня, когда они пересеклись на работе, когда так долго не общались, не переписывались ночами, не перекинулись и парой фраз при встрече... Кошки истерзали все грани души, в надежде вырваться наружу, Шастун знал, что их отношения — ошибка, но ни за что не желал доставлять неудобства, провоцировать депрессию, вызывать горе или... Терять что-то важное... Он никогда не хотел... Чтобы голубые глаза переставали сиять.       Неосознанно, но он тянулся к старшему. Он... Рассчитывал не на это, когда по собственной воле завершал воскресные свидания! Хотя бы как друг, хотя бы коллега, но пусть позволит утешить себя, приобнять, погладить, дать руку, да просто успокоить! Волнуется же... Если они расстались, это не значит что больше вообще не могут обращаться друг к другу!       Уже чёрт его знает, кто там когда и на что рассчитывал.       «Арс, прошу тебя! Просто не делай больше такое лицо, умоляю! Я не хотел, чтобы ты... Улыбайся, улыбайся! Нет, история, история!»       «Играй Лидию...»       «Играй дворецкого...»       «Прошу, прекрати... Мне и так тяжело... Я делаю, что могу, видишь?! Разве я не смеюсь?!»       «Его глаза... Снова плачут... Чёрт, играй, играй! Я не могу так, по инерции копирую его эмоции! Так, что там дальше?..»       — С-с Вами мои отношения закончены! — вырвалось невольно, сам не зная, почему, Антон выкрикнул эту фразу, подобно сказанным недавно словам, нет, не так, как должно быть, Арс же очевидно планировал повернуть в русло «спасённая-спаситель»!       Он же явно на это намекал, «помучали одного человечка», «не надо было возвращать»... Делал всë возможное, чтобы уберечь персонажа Антона, всячески помогал...       «Блять. Просто худшее, что я мог сказать.»       Закончены. Спокоен, как удав, говорит коротко, тихо, уверенно... Размеренно кидает камни, которые отскакивают от воды по три раза, молчит...       Держится.       — Хорошо... — почему, почему, за что, блять, почему его лицо абсолютно такое же?!       Он так красив. Моргает чуть чаще, чем обычно, немного замкнут, немногословен, но произносит каждый ответ быстрее, чем обычно. Они не так долго встречались. Но работали вместе на протяжении нескольких лет, впитывали движения друг друга, каждую мелочь... В свете прожекторов, направленных только на них двоих, Антон явно различил все признаки грусти, настоящей, не актёрской грусти... Чужие веки наполнились слезами, но Попов ни за что не покажет их. По крайней мере, в этом был убеждён Шастун на все сто. Как здесь не понять, от чего тот говорит так быстро, как не понять, почему намокли глаза, как не понять, почему так смирно стоит, почему не опускает голову и стойко смотрит, не отводя взгляда.       — У Вас лицо, как будто... — стыд и волнение мылят голову, Антон сдаётся первым, переводит взор на пол, признавая поражение, — Не закончены...       Так глупо... Всё это время...       «Чёрт, эти два придурка... Пора заканчивать.»       Серёжа с Димой вышли на сцену, прогоняя замешкавшегося парнишку, который не произнёс более ни слова, в то время как Арс достойно выдержал удар, до конца отыгрывая персонажа. Он не сорвался, а значит, ещё не утратил благоразумие.       Игра закончилась сама по себе, раскрывая чуть больше, чем требовалось.

***

      — Ты... Ты всё ещё любишь меня? — вопрос Антона оказался неожиданнее, чем можно было предположить.       Арс оказался совершенно не готовым к диалогу. Думать что-то наедине с собой — штука, кажется, простая, но в бою она... Только лишний хлам. Они оба чувствовали напряжение, оба понимали, что именно идёт не так, оба видели причины, просто разные. Ещё тогда, в тот самый холодный зимний день Попов решил, что не будет доставлять проблем, что не хочет заставлять Шастунишку винить себя, что не хочет ничего показывать, как-либо волновать... Не высовывайся. Не мешай.       — Это отражается на работе? — увильнул, хотя отчётливо обозначил ответ ранним утром.       — Что?.. — и так очевидно, что да, но Арсений словно не вышел из образа молчаливого крупье на берегу озера...       Видимо, он и правда не играл. Однако в рамках истории, вроде, всё смотрелось крайне лаконично, не сильно выделяясь из общей картины.       — Я спросил, разве это отражается на работе? Я обещал, что мои чувства не помешают, я профессионал, разве я не справился? — слова по-прежнему давались с трудом, с одной стороны, понимание необходимости данного разговора присутствовало, вот только с другой... желания никакого... Особенно после произошедшего на сцене.       Не хотелось вскрывать раны, когда уже оба всё для себя решили, так чего он прикопался тогда? Очевидно, что времени нужно немного больше, но неужели результат настолько плох?       — Да не в этом дело...       — Я спрашиваю, разве я не справился? — Попов поднял голову, резким движением встречаясь с удивлением оппонента, прерывая его речь.       Молчание. Если честно, Антону уже изрядно надоели эти прекрасные глаза, которые так и пожирали его.       — Да, не справился! — Шастун сорвался, притягивая Арса за футболку, пародируя выходку на сцене, только сейчас злость казалась увереннее, чем тогда, — Я почувствовал твою боль, это был не сценический образ, а реальность! Из-за тебя я сбился, во мне проснулся страх, возникла неловкость, я не мог нормально играть!       — Ах так?! А не ты ли лез ко мне с самого начала выступления?! — Арсений отцепился, грубо отбрасывая руку парня напротив, — Не мог играть?! Так учись! Я держался, как мог, а ты просто заёбывал меня в каждой новой отыгровке! Почувствовал мою боль, говоришь? И чего не прекратил тогда, с чего такая настойчивость?!       — Да я каждую секунду ловил на себе твои блядские щенячьи глазки, и теперь ты высказываешь мне, что виноват я?! Ты буквально кричал о помощи, надеясь, что я не захочу к тебе невольно прикоснуться?! Да я с испуга повторил твою же реакцию! И что же я должен был делать, просто стоять и смотреть, как ты гаснешь у меня на глазах?! — тоны поднимались всё выше, руки сцеплялись не по-детски, не далеко и до драки, и плевать, что речи, вроде, не враждебные.       — Глаза?! Тогда стоит спросить тебя, любишь ли ты меня ещё! — Антона очень хотелось ударить, дни бездействия и размышлений не прошли даром, по крайней мере, накопленная энергия сама стремилась выйти наружу.       Однако пока обходилось только грубым сжатием кулаков, до дрожи изводящих парня. Он же поклялся никому не мешать.       — Я... Нет, я просто... — Шаст сделал шаг назад, прогибаясь под натиском коллеги.       Просто ли так волновался, зачем бился, от чего реакция, эмоции? Он же не такой актëр, как этот самодостаточный молодой человек, явно неспроста бросается таким всплеском настроений... Не могло, конечно, всё пройти бесследно, но он же долго думал, оценивал будущее, решил, что пора кончать... Или и это вышло слишком импульсивно, резко?.. Детский каприз, прогнувшийся под страхом осуждения родителей, друзей, страны? Страх потерять работу, славу, деньги?.. Терять... Терять прикосновения, тепло, улыбки, прогулки... Они же не только шатались по магазинам и паркам, сколько городов посетили, сколько нового открыли, сколько удивительного повидали, сколько тайного раскрыли в первых отношениях со своим полом... Если описывать все их свидания, то вышла бы чрезвычайно толстенная книга, прочитать которую за раз попросту невозможно, не говоря уже о чувствах и эмоциях, что были пережиты вместе с ней... Не терять всё это... Не терять... его.       — Разберись сначала в себе, а уж потом и мне предъявляй, — Арсений развернулся, ощущая, как что-то крайне хрупкое треснуло внутри, — Не... люблю...       В сердцах обоих раздался звонкий треск разбившегося стекла. Почему, зачем, снова... Чтобы сохранить Антона? Чтобы не лишиться работы с ним, чтобы дать ему волю, выпустить на свободу, подтолкнуть к действиям? Его ждёт светлое будущее, полное и счастливых отношений, и милых девушек, и популярных проектов. Так и время появляется, и переживаний меньше, верно?.. Лучше... Для всех...       Шастун замер, не поднимая взгляда. Он же сам спровадил своего парня, сам бросил его, так чего метаться? Вернуть всё или... С каких пор мужская гордость выше чувств? Бросил, бросил... Да, бросил, значит не будет возвращаться, сам сказал, что чувств нет, неужели теперь стыдно, что же это, роль манипулятора? Не поддаваться. То, что разбилось внутри, было просто остатками гнилого прошлого, не более, да и Арс тоже подтвердил, что отныне... Не любит...       В груди противно сжалось. Предложить взять перерыв было слишком сложно? Настолько недостижимо просто поговорить? Рассказать о переживаниях по поводу карьеры, поделиться страхом осуждения, признаться, что не хочешь уходить, что вечность готов провести в тёплых объятьях Попова, что можешь без остановок наблюдать за его трюками, смеяться с шуток, гулять по проспектам в ливень?! Как много он способен упустить под посторонним гнётом, сколько утаит, боясь остаться в одиночестве?! С любимым человеком... Нужно же и в огонь, и в лёд, и против всего мира, забив на гнев родителей или продюсеров, даже если это и значит оказаться безработным, разве не так? Реальность принимать не хотелось, как и верить в очевидную чушь, ведь теперь уже слишком поздно, он сам... Во всём виноват...       — Прости... — Антон, наконец, выдавил из себя извинения, чувствуя, как глаза заплывают слезами, — Этого больше не повторится...       Пришлось повесить на чувства замок, надеясь, что он никогда не слетит. Разрушил мир, идиллию, которую не вернуть.       — Тогда до встречи... — больно, противно от себя же, говорить, уходить, ничего не делать, пока солнце плачет...       Арс ушёл, по-актёрски до последнего скрывая горечь.       Нет, нет, встать и идти, догнать его, схватить за руку, кинуться в родные, любимые руки, так близко, пока ещё... Он ведь пока ещё так близко!..       Теперь точно улажено всё навсегда. Никто не мог точно ответить, нужен ли был им этот диалог, вернётся ли когда-нибудь обычная череда дней в прежнее русло, утихнет ли печаль от осознания вновь разгоревшихся желаний, пока в партнёре нет и капли былой любви. Сказано — кончено.       Отныне у них дороги разные, и чувствам в их жизни места нет. Остаётся только губить в себе надежды, из раза в раз повторяя одно и то же.       «Я не влюблён в него.»       «Я не влюблён в него.»       Со временем тело привыкнет, поверит в убеждения мозга. Терпеть, превозмогать, всё пройдёт...       И она оба будут скрывать боль внутри, остерегаясь сделать шаг навстречу. Страх — опаснейший враг, он сковывает движения и туманит голову. А мужская гордость ещё опаснее.       Антон, тихо всхлипнув, протёр глаза рукавом толстовки и развернулся, сделав первый шаг, только в противоположную сторону, всё сильнее отдаляясь от Арсения.       И никто из них не обернётся, никто не схватит ускользающую алую нить, связывающую их.       И двойная ложь обернётся трагедией.

...Однажды Богиня изничтожила мир,

Оставив в живых одного человека,

Тот мигом ужасом гнева заплыл,

И сжëг вечный сад святого завета.

Богиня от горя обрушила шторм,

И вновь прилетела месть человека,

Оба погибли в среде вечных ссор,

Так на любовь не дождавшись ответа.