Не все герои носят плащи

В пятницу Тэхен — редкий случай — приходит на работу вовремя. Оставляет на столе Чонгука сверток и сразу с головой погружается в работу. Перед ним плывут цифры и коды, он хмурит брови и теребит мочку уха время от времени. У Чонгука все утро гудела голова, сейчас ему лучше, на сверток он смотрит странно, открывает его только к обеду, а потом в туалете откровенно тупит с этим галстуком. Он ведь не завязан! И как он должен это делать одной рукой? Программировать проще! — Я же говорил, что утром ты мне будешь нужен, — мрачно отчитывает Тэхен после обеда. — Ты слышал о такой штуке, как сроки? — Я здесь с самого утра, — Чонгук так и не справился с галстуком, а теперь тот просто лежит у него на столе. — Сижу прямо здесь, рядом с вами. И разве я сорвал какие-то сроки? — Ты думаешь, я вижу что-то, когда работаю? — скалится Тэхен, но заставляет себя не смотреть волком. — Ладно, проехали. Сейчас уже поздно звонить. Что, — он кивает на галстук, — не понравился? Чонгук вздыхает, взглянув в ту же сторону. Красивый галстук, необычный, сразу видно, кто его принес. Если бы Тэхен не обещал его принести, Чонгук бы все равно догадался, от кого сверток. — Я не могу его завязать сам, — вдруг прямо говорит он. Но почему это «вдруг». Чонгук и прямота — вещи почти неразделимые. По скулам Тэхена разливаются яркие пятна румянца. — Извини, я не подумал… «А как Чонгук завязывал галстук в первый раз? Ему кто-то помогал?» — Тэхен берёт яркий шелк в руки. Обвивает вокруг шеи и быстро завязывает двойным виндзорским узлом, поправляет воротник рубашки. — Вот так. Чонгук едва дышит, пока Тэхен так близко. — Я зарабатываю себе на новую руку. Это временная беспомощность, — отвечает он скороговоркой и готов зажмуриться после, ну куда его опять несет! — Спасибо, — и отводит взгляд. Тэхен отступает на шаг. — Думаю, ты заработаешь, — он кивает в такт своим словам. — Учитывая, как ты вчера вставал, ты упрямый. — Это правда, — соглашается Чонгук. Чимин ему часто такое говорит, да и говорить-то необязательно. — А еще я хочу проколоть себе бровь. Ну и глупый, когда внутри столько эмоций, мозги отключаются напрочь. Тэхен отступает еще на шаг, садится за свой стол и там обретает желаемое равновесие. — Если твое упрямство можно как-то привязать к рабочему процессу, то бровь — точно мимо. Давай о работе. — Так вы не знаете, какой пункт после брови, — Чонгук смешливо фыркает и подъезжает поближе к чужому столу, схватив со своего папку, что лежит там с утра. — Впрочем, к работе это тоже не привяжешь. Ну, почти. Простите, больше не отвлекаюсь. И еще раз спасибо за галстук. Мне правда нравится. И простите, да… Все, я молчу. Он для верности показывает, будто закрывает себе рот на «молнию». — И знать не хочу, — Тэхен фыркает. — Лучше молчи! Он хочет сказать «молчаливым ты мне нравишься больше», но это не будет правдой. Да, молчаливый Чонгук удобнее, с ним проще работать, но то, что происходит сейчас, нравится Тэхену намного больше. — Кстати, — последнее, прежде чем они начнут, — тебе не надоело звать меня на «вы»? Я старше на года полтора, не больше. — Но вы же сонбэ, — Чонгук отчего-то широко улыбается. — Я и к директору на работе так обращаюсь, на «вы», хотя дома… — и тут же перестает, потому что закрывай рот, не закрывай, а сболтнуть лишнего он умудрился. — Как угодно, — прохладно говорит Тэхен. — Ладно, десять минут на кофе — и работаем. Он сбегает на крышу, там просит у кого-то сигарету — это первая с двадцати лет! — и, кашляя, курит. Почему-то это и близко не так приятно, как просто вдыхать дым. Что ж, это многое объясняет. И то, как Чонгук здесь оказался, и почему шеф за ним присматривает. И почему вчера он пришел на корпоратив. До этого всю осень не появлялся, а тут пришел. Тэхен с силой тянет себя за волосы. Вот и хорошо, что все понятно. Он постарается поменьше запугивать Чонгука и всем будет хорошо. Тот наберется опыта, они сдадут отличный проект, шеф будет доволен. Тэхен вспоминает следы на шее Юнги и вонзает ногти в ладонь. Хороший котик… Ему такие не светят. Чонгук провожает его расширяющимися глазами, но в этот раз он знает, что сказал не так. Возможно, стоит объясниться. Или перед этим переговорить с Юнги? Но сегодня шефа в офисе не видно, не обсуждать же такие вещи по телефону. Придется ждать до вечера или до завтра. Мрачному лицу Чонгука не идет его новый «веселенький» галстук. Тэхен возвращается не через десять минут, а почти через полчаса — сначала долго отмывает руки от табачного запаха, потом пьет, наконец, свой кофе. Возвращается, натянуто улыбаясь. — Давай сейчас хорошенько поработаем, чтобы вовремя уйти домой на выходные, — предлагает он. — Я хочу закончить эту стадию сегодня. Чонгук кивает, изо всех сил концентрируясь только на деле и ни на чем другом. На следующий день, когда они едут к родителям, он оброняет по пути, словно невзначай: — Юнги, я вчера сказал то, чего не следовало… Что дома мы общаемся на «ты». — Почему я не удивлен? — косится на парня, стараясь не отвлекаться от дороги, Чимин с Каштаном сидит сзади, все как обычно. — Кому ты это сказал? Дай угадаю — Тэхену? — Именно, — Чонгук вздыхает, отворачиваясь к окну. — Надеюсь, меня за это не уволят? Юнги смотрит в зеркало, находит там Чимина и фыркает. — Тэхен не из болтливых. Я с ним сам поговорю. Чонгук и так не в лучшем настроении, а новость о болезни отца разбивает все остатки светлого и замечательного. Чонгук злится. И на болезнь, и на брата, который так долго от него это скрывал, и на отца тоже. И на мать, которая пытается всех успокоить и уверить, что все будет хорошо. Чонгук никогда не курил, но сейчас начал бы, после тяжелого разговора с семьей у него трясутся руки. Точнее — рука. Он выезжает из столовой и сворачивает к своей бывшей комнате, там пусто и почти ничего нет, все самое необходимое он забрал, осталась только мебель. Но кровать — это все, что ему сейчас нужно, даже если она не заправлена. Чонгук подтягивается к ней на руке и укладывается, завернувшись в покрывало, как в кокон. Вставать не хочется никуда. Чтобы кто-то из семьи видел его слезы или пытался успокоить — тоже. Чимин поднимается к себе, держа Юнги за руку. Он единственный человек в семье, который был готов к происходящему и которому — как бы абсурдно это ни звучало — становится немного легче. Словно знание, разделенное на всех, давит на его плечи чуть-чуть меньше. И дело не в чувстве ответственности, а в том, что Чимин не привык врать своим родным; отцовские секреты все это время давили на него невыносимой тяжестью. Теперь он может выразить свое беспокойство и тревогу, а не делать вид, что все хорошо перед лицом самых близких людей. И еще одна мысль его немного согревает — ни у кого из семьи не возникло сомнений в праве Юнги присутствовать при этом разговоре, обнимая Чимина за плечи. Чимин бросает обеспокоенный взгляд на дверь комнаты брата, но не пробует стучать или заглядывать. — Ему надо побыть одному, — если бы брат хотел утешительных слов или объятий, он бы остался. Чимин прекрасно помнит себя в тот день, когда узнал — разве он хотел видеть кого-то из семьи? — Я понимаю, — Юнги обнимает его крепче уже за закрытой дверью. Он мог бы говорить, что все будет хорошо, но он не знает, как оно будет, честно не знает. Чонгук просыпается глубокой ночью, весь дом уже спит, ему оставили ужин, но аппетита нет. Он не знает, когда операция, точной даты ему не сказали, но уверен, что завтра не будет никаких торговых центров и костюмов, он не хочет никуда. Да и зачем ему костюмы, ему нужна рука. Если они с братом останутся без отца, ему обязательно нужна рука, сейчас она важнее, чем раньше. Он ходит на занятия в центр, где заново учится ходить, но прогресс слишком медленный, Чонгук злится на свои ноги, которые ослабли за пару месяцев и теперь плохо держат его. Ноги ему нужны такие же крепкие, как до аварии. А еще ему нужна работа, он должен делать ее идеально, чтобы быстрее расти, больше зарабатывать… Чонгук посреди ночи выбирается в гараж, где стоит его старая беговая дорожка. Нужно только встать на нее, а дальше — держаться рукой за перекладину и поставить самую низкую скорость. Он должен скорее стать нормальным, он считает, что чрезмерное усилие ему в этом поможет. Он мечтает, чтобы семья с утра проснулась и порадовалась его успехам. Но ноги плохо слушаются, ходить — трудно, а большую часть времени Чонгук сидит на этой самой дорожке в полумраке гаража и почти плачет. Отец находит его там, когда спускается ночью на кухню и видит подсветку гаража. Он садится рядом, сгребает сильными руками своего младшего к себе и молча гладит его по спине. — Ну что ты? — неуклюже говорит он. — Чонгук-и… Все-все, успокойся. Они так похожи, отец и сын, что им не нужно что-то долго объяснять друг другу. С тех пор, как Чонгуку исполнилось десять, они не нежничают между собой, ведут мужские разговоры. Но сейчас отец держит его медвежьей хваткой и говорит о том, какой Чонгук у него сильный, какой упрямый, как он шагнул вперед и все обязательно наладится. — Папа! — и Чонгук плачет навзрыд, как никогда еще не плакал. Обнимает отца, вывернувшись к нему и все, что не может сказать словами, все выливает ему в плечо. Они сидят долго, обнимая друг друга, а потом перебираются в дом, в кухню, где отец готовит ему самый мужской завтрак — единственный, который умеет делать хорошо — омлет. — Мы с тобой еще поборемся, — обещает отец. — Нам с тобой есть за кого бороться, — добавляет, глядя на младшего с нескрываемой гордостью: — Ты у меня молодец. — Пап, — Чонгук ест омлет, сил на слезы у него не осталось, но упрямства внутри еще больше. А еще внезапнее — откровенности. — Я хочу, чтобы меня любили. Не только ты, мама или брат. Не только друзья. Хочу, чтобы меня кто-то любил так же, как брат любит Юнги. Как ты любишь маму. Как мама любит тебя. Я сам хочу любить также, чтобы больше никого, чтобы… Чтобы быть уверенным, да, это оно, да, за этого человека я переверну весь мир, я за него встану и закрою собой. Я нуждаюсь в этом, пап… Потому что… Просто нуждаюсь! Он не говорит о том, что отца может не стать, а однажды — и матери, а ему жить дальше, но та любовь, которую они дают им с братом, пусть и другая, не такая как у Юнги с Чимином, но она очень сильная. Одного брата Чонгуку не хватит, чтобы выжить в мире, где он не будет любить или его не будут. — Но сейчас я встаю с трудом. Галстук себе завязать не могу. Работаю в полсилы, голова быстрее, чем тело. Девчонки на меня смотрят, я вижу, но… Ни один нормальный человек не захочет быть со мной, пока я слаб. Так что я не согласен, я не такой и молодец, папа. Поговорим об этом потом, когда я… Действительно почувствую себя таким. Отец нежно треплет его по волосам. Ему есть что возразить на последние слова Чонгука, но он не спорит. — Ты почувствуешь, — он упирается локтями о стол, сложив ладони в замок. — Почувствуешь себя сильным. И полюбишь обязательно. И тебя полюбят, тебя нельзя не любить, Чонгук-и, а когда ты сердце откроешь — никто не устоит. И тогда ты и встанешь, и побежишь, и плясать будешь, и горы перевернешь. Потому что это очень большая сила. Если бы не вы все, моя семья, я бы никогда ничего не добился в жизни. Когда есть, что терять, человек становится сильнее. Чонгук смотрит на него, отложив приборы, потом подъезжает поближе и берет за руку. Сильно берет, будто они уже борются. — Забери и мою силу, забери. Сейчас она нужна тебе, а со мной потом разберемся. Забери и не отказывайся. Чувствуешь, сколько ее? Рука у него уже крепкая, не так, как раньше, но какого-нибудь Чимина в одной руке он скоро с лёгкостью поднимет. — Ты должен увидеть, как я побегу, — Чонгук упрямо сжимает зубы. — Ты слышишь меня? Отец с силой жмурит глаза, не давая пролиться слезам. Как он гордится своим мальчиком! Какие же они у него оба взрослые, сильные, надежные. Совсем разные, но оба — его плоть и кровь, его воспитание. Его счастье. — Я слышу, — уверенно говорит он. — Я увижу, обещаю. И еще… Ты не хочешь домой перебраться на какое-то время? Маме одной совсем тоскливо будет. — Я переберусь, Каштану очень нравятся ее цветы, — Чонгук старается улыбнуться. В воскресенье Чонгуку не до костюмов, он весь день проводит с семьей, помогает отцу собираться в больницу, а в понедельник его туда отвозят. Чонгук не просит у Юнги выходной, тот сам говорит: «Чтобы я тебя завтра в офисе не видел!». Сам Юнги на работу едет, у него есть дела, которые сложно отложить. Помимо этого, есть один важный разговор, поэтому шеф вызывает Тэхена в кабинет прямо с утра, как только тот появляется на работе. — Доброе утро. Чонгука сегодня не будет, по семейным обстоятельствам. Я дал ему выходной, — начинает он. Тэхен только головой кивает. Как можно произносить столь очевидную ложь — утро понедельника не может быть добрым по умолчанию. — Я понял, — говорит он. — Только сегодня? Завтра я могу на него рассчитывать или самому разбираться? — Да, завтра он приедет. На неделе может быть еще дам ему день, там посмотрим. Юнги не хочет думать о том, что может понадобиться больше. — И еще, Тэхен, — он складывает руки на столе. — Чонгук сказал тебе кое-что… Подозреваю, что ты его не так понял. Мы и правда видимся дома, потому что я встречаюсь с его старшим братом. Только не нужно об этом распространяться, это все-таки личное. Тэхен хочет перебить, пусть и совсем невежливо, сказать, что это не его дело, а в чужие дела он не лезет. А потом улыбка сама напрашивается. У Чонгука есть старший брат? Но отвечает он без тени улыбки, очень серьезно. — Шеф, вы не должны мне ничего объяснять. Я не собираюсь ни с кем обсуждать вашу личную жизнь, — только в глазах озорные искорки. — Я только рад, что эта личная жизнь у вас есть. — Познакомлю вас как-нибудь, — хмыкает Юнги. — Все, можешь идти. И сам еле сдерживает улыбку.