r i p (return if possible)

      Мартин трахался с шестнадцати лет. Всё это время это никогда не было о любви. Будто он никогда никого не любил. Любил трахаться. И любил Андреса. Любил представлять, как они трахаются, но не более.       После того, как Андрес погиб, ему показалось, трахаться он разлюбил, потому что в этом теперь не было никакого смысла. Все фантазии заканчивались одинаково: его убивают и он попадает в ад за содомию.       После того, как за ним пришёл Серхио, ему показалось, что-то произошло. Он собирал вещи, но это казалось сном, слишком прекрасным, чтобы быть правдой. В машине он пытался смотреть в окна, но всё сливалось в сплошную темноту с огоньками, душную и нереальную. Серхио сидел с ним рядом, но в машине был и третий, кто пока что ничего не сказал, и чьего лица он пока не видел. Это не напрягало, просто было интересно, и он бы обязательно о чём-нибудь поболтал с незнакомцем, но ужасно клонило в сон.       Наконец, он закрыл глаза, а его тело продолжили везти в темноту.       Очнулся он уже в монастыре, в своей комнате. Будто ничего и не изменилось за три года. Он даже нашёл несколько листочков с напоминаниями для себя и Андреса: там были рисунки, просто почеркушки, которые он решил сохранить на память о бессонных ночах и днях, когда не хотелось ни есть, ни пить — только мечтать и думать. Там были и надписи, но он не мог их разобрать, наверное, размылись от влаги и времени.       Он вышел на обед. Или ужин. Или завтрак. Часы на руке показывали примерно тоже время, в которое в его жизнь ворвался Серхио. Значит, всё-таки ужин. Однако голода он не чувствовал. Скорее, хотелось утолить голод социальный. Мартин блуждал по территории монастыря, чтобы найти хоть кого-нибудь. Коридоры были тихими и тёмными, бесконечными. Лучше бы поскорее найти Серхио, потому что уж очень много хотелось ему сказать. Не чего-то неприятного, просто нормально поговорить с ним. Рассказать, как он себя чувствовал все те годы, которые провёл в одиночестве. Поплакать. Может, теперь этот лицемер его хотя бы немного понял. Но вместо этого столкнулся со здоровенным сербом. В принципе, тоже было неплохо, он смотрел на него снизу вверх и думал об одном.       И начал медленно к нему подбирался, медленно, но очень прямо, срезая все углы и закрывая глаза на то, что могли подумать другие: дрессировка медведей? — пофиг, почему бы и да. Тем более, лица и голоса вокруг были всего лишь шумом и месивом едва различимых линий, так какое ему до них дело?       Голос здоровяка, его руки — единственное, что имело значение. И, будто бы, существовало на самом деле. Особенно на запястьях и шее.       Очень тёплые и приятные руки. Шершавые.       Ночью Италия не отличалась от других стран. Палермо не отличался от других городов. Профессор попросил поехать с ним ради какого-то важного дела. Мирко знает, что он не самый умный, он — всего лишь большой и сильный. Наверное, намечалось что-то опасное.       Профессор сидел за рулём и невероятно сильно нервничал. Они ехали туда, где света почти не было. Может, потому он его с собой и взял. Может. Но когда они оказались на месте, приказал не уходить далеко от машины и ждать. Ну, ему-то что, он всю жизнь выполняет приказы. Живёт от приказа до приказа.       Он вышел из машины и сделал глубокий вдох, наслаждаясь тишиной. Звёздами. Уютом квартир, в которых горел свет, в которых на подоконниках стояли цветы. Мечтал ли он о чём-то таком? Да, мечтал. Но он верил, что сможет получить это, как только поможет спасти Рио. Всего лишь.       Нового плана он не знал, никто, наверное, кроме Лиссабон, не знал. Однако он ждать умел. Умел терпеть. Умел быстро реагировать.       Профессор вернулся, ничего не сказал, и они стали ждать вместе. В тишине и спокойствии. Конечно, о многом его хотелось расспросить, но раз они остались здесь ждать, значит, скоро он всё узнает сам. Профессор нервно и часто смотрел на часы. Мирко посмотрел на свои: почти полтора часа прошло. Ему, чтобы собраться, понадобилось примерно полчаса. Может, час тому, кто собирает вещи из дома, в котором жил долгие годы. Но не полтора же часа. Видимо, Профессор подумал о том же, подождал ещё десять минут и направился обратно в дом. А он ждал дальше.       И сейчас уже было как-то тревожно. Если Профессор нервничал, тогда всё действительно было сложно. И плохо. И реально стоило начинать переживать. Стоило.       Когда Профессор в панике выбежал к нему, слова были не нужны, чтобы он сорвался с места и направился туда, где что-то произошло. И плевать, что. Он всю жизнь из одной войны в другую попадает, его ничто не напугает, не удивит. Он готов ко всему.       В ванне лежал мужчина. Очень бледный. Крови нигде видно не было, газом не пахло, значит, таблетки. Передозировка. Первое, что приходило на ум — вызвать рвоту, как при любых отравлениях. — Он без сознания, — раздался над ухом голос Профессора, немного дрожащий, — нужно вытащить его и уложить на бок. Вытащи его, я пока расчищу место.       Тот казался тяжёлым, потому что тела без сознания всегда тяжелее, чем живые и здоровые. И морально тяжелее тоже. Гораздо тяжелее. — Мы должны отвезти его в больницу. — Нельзя. — И что нам тогда делать? Он же может умереть.       Он смотрел, как Профессор искал банку из-под таблеток. А сам сел на полу рядом с незнакомцем и ждал. Разбилось стекло. Профессор пнул какую-то бутылку и бессильно опустился на стул. — Не знаю. Я не знаю. Хельсинки, можешь остаться с ним? Я… Я пока. Пока поищу врача.       Он кивнул. Одна голова хорошо, а умная голова и специалист — лучше. Но на самом деле, думать тут было нечего, кроме как везти его в больницу. Хотя, да, если им было никак без этого человека, значит, с больницей у них будут проблемы. Он тоже преступник. — Присмотри за ним, — еле как повторил он, — пожалуйста.       Отказаться он не мог. Осталось закрыть дверь и взять себя в руки. Ситуация напоминала ту, с братом. Нельзя думать о том, чтобы избавить его от страданий. И чтобы и дальше об этом не думать, он проверил пульс. И на руке, и на шее — очень слабый. На прикосновения тот никак не реагировал.       Тишина сводила с ума. Мирко смотрел на гитару в углу, на пластинки и старомодный проигрыватель. На пустые бутылки на всех поверхностях. Тишина была чужда этому месту.       Наверное, он сделал это больше для себя, чем для незнакомца. Под ногами хрустнуло стекло. Он опустился на колено. — Мы с тобой не знакомы, но. Мне сказали о тебе позаботиться. Так вот. Знаешь, как говорят, только другой мужчина может действительно хорошо позаботиться о мужчине. А ты, — Мирко грустно усмехнулся, — очень красивый. Ты ведь на гитаре играешь, мы бы могли сыграть что-нибудь вместе. Стать товарищами. Друзьями. Ну, знаешь.