r i p (return if possible)

      Он пытался вспомнить, было ли ему когда-либо больнее, чем сейчас? Душевно, наверное, было. Но не физически. С физической болью в жизни он почти не сталкивался, сравнивать не с чем, поэтому стекло в глазах ощущалось, как стекло в глазах. Безумно больно. Но хуже было от осознания, что с этого самого момента, план, его план, начал разваливаться, покрываться трещинами и ломаться. Хотелось куда-нибудь деться от этой боли. Даже после того, как вкололи обезболивающее, легче не стало — должно пройти какое-то время, чтобы оно начало действовать. И было невероятно больно. И отключаться было нельзя. Нельзя было дальше лежать и орать. Всё самое весёлое только начиналось — его глаза подождут.       Ориентироваться только на слух для него не впервой — впервой в Банке Испании посреди самого громкого ограбления за всю историю страны.       Он слышал слова, но когда рядом было более двух человек, они теряли смысл, становились потоком, и он терялся. Однако один голос среди всех звучал всегда особенно ярко. Что бы ни говорил. Неважно насколько далеко был. Всегда. — Я позабочусь о… — Ага, удачи тебе с этим. - Неважно, о чём заботиться. Он просто хотел, чтобы всё побыстрее кончилось.       И прикосновение. Тёплое, живое, к плечу. Растеклось по руке.       Но он не видел ничего вокруг. Либо темнота, либо свет, из-за которого не было видно вообще ничего. И тошнило. Наверное, из-за волнения и обезболивающего. И из-за того, что он давно не ел. Голова кружилась, мозг плохо работал, паника ухватила его и вела за собой. Он же инженер, а не предсказатель! Может только догадываться. Например, он не знает наверняка, что может произойти, а что нет. Но знает, что если сейчас с Управляющим что-то случится, они в жопе, и это может произойти. Например, он понимал, что темнота существует только перед глазами, вокруг него мир по-прежнему существует, и если он сделает шаг в любую из сторон, то не провалится туда, откуда не выбраться.       Но всё обошлось.       Женская рука легла на его локоть и сжала, очень хищная, но безразличная, и молча повела его обратно к лифту. Мгновения, проведённые в лифте, казались чёртовой вечностью. А затем он вновь оказался в знакомых руках. — Здесь Стокгольм, — мягко произнёс Хельсинки, — идём, надо позаботиться о твоих глазах. Лежи спокойно. Нужно избавиться от стекла.       Мартин, честное слово, хотел как-то пошло пошутить, но из-за боли и паники не мог ничего сообразить, поэтому промолчал.       Его пальцы оказались в незнакомой мягкой руке, она их поглаживала — очень странно, по-матерински как-то. И Хельсинки, судя по дыханию, склонился над ним, снял бинт и, это было вообще необязательно, погладил его по волосам.       Где-то через час Профессор вернулся с незнакомой девушкой. Та быстро надела одноразовые перчатки и села перед незнакомцем. Насильно открыла ему глаза и проверила их фонариком — зрачки не реагировали на свет. Проверила пульс. — Что он принял, сколько и как давно? — Не знаю. Я искал упаковку, но без толку. — Хреново. Но. Он жив. Просто в коме. Похоже. — Через сколько хоть что-то станет ясно? — Без понятия. Но я бы подумала о том, чтобы сделать капельницу. Ну, диализ там. Или ещё что-нибудь. Не смотрите на меня так, — она нахмурилась, — меня отчислили на третьем курсе.       Профессор отвёл её в сторону, и они о чём-то говорили. А Мирко продолжал сидеть рядом с неизвестным. Держал его за руку, будто тот был в сознании и очень переживал из-за плохих новостей, которые только что услышал.       Наутро приехала Стокгольм. Она села с ним рядом и тоже посмотрела на неизвестного. — Профессор сказал называть его Палермо. Чтобы было удобнее. Можешь поспать. Я побуду с ним. — Спасибо, — произнёс он.       Но спать не пошёл. После туалета он помыл руки и решил нормально осмотреться. Что это за квартира, что это за человек, какой он.       Ну, видимо, хаотичный. Под ботинком хрустнуло стекло и он посмотрел вниз. Что-то разбитое и прозрачное, может, стакан. Или бутылка из-под водки — они обычно тоже прозрачные. — Нужно избавиться от стекла, — тяжело произнёс он, — а то так и покалечиться можно.       Стокгольм кивнула.       Он начал собирать бутылки в одну кучу: джин, водка, вино, виски. Тёмные, зелёные, матовые, блестящие, прозрачные. Все пустые. Грустно это было. Чёрт, да он за всю свою тяжёлую жизнь примерно столько же выпил. Найроби научила его веселиться без алкоголя. Если Палермо придёт в себя, он и его научит. — Как думаешь, он проснётся? — Хотелось бы. — Профессор сказал, он знает о плане очень много. Знал. И если он не очнётся завтра, мы будем всё тут обыскивать.       Звучало ни капли не обнадёживающе. — Проснись, пожалуйста, — тихо попросил он Палермо, когда Стокгольм отошла сделать себе кофе, — мне бы не хотелось рыться в твоих вещах без твоего разрешения. Это, ну, неправильно как-то.