r i p (return if possible)

      Штурм Банка начался.       Сдаваться никто не стал, хотя ткани на пару белых флагов хватило бы. Умирать самому уже перестало быть страшно — страшно стало за другое. За других, точнее. За Стокгольм и Лиссабон, например. Потому что как бы он ни относился к женщинам, будет не по-человечески, если дети останутся без матерей. И не по-человечески, когда дети умирают. Памплона ведь совсем ещё молодой.       До этого ему помогли отвезти Хельсинки в библиотеку, потому что там красиво и по-прежнему было не так много разрушений. Если умирать — то в красивом месте, раз солнечный пляж или сосновый лес они себе позволить не могут.       Заложники были выведены на первый этаж к главному входу, чтобы у них было ещё немного времени, пока полиция и военные освобождают несчастных пострадавших.       Может, они будут первыми, кому придётся умереть. Остальные лишь услышат два выстрела. С двух выстрелов начнётся конец самого захватывающего и величайшего ограбления в истории Испании. — О чём ты думаешь? Прямо сейчас.       Голос Мирко прозвучал рядом. Конечно, он ведь был рядом. Куда он денется. Но голос прозвучал тише обычного. — Обо всём и сразу.       Темнота вокруг них начала смыкаться снова. Может, она поглотит военных? Или поглотит весь Банк, чтобы их смерть была внезапной, мгновенной и безболезненной. — А ты?       Всегда проще вернуть вопрос. Потому что, возможно, тот, кто спросил, в первую очередь хотел, чтобы спросили его. — Я не могу сейчас ни о чём думать. Думаю, что это всё зря. Всё, что было здесь и между нами, всё зря. Разве так всё должно кончиться? — Иного уже не будет.       Они смотрели друг на друга. У Палермо начала болеть голова, словно что-то сжимало её. Болели глаза. В теле ощущалось что-то, похожее на тошноту.       И мир вокруг окончательно провалился в темноту.       Не стало ничего. — Идём, Хельсинки, — приказал голос, очень похожий на голос Серхио, сверху. Словно голос некого божества, которым тот себя порой мнил.       И Мирко был поглощён темнотой тоже. Мартин остался абсолютно один. Может, так даже было лучше, потому что он бы не выдержал ещё одного драматичного прощания с долгими речами о дружбе, любви и прочем дерьме.       К тому же, он всё равно не знал, что говорить на прощание. Сказать, что влюбился в него? В то, какой он добрый, понимающий, сильный. Рассказать идиотский анекдот? Свести всё к сексу, как обычно? Или показать, что он — всего лишь человек, ему тоже страшно, тоже грустно.       Стало тихо. До этого момента он не замечал, что до того, как темнота захватила всё, были звуки — голоса, дыхание. Тишина была омерзительной и пугающей.       Заставляющей ждать, думать о том, что у него ещё могут забрать?       Он видел себя, свои руки, грязный тёмно-красный комбинезон, но не видел ничего вокруг и не слышал — забирать больше было нечего. Разве что самому исчезнуть.       Он лёг и закрыл глаза, хотя смысла в этом было не очень много.       И что теперь будет? Он начинал считать, чтобы хоть как-то ориентироваться во времени, но сбивался и начинал заново. А затем сбился, сколько раз сбивался. Но ему казалось, прошло по меньшей мере несколько часов. Вот бы Мирко был рядом — его голос наверняка сделал темноту менее невыносимой. Он бы всё отдал, всё, что у него до сих пор осталось, чтобы здоровяк снова был рядом.       Неужели, так выглядел Ад?       И едва он об этом подумал, раздался громкий звук, похожий на гром, но откуда под землёй небо? Да и едва ли в Аду есть двери, чтобы ими так бесчеловечно громко хлопать…       Ему было всё равно на шум — он торопился.       Он не мог просто так оставить Палермо. Никакой мистики, тот не привязал его к себе каким-то образом, это он сам. Такой вот он человек, не может просто так бросить того, кто ему не безразличен. Да, он не бросает его на смерть, но.       Мирко не мог уйти просто так — точка.       Но что он мог сделать в этой ситуации? В сказке спящую красавицу принц разбудил поцелуем, но Найроби его научила — это неправильно. Поцелуй будет только тогда, когда Палермо будет в сознании и согласен. Тогда что?       Уже у самой машины он вспомнил об одной мелочи — значение эта вещь имела большое, но размером была крошечного, особенно в его-то ручищах. Золотой крестик. Да, он не знал, верил ли Палермо в Бога, но это не имело значения, потому что он верил.       Чтобы вернуться, пришлось солгать Профессору, что он кое-что забыл, и нужно срочно вернуться. Прежде, чем он сам что-то ответил, Лиссабон кивнула, будто поняла, что ничего он не забыл — она же, всё-таки, коп.       За две или три минуты, что его не было в квартире, ничего не изменилось.       Мирко сел на своё привычное место рядом с Палермо. Снял крестик с шеи и осторожно надел его на шею Палермо. — Я не знаю, веришь ли ты, но. Вот. Я оставлю это тебе. Надеюсь, ты придёшь в себя, а я переживу ограбление Банка. И мы однажды сможем встретиться, оба будем в порядке. И сможем поболтать, только в этот раз говорить будешь ты, а я уже всё рассказал. Ладно. Мне пора. Пожалуйста, будь в порядке.       Он взял Палермо за руку на прощание. Как брал его не один раз. Брал просто так. Брал, чтобы проверить пульс. Брал, чтобы вести иглу капельницы. Брал, чтобы утешить его на тот случай, если он что-то чувствовал, чтобы во сне он не чувствовал себя одиноко.       Только сейчас ему показалось, что он не просто пальцы Палермо шевельнулись. На всякий случай, он убрал руку. И пальцы дрогнули.       Мирко поднял взгляд. Палермо смотрел на него — а глаза яркие-яркие, безумно красивые.