r i p (return if possible)

— Профессор не жертвует собой ради нас, — заявила Лиссабон.       Это решение далось ей не просто. — Мы все знали, что так может произойти и были к этому готовы. — Поддержал её Мартин, — больше мы ничего сделать не сможем. Единственное, что в нашей власти — выбрать то, как нас убьют. Будем ли мы стрелять первыми, будем ли мы стрелять в ответ. Встретим их у входа, или будем прятаться до последнего, чтобы провести последние секунды с теми, кого мы любим и кто нам дорог, — он нарочно не посмотрел на Хельсинки, — решение не должно быть коллективным. И итог для нас один — из Банка никто не выйдет.       Даже Денвер, который после слов Лиссабон точно собирался что-то сказать, передумал и опустил голову. Богота криво ухмылялся, а Памплона испуганно на него смотрел. Стокгольм отошла к стене и села на пол. — В кабинете управляющего есть ручки и бумага, если кто-то хочет что-нибудь сообщить своим детям или родным.       Его это не касалось. Единственное, о чём он бы попросил, это похоронить его рядом с Андресом. Почему же не рядом с Мирко? А почему бы и нет. В конце концов, тот был рядом, когда они вступили на этот путь, хотя элегантность и острый ум не были его сильными сторонами, он поддерживал, он был с ним. Что ж, если ад реален, то они там будут вместе.       Когда до смерти оставались считанные часы, ему стало действительно страшно умирать. Как же глупо было всё, что он делал. Вообще всё. А в особенности — представлять, что они с Мирко могут выбраться живыми и остаться вместе. Заботиться друг о друге. Жить обычной жизнью, иметь как-нибудь нормальную работу. Смотреть фильмы и глупые шоу вечерами, слушать музыку, готовить. Да, это было очень глупо с его стороны, ведь он ни на секунду не переставал любить Андреса. Он бы постоянно об этом думал, сравнивал, плакал ночами, думал о самоубийстве, идеализировал покойника, и в итоге испортил жизнь не только себе, но и Мирко. Может, даже хорошо, что их сейчас переубивают. Надо будет постараться выстрелить в военного первым, чтобы те точно выстрелили на поражение. — Вот мы и остались вдвоём, -прошептал Мирко, — ты как? — Лучше не бывает. А ты? Нога ещё болит? — Я в порядке. За мою ногу можешь не переживать, скоро болеть перестанет, — он печально улыбнулся, — Палермо? — Чего? — Можешь ответить на один вопрос? Честно. — Какой вопрос? Скольких медведей я выдрессировал? — ему кажется, чем менее серьёзный сейчас будет разговор, тем легче пройдёт время. — Ты предполагал, что всё так будет? — Нет. При всех переменных золото было бы у нас. Я рассматривал ситуацию, где придётся идти на жертвы, оставлять кого-то. Где мы не успеем закончить вовремя. Погибнем из-за внезапной атаки. Я правда не думал, что всё так будет. Никто об этом не думал. Если тебе от этого легче. — Нет. Разве что совсем немного. Вы не вели нас на верную смерть. Да я уже и не против умереть. Что мне делать с ногой? Доживать свои дни бесполезным немощным калекой? — Не говори так. Всё было бы в порядке. Если бы ты позволил остаться с тобой, я бы о тебе заботился.       Мирко покачал головой. — Несколько бы тебя хватило? Год? Несколько дней? — В прошлый раз меня хватило на десять лет. Хватило бы и дальше, если бы я не облажался. Так что.       Они смотрели друг на друга и неловко молчали. Тишина была невыносимой, настолько невыносимой, что от неё в ушах звенело.       Мартин подошёл к Мирко, чтобы, честно? Он не помнил, зачем. А тот притянул его к себе. Обнял на прощание, прижал к себе крепко, заковал в настоящие медвежьи объятия. Горячие, тесные, бесконечные. Из них не выбраться. Ну и не надо.       Совсем рядом раздались громкие шаги — вот оно.       Утро не было каким-то особенным. Оно было серым, душным и тихим. Ничего не изменилось. Признаться, он надеялся, что произойдёт что-то нереальное. Как в сериалах, которые любила смотреть Найроби, где в самый последний момент всё становится хорошо и заканчивается счастливо. Более последнего момента уже быть не могло. Значит, ничего уже не изменится. Оставалось только принять то, что ему было не под силу изменить.       Мирко проснулся задолго до того, как должны были прийти Профессор и Лиссабон. Палермо оставался без сознания. Едва дышал.       Как у себя дома, он поставил чайник, чтобы сделать себе кофе, достал из холодильника тарелку с сандвичами, которые вчера ночью оставила Лиссабон. Но есть совсем не хотелось. — Хочешь? — по привычке предложил он Палермо, но тот никак не отреагировал. Мирко уже даже не огорчился. Ну, самую малость, разве что.       Не хотелось верить, что прошла неделя. Не хотелось верить, что совсем скоро придут Профессор и Лиссабон, чтобы в последний раз обыскать квартиру и уничтожить любую информацию о Палермо. Для больницы он станет очередным Джоном Доу.       Лиссабон как-то сказала, с ним всё будет хорошо, если он придёт в себя, потому что, скорее всего, его отправят в реабилитационный центр, Профессор об этом позаботится. Сегодня утром всё закончится, и он снова сможет переживать за тех, кого он хотя бы по-настоящему знает. И Найроби будет рада. И они будут работать над тем, как спасти Рио. А затем его ждёт жизнь его мечты, а эта неделя, которую он провёл бок о бок с едва живым незнакомцем, останется лишь смутным воспоминанием, а через год он и сам не сможет сказать наверняка, было ли это на самом деле.       Но это всё только будет. Пока же его сердце было не на месте. Будто что-то было или будет не так. Нехорошее предчувствие. И оставлять Палермо отчаянно не хотелось. — Ты предполагал, что так будет? — спросил Мирко, садясь напротив своего спящего принца.       И что тебя и спасать не станут, и что ты не умрёшь? Будешь лежать тут, пока за тобой будет просматривать тот, кто совсем тебя не знает. Но кто, чёрт возьми, проникся к тебе симпатией. И не имеет ни малейшего понятия, увидит ли тебя снова. Ты думал хоть о чём-нибудь из этого, когда глотал таблетки?       Мирко сейчас чувствовал сильнейшую обиду. С одной стороны, Палермо не был виноват. А с другой, если бы не он, Мирко бы был в порядке, сладко спал, и волновался лишь о том, как бы им с меньшими потерями вызволить Рио.       Эту неделю он прожил, будто это был целый месяц, жил романтикой, предвкушением, надеждой, и это было нормально — ждать, что получишь что-то взамен, ждать, что это хотя бы было не напрасно. От этого будет польза.       Хотелось плакать от бессилия. Ну не могло ведь так быть! Он не мог не очнуться. Это нечестно, когда план начнётся, а оба его создателя не увидят, как он исполнится. Но что будет ещё хуже — оба его создателя будут мертвы.       В абсолютной тишине услышать шаги двух человек было невероятно просто. Первым вошёл Профессор, коротко поздоровался, ничего не спросил, сразу пошёл к столу и ящикам. Лиссабон тоже ему кивнула и тоже пошла к ящикам. — Мы не вызовем скорую. Будем уходить, оставим дверь приоткрытой. Пусть его найдут. — Если его добьют? — спросил он угрюмо. — Нет. Я проверил тех, кто живёт на этаже, никого опасного. Хельсинки, с ним всё будет нормально. Нам надо идти. Найроби собрала твои вещи. Сегодня мы уезжаем из Италии.       В руках у Профессора были несколько паспортов и ещё какие-то небольшие документы, скорее всего, водительские права. Лиссабон упаковывала ноутбук и телефон. Ему оставалось лишь печально кивнуть. — Идём, Хельсинки.       И подчиниться.